Согрей меня!

Многоликий, с тысячами вариантов имён в угоду каждому. Бесконечные облачения, словно на цепи и посылках у ног земных душ. Своя вечность — не дарованная, а дарующая кому-то муки, кому-то сладострастное забвение. Злючки ледяные тени — они сгущались за острыми плечами, собирались в кучку подобно цыплятам под квохчащей пёстрой наседкой. Одинокое окно на третьем этаже многоэтажки источало ощущаемые для людей лишь на чистой интуиции морозную остроту и скрытость, будто что-то лишь чудом таится в мелкой бетонной коробке; все ещё запертое в тучном теле — клетке, и не желающее от туда выходить. Он скалится, разглядывая свою будущую драгоценность, его и которую разделяют лишь жалкие десятки метров. Невинная душа — заполучившая свою белую невинность лишь благодаря давнему договору. Медвежья услуга со стороны родителя; хотя впрочем, может и точный бартер — вечная сила в обмен на восемнадцать лет в святых оковах и под покровительством блаженного неба. Эту девчонку охраняла сама вселенная. Оскал стал шире, пока по обноженным клыкам переливалась серебряная слюна, лишь при одном упомянании невинности. Скрипнули ставни в невесомом прикосновении, в след за полночью в дом пришел незванный гость на грязных лапах. Черные и склизкие трехпалые следы нефтяной жижей хлюпали вслед за каждым шагом — начиная со стола и до самой кровати. Ещё не пришло время расплаты за давний долг, но и он пришел отнюдь не за этим. Колючее снежное пятно, сияющее и опаляющее тени своей чистотой, в серединке обрамленное переливающимся темным сиянием и дальше бросающее свои кроткие лучи в тлеющую за ним, словно за отцовской спиной тьму. Таким он видел ее око. Он пришел любоваться. Теперь уже не в мыслях — в реальности, проходя сквозь незначительную преграду в виде хлипких стёкол, шагая грязными когтистыми лапами, от которых есть только название — да вполне реальные следы вязкой субстанции. Проходя меж серых стен, ближе к сжимающейся в агонии девчонке, игриво двигая узкими бёдрами, с расстояния дальней стены разглядывая затуманенное болезнью бледное лицо, в полночном свете приобретаяющее мертвенно — синий оттенок, словно душа уже была на пороге смерти. Ничего не замечая, Лета все крепче прижимала остывающий чайник меж согнутых колен и тела, хватаясь за остатки уходящего тепла. А затем неизвестным человеческим чувством, что всегда приходит на грани смертельной опасности — вскипело морозным фонтаном, двойной ударной волной дрожи наседая на затылок девушки. В комнате она была не одна, чувство жара чужого тела ощущалось на собственной промерзлой коже, одинокий звон тишины в помещении сменился на бархатное молчание. Словом, между ними двумя, где она — несчастная девчонка на пороге бездны, единственный житель в ее маленькой карманной вселенной, и он — безмолвная тень, опаляющая непривычным теплом, но невидимая ее печальному пепельному взору, незваный и единственный гость в крохотном мирке Леты. Девочка с неверием вытягивает захудалую кисть из-под плотного слоя одеял, прокручивая в воздухе и едва ли не плача от едва ощущаемого чувства тепла, впервые за долгий месяц лихорадки. И сейчас, в противоречие колким прикосновениям живительной теплоты, она, уже не болезненной дрожью выдавая свой неподдельный первоисточный страх, также споро оборачивает голову, из-за угла старого шкафа разглядывая странного посетителя. Он вновь скалится, обнажая уже более материальные заточенные зубы, — замечая вспышку испуга в серых очах, а вслед за ней полное отречение, будто немое принятие своей судьбы. Лета заметила чернеющий на фоне робко заглядывающего в окно белесого диска Луны силуэт, но вместо нервного припадка, истерики или спешки, что стоило бы делать любому человеку в такой ситуации — лишь молча смирилась. И осознание зачем здесь появилась эта тень, услужливо подкинутое обречённым на Ад сознанием, теперь, спустя несколько мгновений, от слова совсем не заботило. От окна и до самой тени, улыбчивым изваянием застывшей посреди комнаты — у дальней стены, вилась цепочка чернильных трехпалых следов, а далее движение обрывалось.