Никто с таким жаром не доказывает свою правдивость, как лжец, свою храбрость – как трус, свою учтивость – как дурно воспитанный человек, свою незапятнанную честь – как подонок.
It had been her experience that the liar was the hottest to defend his veracity, the coward his courage, the ill-bred his gentlemanliness, and the cad his honor.
Маргарет Митчелл
***
Скалл с самого детства следовал за ним и это было чем-то таким обыденным,
правильным, несмотря на все его переполняющее изнутри раздражение, что Реборн даже не заметил в какой именно момент поддался искушению перед такой открытой возможностью.
Возможностью
манипулировать им.
Впрочем заставить того совершать какие-либо интересующие действия он мог и без этой слепой преданности, пускай, чего греха таить, она была весьма приятна, в конце концов у Реборна, такого умного, такого красивого, такого обаятельного
Реборна было все что душе угодно.
Начиная от приглянувшегося пистолета со специальным удостоверением и заканчивая брендовой рубашкой от armani. Он мог позволить себе исполнить любой каприз взбереденный в его голову.
Поэтому у Скалла, глупого, доверчивого, младшего брата попросту не было выбора.
И в начале все было сравнительно невинно, точнее как всегда невинно.
Реборн просил его записывать вместо него конспекты по истории, безмолвно забирал понравившиеся вещи наподобие того же потертого скейта, с которым Скалл чуть ли не спал в обнимку, или ядовито фиолетовой толстовки с пафосными принтами черепов, и вынуждал брать на себя вину за последствия буйных вечеринок в доме, в которой тот, конечно же, не принимал участия из-за малого возраста.
Но после…
После чего?
Может после их первого поцелуя со слизкими слюнями, противными соплями и солеными слезами Скалла, когда он невольно сломал его любимую игрушку? Лицо надоедливого «братика» было настолько противным, что он еще долго щипал того за бок, гневно шипя сквозь стиснутые зубы — «не реви».
Или крупной семейной ссоры насчет его подозрительной подработки в злачных местах города, когда Реборн уступив обычному хладнокровию, повысил голос, уйдя за задний двор курить терпкие сигареты?
Скалл незамедлительно последовал за ним, забавно кашляя от густого дыма и
неприятно переплетя их пальцы в знак бесполезной поддержки. Он смотрел на того сердобольного оболтуса и недовольно осознавал, что гнев в груди постепенно сходит на нет.
Хотя скорее всего, привычная всем повседневная идиллия разрушилась ровно в тот миг, когда одним прекрасным ранним утром они проснулись в одной кровати. Реборн с довольной истомой по всему бодрому телу, а Скалл с ноющей болью в заднице, не уставая бросать на него обиженные взгляды из-под бровей и детские обвинения — «Ты обещал, что будет не больно!».
С тех пор он не стеснялся брать его в самых разных местах, не слушая судорожные жаркие возражения над ухом вяло сопротивляющегося парня. В некотором роде чужие отказы даже подстегивали усилить напор, непроизвольно возбуждая еще больше.
И возможно это было неправильным.
Утягивать в бездну не знающего куда и как идти беспомощного, терявшегося от одного только мимолетного взгляда идиота. Впрочем отвертеться тому от неумолимой гибели в виде собственной персоны Реборн бы попросту не дал, хотя бы потому что тот не имел на это права.
Не имел права говорить «нет» своему хозяину.
Но сказать, что Скалл был его обыкновенной игрушкой, прихотью, что никак не отойдет в сторону, было бы большой ошибкой. Реборн ведь позволял многое, что по сути определенно не давалось другим. К примеру, тот мог обозвать мирно отдыхающего в своем террариуме Леона дохлым и получить за это лишь притворную угрозу смерти от следующего выстрела.
Кроме того, у него никогда не было непримиримых заветов и обетов насчет их отношений, говоря откровенным языком, такой конец был даже ожидаем.
Однако это все равно не отменяло того факта, что иногда его с виду послушный слабый духом брат умел быть довольно навязчивым, чрезмерно навязчивым.
По никому неизвестной причине их отношения были тайной, остерегать которую нужно было лучше порно журналов, небрежно спрятанных под заваленной грудой вещей кровати Скалла.
Он находил это забавным и с удовольствием скрывался с дрожащим парнем за углом какой-нибудь малоизвестной улицы, прижимая к кирпичной стоящей сзади стене, шепча жаркие пошлости на стремительно краснеющее ушко. Крепко сжимал чужие пальцы, прикрываясь абсолютно любым попавшимся предметом. И раздраженно вздыхал, оставаясь в стороне, когда
его собственности признавались в любви очередные глупые дурочки.
Немного, но это начинало выводить из безмятежного равновесия.
Реборн не видел смысла в выстроенном вокруг них фальшивом фасаде.
Это коробило.
Это било по его самолюбию.
Это поистине не-при-ят-но.
Настолько, что сводит спазмом желудок и просыпаются все больше сомнений о чувствах небезызвестного родного брата. А у
него никогда не бывают сомнений, особенно когда дело касалось их отношений.
Реборн задумчиво задается вопросом о том, так ли он важен ли для Скалла и тот дарит незамедлительный ярый ответ, да, конечно, важен.
Но видно недостаточно, раз ты до сих пор молчишь.
Управляться чужими чувствами было привычно, жестко давить на разум любимым делом, а заставлять делать то, что хочется, теперь едва ли возможно.
Скалл, априори, был до боли покорным, эта черта характера зародилась в нем казалось бы с самого рождения и преследовала вплоть до сегодняшних дней. Из-за чего когда тот не следует привычной линии поведения, он немного теряется под данным натиском и дает короткую передышку.
На следующий день они собирают свои вещи в чемодан в тягостном молчании, в таком же молчании недолго гадают над выбором уже заказанных билетов первым рейсом в Рим и останавливаются вечером для разговора с ничего непонимающими родителями.
— Реборн, что это значит? — взволнованно кусает губу его тщедушная мать, взглядом умоляя остановиться. — Ты куда-то уезжаешь?
— Да.
— Но… куда? — глупо моргает она в ответ.
— В Италию, не думаю, что вы захотите связываться со мной после того, что узнаете, — небрежно ведя плечами, он пускает циничный смешок, против воли медля с продолжением ответа. — По правде говоря я…
Слова резко обрывает громкий шум спускавшегося по лестнице Скалла, что томительно медленно приближается к их собравшейся компании и не решаясь поднять взгляд, не устает смотреть вниз.
Без рюкзака, отмечает Реборн, хмурясь от еще не начатой фразы.
Скалл тяжело дышит, до побеления костей сжимает пальцы в кулак и нервно сглатывая, сбиваясь на шепот, выдавливает из себя:
— Н-ничего. Ты ничего не хотел говорить еще, да?
Он недовольно поджимает нижнюю губу и сдерживая нарастающее желание взглянуть в чужие бесстыжие глаза,
покорно размыкает губы:
— Да.
Ничего.
Реборн уходит, не ожидая встретиться вновь.
Скалл остается, с нарастающим ужасом желая увидеть его еще один жалкий раз.
