Лазарь, иди вон

***

      Этот запах я бы не смог спутать ни с чем. Удушливое марево, казалось, запуталось в его волосах, залегло глубоко под веки чёрными пятнами, ласково вылизало его несуразное туловище и заменило кожу Серёжи своей неправильной грубой материей.       От него пахло смертью. И всякий раз страхом. Он покладисто сидел там, внизу, в темноте и медленно разлагался, роняя тяжёлую голову на плечо и тоскливо навсегда закрыв липкие глаза свои. Всё в его образе было неприятно мне, исключая разве что покладисто сложенные, вздувшиеся от влаги руки. Те точно в молитвенном жесте оставались в покое на его коленях, так же, как в покое был он сам, разведя худые плечи и ни единым движением не исказив спокойные черты лица. Есенин был мальчиком с фрески, на которого смотрели и которого милосердно не замечали, затерявшегося в обеспокоенных гримасах чужих, совсем не детских лиц, потому что он здесь оказался, только для того чтобы оказаться и застыть в нужной позе, подняв бледные руки и засмотреться в пустоту…       К моему несчастью я не был милосерден. Я каждый раз смотрел на мальчика с фрески, как и сейчас смотрю и безудержно радовался, что мои вкусы предрасположены к искусству, что кроме стихотворений и загадочной громкоголосой, выточенной силы слова меня интересовало что-то ещё. Кто-то ещё, стоило бы исправить себя. Взгляд у обреченных маленьких героев фресок был по-глупому одинаков. Он всё так же метался в поисках спасения, цепляясь тающей, гаснущей льдинкой за чужое живое дыхание, но неизбежно угадывал пустоту вокруг себя.       Боялся его каждый день находить на одном и том же месте, спускаясь в дурманящий, холодный, приятный мрак подвала как раз за этим: найти, тронуть за руку и безошибочно сообразить, что он остался со мной, что недвижим, безмолвен, мёртв. Щёки его — тусклые пятна; вплелись тугими петлями мне в память, как и православный крестик, остался там светлым огоньком, который был зажат в его ладони, когда Есенин сам странно и без предупреждения оказался здесь: в затхлости и унынии, или же сам являлся проводником всего ужасного.       По полу здесь часто ходили сквозняки, целуя босые ноги его и разбивая тускнеющие волосы в разные стороны. Щели кряхтели, смеялись, кукожились и тужились, проглатывая несуществующий ветер и закладывая внутрь ломкого прозрачного сознания своими одичалыми пальцами грозный шёпот о его погибели. Тени, жавшиеся по углам, украдкой сливались в единое действие и плыли по всему пространству, проглатывая всё и раздаваясь дикой судорогой, отводящей прочь мои раздумия о Сергее Есенине.       Иногда думал, что убил его, что вот мой порок: спокойное лицо, испорченное, изглоданное чистым сумраком; этот спящий, когда-то знакомый мне человек — теперь же только туловище, лишённое правильных очертаний, сухое колючее осознание того, что вместе с горячим дыханием его покинула речь, буйство, разум. Глухо и скользко их место заняла пустота, разливаясь слизистой кашей, выползая наружу сигналом того, что самое время пресечь всякое видосношение между пульсацией моей взбалмошной груди и пульсаций его праведного гниения.       Подвальная затхлость коптилась, оседая рядом с ним, сдавливая пыль сырым духом своим и высасывая из него замерзшие глаза. Его собственное, прозрачное ледяное отчаяние мелкими бессвязными рывками вскрывало гнойные рубцы и сыпалось из глаз чарующими отсветами нежной грусти. Я недоумевал и испытывал к Сергею чистейшую ненависть за то, что избавление от него казалось мне постыдным и ужасным.       Иногда я засыпал прямо здесь, роняя голову, вытягивая грязные мозолистые ноги на этих досках, покрытых слоем грубой почвы, принявшей в себя каплями засевший мох, распластавшийся, поглотивший чернеющее пространство под собой. Спички, страшась, редко плевались краткими смешками и тут же скучающе замирали, поджигая самокрутку, неаккуратно толстеющую в холодных пальцах моих. Темнота хватала меня по-доброму, человечно, кутала меня дымом, тушила сигарету, глушила сырость рывком в пустоту. Возможно, я жутко мерз, глупо цепляясь впоследствии за обрывки собственных мутных сновидений и материализовавшихся в раскисшей памяти идей и соображений.       Лёжа на земляном полу, я закрывал пробитые усталой осенней болью глаза только затем, чтобы угадать тепло жутко искривленного тела подле себя. Единожды я зарывался в тусклые трупные волосы, заиндевевшие жухлой травой; страшась и ликуя, вбирал жаркий дух в цветущие лёгкие, как будто готовые разорваться от нехватки его существа, его ничтожной части в моей материи, в моём изломанном сознании.       Спускаясь раз за разом к нему, я всё больше и больше познавал науку сожаления и утраты, точно он и есть моё лишение и мой огромного уродливого масштаба и плотности грех. Есенина я не признавал: ни тогда, ни сейчас. Вгрызаясь пальцами в его нелепое туловище, не верил в видимую беззащитность правильного изгиба сильных синих конечностей. С его непотребного выражения, скучающего лица началась моя беззащитность, моя опрометчивость и наука о привязанности, о тугих линиях связавших меня с этим телом. Непозволительным для меня, прежде всего, оказалось уйти, оставив Сергея за чертой, в чёрном и спокойном неведении: там.       Так и не успевшая зажить царапина на его мягкой ладони, пошла странной аккуратной корочкой, но в моей памяти так и осталась она, мечущаяся рваной линией вглубь, ближе к сухожилиям, вытесняющая кровавые подстывшие дорожки. Дело было в нательном крестике, в его отражающим свет туловище, в погнутой, покалеченной части, кажется вслед за Есениным придавшейся увяданию: металл чернел, и эта конечность в заржавении его ещё чётче выделялась сейчас.       Православная фигурка его была подобно острому лезвию вдавлена в кожу и распаляла разрез на ней ещё больше. Этого я вынести не смог. Металлический крест исчез из его ладони и занял, как будто уже своё положенное место глубоко в деревянном ящике, на который постоянно падал ночной фонарный косой сноп света, иногда тускло бледнеющий и мигающий, заставляющий тени кривиться в дурном танце. Я долго смотрел на ящик, наверное, ожидая, что мёртвый поэт придёт за своей собственностью, стуча босыми пятками по лестнице. Может, он шёл бы очень осторожно, смазано ступая, потому что частое ворчание половиц было очень неприветливым к незваным гостям. Но…       я ведь ждал его?       Он моё отклонение. Я знал это с самого начала. В моей квартире была старая газовая плита, холодный пол, стихи и сигареты. Ничего лишнего, ничего выходящего, стирающего мои условные рамки бытия, представления моей нефиксированной программы, порядка.       Моё сознание помутнилось. Мне самому хотелось, чтобы оно так произошло, ведь подобное тут же часто становится ответом на все мои грехи, на все начинания, на все вопросы, разрезающие меня ровным лезвием надвое. Для чего он сейчас там внизу, ожидающий, когда моя грохочущая кровеносная сеть под кожей с новой силой и возрожденным страхом вопьётся в его материю, обовьёт сухожилия и согреет кожу в тех местах, где когда-то заживали раны, позволяя затянувшейся корочке отслоиться?       Читал ему наизусть, наблюдая за пустотой, а после скоро бросал Есенина здесь и долго не возвращался, потому что переставал верить в то, что всё это имеет хоть толику здравой логики, ведь нельзя так долго хвататься за несуществующую ветку, угадывая на ладони, изучившей все твои бесполезные действия, голое, скользкое пространство.       Помню: очнулся с горячкой и ещё долго наблюдал, как белый потолок расползается шире, умоляя пространство в попытке задавить меня, выжать всё, что циркулирует и шевелится внутри больного туловища. Грудь неровно содрогалась с каждым ударом сердца, но я слушал только тишину. Мне было дурно до самого смешного, потому что хотелось взять листы, карандаш и писать.       Его образ мне был знаком и наверняка близок. Стоило только понять, отчего стало со временем трудно оставаться внизу, рассматривать его выражение, его неровную позу и окончательно застывшие в безумии глаза, где искать эту связующую нить между причинами и последствиями. Между моим нездоровьем и моим безумием. Свет лампы выжигал глаза, оставляя после себя фиолетовые бесформенные пятна. Чуть позже, когда я окончательно запер Сергея там, на полу, на старых досках, гниющих, точно сам он гнил и погибал, мне стало дурно. И с каждым днём, новым щелчком и вспыхиванием юродивой лампы я привыкал, что мои веки, не сумев воспротивиться привычки, закрываются, а ноги делают шаг к тумбочке, где его крест и ключи от тяжёлой подвальной двери. Не хотел видеть его опухшее лицо, его теперь уродливые запястья. Не смел узнать в воздухе, душащим эту заплесневелую темную каморку его новоприобретённый запах и положение туловища. Моя скорбь бы затуманила мой разум, испачкала его в саже и печали, а я, супротив этих наивных чувств, хотел писать и писать много, но, закончив любое стихоизложение, торопился к трупу, надеясь воспеть, воспитать в нём чувство революционного характера, пылкой, грубой любви, но это всё было невозможно, незачем и очень, до судорог, будоражило мою сущность и действие. Оказавшись с ключом, взбешенный, задыхавшийся возвращался и не мог понять для чего это? Что такого сидит во мне и почему раздражает во мне желание прикасаться к холодной кожи, к его коже?