Согрей меня!

*** Продолжение части: Грустная виолончель Зелёные круги поплыли пред раскосыми глазами девушки, но та, решив упрямо выстоять наплывы приступов, упёрлась локтями в стену. Сегодня тетка Агафья не пришла, и отнюдь не по причине неотложенных дел — девочка это понимала. Постоянные проказы и неисчерпаемые болезни, внешний вид, от которого у незнакомца может свести в спазмах желудок — не патологические проблемы со здоровьем. Поднимая сломленно опущенную к груди голову, фокусируя взгляд через несколько влажных после душа темных прядей, на стыках между плоским потолком и светлыми плинтусами, девушка обречённо вдыхает затхлый воздух захудалой комнатушки, набивая лёгкие потоками пыльного воздуха. Сейчас, верхом на своей бычей упрямости, подпирая стенку коридора, ей казалось, что с каждой секундой истекает бурным ручьем ее жизненная сила. В своем неживом облачении — пепельная кожа, с периодической точностью подстраивающаяся под ее состояние; то болезненно зелёная, а страшнее — синеющая как на пороге смерти. Серые теплые штаны, и вязаный свитер — уже как месяц заменяющие ей обычные пижамные шорты и майку, но не спасающие от вечного холода. Порой девчонке мерещилось, что сама квартира начинает покрывать голубым инеем, а затем и тонкой узорчатой коркой зимнего ледка. И если бы она могла назвать себя философом, или писателем — она бы обязательно произнесла дрожащими губами о ее жуткой мысли, назойливым призраком посещавшим ее каждую бессонную ночь — в само ее живое сердце, уже давным давно прокралась вечная зима. Под вечер всегда начинаются приступы, и когда девушка, острее почувствовав судороги, ощущая как стремительно подкашиваются ноги, зажмурилась, на этот раз лишь упрямо впившись ногтями в мягкую кожу ладони. Казалось, поддайся она своей слабости, и свались бессознательной куклой на пол, — она проиграет что-то важное. Бурые крапинки перед чернотой зажмуренных до боли глаз походили на разыгравшуюся метель, и, кажется, даже имели свой звук: шипучие помехи радио. А через стенки доносились печальные завывания виолончели, словом, в насмешку ее состоянию струны стонали под напряжением надрывного смычка. Вновь поднимая веки, девушка, не выдержав, тряхнула головой. Ее прозвали Лета.* Мрачный отец, в своих редких посещениях и жёстких вопросах «Как самочувствие?» — обожал и упивался этим словом. Словно шкодливый мальчишка, уже давно сотворивший гадкую пакость в пороке своей юности, и по сей день радуется своему гениальному уму. Черные одежды и непонятные детскому разуму значки и письмена на мраморной коже грациозных рук, странный перламутровый оттенок глаз, да та чертова улыбка, сводящая с ума ее уже как пятнадцать лет покойную мать. Она видела в нем свой идол, икону поклонения. А он видел в ней падаль, в собственном дитя же — пустое место, или в редких случаях интерес. Уже в более осознанном возрасте, выпрашивая у колдующей над кастрюлями тетки Агафьи телефон, и забравшись на сквозящий подоконник с ногами — единственное место где сеть была пригодна для работы — с точностью снайпера шныряла по просторам сайтов, выискивая неизвестные доселе отцовские знаки. А затем начались библиотеки. Бесконечное множество фолиантов и тяжёлых томов; статьи о религиях и идолопоклонстве; астральные мира и языческие божества; и среди гор и галлонов перерытой и заученной до плотной книжной корки информации, оставалось главное — понять, детский ли это интерес или же интуитивное подражание отцу? Лета от этой мысли отмахнулась. Среди всего добытого средь годы ее юности просвечивало лишь одно единственное, точное понимание — она ни за что не будет такой как отец. И просиживая данное ей в дар святым небом время взаперти, в час детской грусти слоняясь по комнатам, выстраивая целые составы из мечт и фантазий, где в этом маленьком мирке существовало лишь несколько человек — она не могла найти себе пример подражания. По ощущениям понимая, что до настоящего обморока ей остаётся лишь пара лишних минут, спокойно убывающих ритмичными шагами минутной стрелки старых настенных часов, Лета уже здравым умом, а не упертостью молодого барана, понимала, что пора бы сворачивать удочки. Перебарывая озноб, словно на голени уже накопилась ледяная пленка — девочка, неумело облокачиваясь плечом о стену, скорее побрела в сторону приоткрытой двери ее комнаты.