Согрей меня!

Затхлый воздух хрипит неестественным звуком где-то в горле, затем переливаясь в сдавленный свист. Лихорадка лишь усилила напор на болезненное тело девчонки. Лета судорожно прижимала к себе колени, между которыми и телом был зажат только что вскипяченный чайник. Да только прибор, занесённый в комнатушку ещё больше недели назад, служил отнюдь не для чаепитий. Согнутая в три погибели и обмотанная плотным коконом в тяжёлое пуховое одеяло, опиралась дрожащей спиной о стену небольшой советской кроватки, которую, собственно, составлял боковой каркас шкафа из темного дерева. Седые обои были местами заклеены вырезанными из журналов и книг картинками. Где-то тускло мелькала бумажная природа, над потолком у входа на тонкой ниточке возвышались хрупкие разноцветные фонарики из цветного картона, а рядом с небольшой прикроватной тумбой, прямиком на дверце шкафа — нависало белесое фото матери. Лета, привыкшая считать фантазию о том, что мир заканчивается на стенах небольшой квартирки с несколькими нечастыми гостями — уже за привычную истину, некогда будучи любителем создавать красивые и интересные миры, выдумывать воображаемых друзей, — с возрастом схоронила в себе детские мечты и наивность, но не отреклась от фантазий — не могла. И если мир состоял всего лишь из крохотной бетонной коробки, в которую ещё могли попасть иномиряне, то для нее существовала крошечная карманная вселенная — ее комната. Столик у окна на противоположной стене от двери, за ним же деревянный стул с мягкой обивкой, кровать да тумба со шкафом. Эти молчаливые предметы окружали девушку всю ее недолгую жизнь, уже давно полюбившись, не смотря на потрёпанный вид, и став ей немыми товарищами. Настолько органично все казалось в ее вселенной, что даже выцвевшие картинки с неровными краями, больше десяти лет назад вырезанные неумелыми детскими ручками, серые и унылые обои, да сквозящий подоконник — казались ей чем-то родным и бесценным. Уже поняв свой исход — словно ледяные видения во снах подсказали ей его — Лета боялась лишь одного, внезапного одиночества, поселившегося в комнате после ее ухода. Полночь стучала в окно белесыми пятками, а за стеной — в соседней вселенной, отпевала душу печальная виолончель, и именно сейчас, в поздний час конвульсий, она казалась особенно жуткой. Лета мечтала, чтобы инструмент наконец заглох. Страх никогда не отпустит просто так, и Лета, совершенно забывшая про одолевавшие ее кошмары, корчилась в своем коконе, боясь застыть намертво и превратиться в синеющую в мертвом свете пери Луны ледышку. То состояние, когда на грани безпамятства ощущается лишь единственное колющее чувство — чувство безмерного холода. Конвульсии сводили болезненное тело, едва ли не вызывая слезы удручения. Тени параллельно воздуху сгущались по углам, в соседней квартире отпевала душу печальная виолончель. Эта ночь уносила с собой пенистые минутки времени, кажущиеся трогательно малыми по сравнению с вечностью; а вслед за ночным мраком, прощаясь неслышными скрипами половиц под мягкой поступью, уходили жизненные силы девчонки. Сейчас, распахнись ставни оконные в немом птичьем полете, раскидисто взмахивая воображаемыми крыльями — и ее душа улетит вслед за чернеющей мглой. Тетка Агафья не пришла, но это уже перестало иметь смысл. Отпусти сейчас душу Лета, окаменей и отдайся горючей бездне — нянечка не смогла бы помочь. А наблюдать чужие сожаления и печаль утраты она не смогла бы вынести. И даже зная каким-то небесным просветлением, что ее никчемная душа не найдет покой на бархатной дорожке в Эдем, будто ее лишь горькое и ничего не значащее предчувствие имело свою истину — она не прекращала отводить мысли от безмерных унылости и отчаяния, затянувших карманную вселенную в свой обиход. А невесомая мысль вызывала осознанную дрожь, — она не хотела быть в одиночестве. Агония сводила болезненное тело, едва ли не вызывая слезы удручения. Тени параллельно воздуху сгущались по углам, в соседней квартире отпевала душу печальная виолончель. А через сквозящее морозом окошко, на грязных лапах пробирался в комнатку гость.