Общая черта — одержимость

      Старк вытер запачканные копотью и песком руки о свою серую хлопковую футболку, оставив на ткани тёмные размазанные полосы. С кончика его носа, вспотевшего от напряжения полёта и последующего разбора завалов, скатилась тяжёлая капля пота. Тони упёрся ладонями в бока, глубоко, с усилием выдохнул, пытаясь вытолкнуть из лёгких остатки дыма и горечи адреналина. Его взгляд упал на стоящий на специальной платформе его блестящий, недавно отремонтированный костюм — сорок седьмой Марк. Он сверкал в искусственном свете своим безупречным, почти хирургическим великолепием.       Но Тони знал каждую вмятину под этой полировкой, каждый микроскопический шрам. Помнил, как после того боя, где в корпус угодила боеголовка, титан почернел и деформировался, оплавившись от чудовищной температуры. И он помнил долгие ночи, проведённые здесь, за этим же столом, с паяльником и голографическими схемами на растяжку, ремонтируя его собственными руками. Он никогда не позволял автоматике Пятницы просто заменить повреждённые панели. Это было бы слишком просто, нечестно по отношению к машине, которая спасла ему жизнь. Без этих принципов, без этой почти маниакальной потребности чувствовать каждый винтик, понимать каждую царапину, Тони Старк не был бы самим собой.       Ведь каждая ошибка требует не просто признания, а досконального, дотошного разбора. Её нужно препарировать, понять каждый сломанный механизм, каждую ложную предпосылку — только так можно быть уверенным, что она никогда не повторится.       Он ещё раз вытер ладони, на этот раз об случайную тряпку, валявшуюся среди микросхем и инструментов на его рабочем столе, и опустился в кресло. Механизм мягко вздохнул под его весом. Не глядя, он протянул руку, нащупал графин с выдержанным бурбоном и налил себе в тяжёлый хрустальный стакан, ровно столько, чтобы почувствовать тепло, а не оглушение. Без льда, конечно. Лёд — для дилетантов, он лишь разбавляет терпкую, сложную палитру вкуса, за которую он и ценил этот напиток. Закинув ноги на край массивного стального стола, заваленного деталями будущих проектов, Тони отхлебнул, позволив жидкости медленно обжечь горло. Его взгляд, блуждавший по знакомому хаосу мастерской, наткнулся на костюм Человека-паука.       Не на новый, усовершенствованный, а на старый, самодельный. Тот, что Питер носил до их встречи. Он висел там, среди титановых гигантов, как хрупкий, цветастый артефакт из другой вселенной. Прожжённый в нескольких местах, залатанный неаккуратной строчкой, с потёртыми на коленях и локтях участками. Рядом лежала маска с большими белыми глазами-линзами. Тони отставил стакан, звук стекла о металл прозвенел слишком громко в тишине.       Он прокручивал их последнюю встречу в голове на повтор. Каждое слово, каждый взгляд, каждую микроскопическую гримасу на лице мальчишки. Исходная злость, та самая, что заставила его отобрать костюм, уже давно выцвела, испарилась под холодным душем реальности, которую он увидел сегодня. На её месте осталось нечто тягучее и неудобное — смесь вины и полного непонимания. Как он мог так ошибиться?       «Я сорвал две сделки по продажам суперопасного оружия и попытку кражи ваших запасов инопланетных материалов! И Вы обвиняете меня?» — эхо этого возмущённого, срывающегося на фальцет голоса ударило его с новой силой, когда он уставился на безликую маску. В тот момент на парке аттракционов эти слова показались дерзостью, вызовом. Теперь же они звучали как горький упрёк, абсолютно справедливый.       «Почему я ничего не знал об этом? — прошипел он себе под нос, отпивая ещё глоток бурбона, который уже не приносил ожидаемого успокоения. — Я же встроил в костюм запись. Протокол «Радионяня» должен был работать».       Он резко поднялся со стула, отчего тот откатился с пронзительным скрипом. Несколько мощных шагов — и он уже стоял перед костюмом. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрогнули на миг, прежде чем сорвать маску с подставки. Ткань была грубой на ощупь, дешёвой.       — Приветствую, Тони, — мягкий, нейтральный голос ИИ, встроенного в костюм, отозвался в тишине комнаты. Голос, который Питер переименовал. Не «Пятница», а «Карен». Эта деталь резанула его отдельно.       — Покажи мне, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Хронологический порядок записей протокола «Радионяня». Всё. С самого первого дня.       Перед ним в воздухе всплыл голографический интерфейс, залив его лицо холодным синим светом. Десятки, сотни миниатюрных иконок с временными метками и краткими описаниями локаций замигали, выстроившись в ровную линию. Тони пробежался по ним взглядом, быстро, поначалу не находя ничего, что выбивалось бы из привычной картины патрулирования Квинса. Школа, дом, снова школа, крыши… Но потом его взгляд зацепился. Запись с меткой местоположения: «Бруклин».       «Какого чёрта?» — мысль ударила, как током. Что Питер мог делать в Бруклине? Он глупо, наивно надеялся, что, подарив мальчишке высокотехнологичную игрушку со встроенным трекером и «нянькой», он будет контролировать ситуацию. Будет знать каждое движение. Он представлял себе аккуратные отчёты о задержанных карманниках и спасённых кошках. Эта запись была первым звонком, свидетельством его колоссальной самоуверенности и слепоты. Если уж он знал о высоком интеллекте Питера — а как было не знать, глядя на его школьные работы и схватывание сложнейших концепций на лету, — то логично было предположить, что тот рано или поздно вскроет систему, начнёт менять настройки, искать лазейки. Питер не был пассивным потребителем. Он был создателем, таким же, как он сам. А Тони просто закрыл на это глаза, удобно устроившись в роли всезнающего ментора.       Он вспомнил, как заверял Питера, что ему не плевать. Что ж, теперь у паренька были полные права обвинять Тони в его наплевательском отношении. Он дал ему такое оружие и практически сам же себе закрыл глаза на то, что он с ним будет делать.       — Открой мне это видео с Бруклина, — приказал он, и голос его был твёрд, как сталь. — И перемотай… на середину.       Голограмма ожила. На ней был момент жёсткой, хаотичной схватки на какой-то строительной площадке. Питер в своём синем с красным костюме уворачивался от ударов здоровенного мужика в самодельных крыльях — того самого Стервятника. Камера, закреплённая на костюме Паука, передавала всё с дрожащей, реалистичной резкостью. Вот Стервятник с рыком отрывает кусок строительных лесов и швыряет его в Питера. Удар. Звон металла. Камера бешено кувыркается, на мгновение показывая небо, прежде чем стабилизироваться.       Тони почувствовал, как в висках застучало.       — Так… — он сглотнул. — Не так. С начала. Воспроизведи с самого начала.       Он откинулся на спинку стула, который подкатила Пятница, не сводя глаз с экрана. Он увидел, как Питер, следуя за каким-то подозрительным фургоном, оказывается на заброшенном складе. Увидел саму сделку, странное оружие, вспышки выстрелов. Увидел, как Питер, неподготовленный, наивный, пытается вмешаться. И как Стервятник, могучий и опытный, буквально размазывает его по стенке.        Тони замер, когда камера после мощнейшего удара перестала дрожать, зафиксировав статичную картину: листья какого-то куста, клочок неба, пролетающую птицу. И так — три часа. Три часа неподвижной записи, где единственным движением были судороги камеры от тяжёлого, прерывистого дыхания Питера. Три часа, в течение которых мальчишка, с пробитым, вероятно, лёгким или сломанными рёбрами, лежал в кустах один, истекая кровью, и никто об этом не знал.       Тони Старк, человек, видевший ядро галактики и смотревший в лицо бесконечности, побледнел. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу холодной и липкой. То, что этот паренёк сделал, что он пережил втайне ото всех, просто взорвало ему мозг. Он мог запросто умереть там, в грязи, на каком-то заброшенном складе в Бруклине. И Тони об этом даже не подозревал. Он в это время, наверное, разглагольствовал на какой-нибудь благотворительной гала-вечеринке или возился с улучшением системы кондиционирования в костюме.       — З-запись… — его голос сорвался. Он откашлялся, сжав кулаки так, что кости хрустнули. — С парома. Ту, что с Вашингтона. Покажи.       Он снова уставился в экран, уже зная, что его ждёт, но не в силах остановиться. Он увидел знакомую сцену: разломанный надвое паром, панику, крики. Увидел, как Питер, тоненький, как былинка, борется с титанической силой, пытаясь стянуть стальные половинки вместе. Увидел, как тот непонятный тип в зелёном костюме бьёт Питера, и тот, как тряпичная кукла, вминается в железную дверцу грузовика с глухим, тошнотворным стуком.       «Он же говорил, что там была одна кража и две сделки. Где вторая?» — пронеслось в голове.       Тот огромный, чудовищный синяк, который он случайно заметил позже на теле Питера, был, видимо, именно после этого.       Его начало трясти. Не от страха, а от яростного, всепоглощающего бессилия. Бессилия изменить то, что уже случилось. Он снова, более внимательно, заставил Пятницу пролистать все архивы, на этот раз на увеличенной скорости. Он наблюдал, как Питер летает по ночному городу, помогает заблудившимся старушкам, возвращает украденные велосипеды, тушит мелкие пожары. И как иногда эта мирная картина взрывается адом: погони на смертельной скорости, вспышки странного энергетического оружия, от которого не было защиты, схватки с вооружёнными до зубов бандитами. Особенно врезался в память момент, когда Питер, без костюма Старка, без всякой защиты, голыми руками и паутиной останавливает несущийся с отказом тормозов автобус, полный людей, направляющийся прямиком в стену жилого дома. Это было чистое, животное усилие, граничащее с самоуничтожением.       Питер даже переименовал ИИ в «Карен», что при других обстоятельствах показалось бы Тони забавным, трогательным. Но сейчас ему было не до смеха. Смех застрял в горле комом, когда он наткнулся на запись с ограблением банка. Преступники были в масках и со странным оружием — точь-в-точь таким, какое Питер позже швырнул ему под ноги в том ангаре, доказывая свою правоту. Потом он увидел и вторую сделку — ту самую, «пропавшую» — под мостом. Увидел, как один из гангстеров почти в упор стреляет из той самой пушки, и Питер в последний миллисекунд отпрыгивает, и энергетический заряд сносит бетонную опору позади него. Если бы не его рефлексы, от Паучка не осталось бы вообще ничего. Даже в бронежилете от Старка.       Тони резко дёрнулся, сорвал с себя гарнитуру, подключённую к системе, и швырнул её через всю мастерскую. Пластик с треском разбился о стену. Он вскочил, прошёлся по комнате, проводя руками по лицу, потом через волосы, снова по лицу.       «И что делать?» — этот вопрос вертелся в голове, не находя ответа. Даже с Пеппер, со всеми их сложными, болезненными расставаниями и примирениями, не было такого чувства полной, абсолютной потери контроля и понимания. Он кричал Питеру, что тот никто без его костюма. А этот мальчишка, оказывается, сам создал что-то из тряпок и проволоки, сам придумал систему, сам выбрал этот путь. И шёл по нему, спотыкаясь, падая, истекая кровью, но шёл — без всякой помощи Тони Старка. Питер, конечно, совершал чудовищные глупости, ввязываясь в такие дела в одиночку. Его терзали противоречивые мысли, сталкиваясь с грохотом внутри: «Я сделал бы точно так же на его месте» и «Какого чёрта он мне ничего не сказал?».       Сквозь этот хаос пробилось одно ясное, неоспоримое осознание: ему нужно увидеть Питера. Сейчас. Нужно посмотреть ему в глаза без масок — ни физических, ни эмоциональных. Только тогда он, может быть, поймёт, что делать дальше. Где-то в глубине ещё теплилась надежда увидеть в том взгляде ту же самоуверенность, то же упрямство, которое он когда-то видел в отражении собственных глаз двадцать лет назад. Питер был его отражением, искажённым временем и обстоятельствами, но отражением. И это пугало больше всего.       — Пятница, — его голос, сорванный и хриплый, разрезал тишину. Он уже шёл по коридору из мастерской в сторону своих личных апартаментов, чтобы сменить пропахшую дымом одежду. — Питер сейчас дома? На базе?       — Питер Паркер покинул свои апартаменты на базе примерно три часа назад, — немедленно отозвался ровный голос ИИ.       — Где он опять? — Тони замер на пороге гардеробной, отвлёкшись от бессмысленного перебирания ряда одинаковых пастельных рубашек. На лице его застыла нахмуренная маска раздражения и тревоги. — Ищи. По всем камерам. По всем доступным сетям.       — Человека-паука последний раз фиксировали камеры наблюдения в районе башни «Старк Индастриз» в Манхэттене. Примерно два часа сорок минут назад.       — Что? — Тони почувствовал, как холодная рука снова сжимает его внутренности. — Покажи.       На огромном экране, встроенном в стену его спальни, ожило видео с высоким разрешением. На нём было видно, как знакомая красно-синяя фигура, в том самом старом, самодельном костюме, ловко и быстро, почти как ящерица, карабкается по стеклянной стене его бывшей башни, поднимаясь всё выше.       «Чудненько. Что же он задумал?» — мысль пронеслась со скоростью пули. И тут же, как удар молнии, пришло осознание. Страшное, кристально ясное. Ему тут же, будто в подтверждение, вспомнился утренний звонок от Хэппи. Отчёт об успешной погрузке последних ящиков с техникой, архивными чертежами и самыми новыми, не до конца испытанными прототипами снаряжения для Мстителей. Всё это грузилось в транспортный самолёт для финального этапа переезда на новую, засекреченную базу. Самолёт, который должен был вылететь как раз… сегодня вечером.       Питер не просто «зашёл на огонёк» в опустевшую башню из ностальгии. Он шёл туда с целью. И Тони, с леденящей душу ясностью, понял, что эта цель — тот самый самолёт.       — Пятница, — его голос прозвучал низко, резко, без тени сомнений. В нём была та самая сталь, что появлялась лишь в моменты наивысшей опасности. — Подготовь мне броню. Прямо сейчас.       Обойти оставшуюся на почти пустынном частном аэродроме охрану, занятую последними приготовлениями, Питеру оказалось проще простого. Используя длинные тени ангаров в свете заходящего солнца и свою врождённую способность двигаться бесшумно, он прилепился к верхней части фюзеляжа огромного транспортного лайнера C-5 Galaxy, прямо под самым крылом, оказавшись в идеальной мёртвой зоне как для Хэппи, суетящегося у трапа, так и для немногочисленного наземного персонала. Самолёт с глухим, нарастающим гулом запустил двигатели, и через несколько минут Питера встряхнула мощная, пронизывающая всё тело вибрация взлёта. Он крепче вцепился пальцами в стыки металлических панелей, ощущая, как гигантская машина с рычанием отрывается от бетонной полосы, унося его в прохладное вечернее небо над Нью-Йорком.       В ушах оглушительно ревел ветер, смешиваясь с рёвом четырёх турбин, звук был таким, что казалось, череп вот-вот треснет. Огни огромного, бесконечно распростёртого внизу города медленно мельчали, превращаясь в россыпи сияющих бусинок, тонувших в лиловой дымке заката. Питеру дико хотелось вдохнуть полной грудью этот ледяной, разреженный воздух, пахнущий свободой, высотой и опасностью, но плотная ткань маски не позволяла. Вместо этого он, словно тень, перебрался под само крыло, устроившись в более защищённом месте рядом с корпусом внешнего двигателя. Здесь было чуть тише, но тряска от турбулентности ощущалась острее, передаваясь по всему скелету. Он затаился, слившись с очертаниями самолёта, весь превратившись в слух и зрение, отключив всё лишнее. Словно хищник, выслеживающий жертву, он принялся ждать, каждое чувство обострено до предела.       И добыча не заставила себя долго ждать. Вскоре в поле его периферийного зрения, чётко вырисовываясь на фоне темнеющего багряного неба, появилась знакомая, жутковатая силуэтная фигура на реактивных крыльях. Стервятник. Грабитель летел быстро, низко и целеустремлённо, его курс был прямой, как стрела, направленный прямиком к лайнеру. С приглушённым, но отчётливым металлическим стуком магнитов его костюм глухо присосался к днищу самолёта, прямо под грузовым отсеком, где лежали ящики со старыми наработками Старка. Время на раздумья, на сомнения кончилось. Питер понял — действовать нужно было быстро, жёстко и прямо сейчас. Промедление смерти подобно — в прямом смысле, для него и для всех, кто мог оказаться под падающим самолётом.       Герой резким, пружинистым движением выпрыгнул из-за своего укрытия и, используя всю силу ног, попытался сбить врага ударом в корпус. Тот даже не пошатнулся, лишь развернулся к нему, и из-под маски послышался хриплый, насмешливый смех. Всё-таки в воздухе, без твёрдой опоры, атаки Паука были не слишком эффективны. Стервятник, словно ловя надоедливую муху, схватил его за лодыжку стальными когтями перчатки и со всей своей механической силой вышвырнул прочь, за пределы обтекаемого корпуса. Питера крутануло в воздухе, но рефлексы сработали быстрее мысли. Он выстрелил паутиной, она прилепилась к стабилизатору хвоста, и он, как маятник, с удвоенной силой и скоростью вернулся к Стервятнику, врезавшись в него ступнями прямо в центр маски.       Отдача была чудовищной. Ноги онемели до колен, а щиколотка, сжатая стальными пальцами, стреляла острой, рвущей болью. Всё-таки костюм, подаренный Старком, был соткан из композитных волокон невероятной плотности, которые не брал обычный нож. Столкновения в нём ощущались как глухие толчки. А вот его старый костюм, сшитый из того, что было под рукой, пробивался и веткой, и осколком, и тем же когтем. Каждая травма здесь была ярче, острее, реальнее. От этой мысли, от боли, от ярости за свою беспомощность и за то, что его снова посчитали слабым, внутри Питера что-то злобно скрипнуло.        Он стрельнул очередью паутины прямо в глаза-линзы маски Стервятника, ослепив его на секунду, и, используя момент, перенаправил всю накопленную агрессию в один мощный, точно рассчитанный толчок ногами в грудь. На этот раз удар достиг цели — преступник, потеряв равновесие, едва не сорвался с самолёта. Тот выпустил из запястий аварийные стальные когти-кошки и, пытаясь остановить падение, впился ими в обшивку, оставив на блестящем металле длинные, скрежещущие царапины. Ох, теперь Стервятник разозлился по-настоящему.       Эти двое, герой и вор, теперь летели на огромной скорости в ночном небе уже выше облаков, а Питер буквально кожей чувствовал густую, тягучую атмосферу лютой ненависти, исходившую от противника. По жилам заструился ледяной адреналин, заставив сердце выбивать дробь рёбра. Паук, нервно улыбнувшись под маской — больше для самого себя, — сглотнул комок в горле. Мужчина на крыльях, издав низкий рык, рванул с места и вцепился в Питера, вонзив острые наконечники перчаток ему в плечи и бока. Кожу под костюмом жгло от колющих, рвущих ран, но задумка у Стервятника была явно другая — не убить сразу, а деморализовать. Облетев лайнер по дуге, он с размаху впечатал Питера в крышу, прямо над кабиной пилотов, с оглушающим, звенящим на всю округу ударом металла о металл.       Голова Паука загудела, в глазах поплыли тёмные пятна, но инстинкт самосохранения, отточенный в сотнях уличных стычек, заставил его выкатиться из-под стальной хватки, попутно слыша, как ткань его костюма с неприятным треском рвётся под когтями. Враг, не дав опомниться, ударил его прикладом своего энергетического ружья прямо в висок. Мир для Питера поплыл, завертелся с утроенной силой, цвета смешались в серую муть. Его затошнило, и даже просто удерживать веки открытыми стало мучительно больно. Преступник, оглядев беспомощно обмякшую фигуру подростка, с презрительным фырканьем схватил того за ту же многострадальную щиколотку и швырнул за борт, в чёрную пустоту под крылом.       Стервятник, не теряя времени, мгновенно оказался на нижних пластинах самолёта и принялся устанавливать свои фазорегуляторы — те самые устройства, что помогли ему пройти сквозь стены фургона. Они должны были позволить ему беспрепятственно проникнуть внутрь герметичного грузового отсека. А Питер в это время болтался на единственной нити паутины, которую успел выстрелить в край крыла в последний момент перед падением. Голова, благодаря его быстрой регенерации, начинала проясняться, но боль была всепроникающей. Он, стиснув зубы до скрежета, начал подтягиваться по паутине, мускулы рук горели огнём, а рана на боку сочилась, теплея под тканью. «Момент упущен. План "Б"», — пронеслось в его сознании холодной, ясной мыслью. Он знал, что времени на изящные решения не осталось. Левой рукой, дрожащей от напряжения, он полез под рваный материал костюма на груди и достал оттуда маленькое, тускло светящееся синим ядро Читаури. Тот самый артефакт, который он откопал в чёрной сумке на первой сделке и припрятал про запас, на всякий случай. Он сжимал его в ладони, чувствуя, как от него исходит странное, пульсирующее тепло.       — Была не была, — прошептал он, голос его сорвался от сухости во рту. И, не дав себе времени передумать, размахнулся и швырнул ядро прямо в воздухозаборник ближайшего, ревущего двигателя.       Последовало не взрыв, а нечто иное — ослепительная, немая вспышка сине-белого света, поглотившая звук на доли секунды. Потом — оглушительный хлопок, и всё правое крыло самолёта от корня до кончика просто перестало существовать, превратившись в рвущийся в ночи грибовидный шар пламени и разлетающихся обломков. Самолёт, словно подкошенный гигантом, резко, с душераздирающим скрежетом рвущегося металла накренился вправо. Затрещали, сыпя искрами, перебитые проводки, а три оставшихся двигателя надрывно завыли, пытаясь спасти тонущую махину, но тщетно — они уже неслись к земле с устрашающей, неконтролируемой скоростью.       Стервятник даже не успел запустить свой маскировочный дрон, чтобы скрыть крушение, как выскочил из проделанного им же отверстия и понёсся к Питеру с воплем ярости. Паук в это время уже опутывал паутиной сопло следующего двигателя, пытаясь хотя бы частично стабилизировать падение. В этот раз, когда Стервятник занёс руку для удара, Питер вовремя уклонился, и тяжёлая перчатка со свистом рассекла воздух у его виска. Он ловко подсек противника, используя его же инерцию. Мужчина в крыльях пошатнулся, потеряв на мгновение баланс. И Питер увидел свой шанс.       Он пнул его ногой, направив прямиком в дымящийся, но ещё работающий двигатель на левом крыле. Искры полетели фонтанчиком, послышался визг истираемого металла, и ещё один взрыв, меньший, но не менее опасный, на мгновение заложил уши Питеру. Контузия была такой, что все звуки мира слились в один непрерывный, высокий писк. Он не слышал больше ни рева моторов, ни воя ветра, ни собственного тяжёлого дыхания — только эту оглушительную тишину в собственной голове. Сквозь пелену в глазах он видел, как Стервятник, объятый пламенем и дымом, беспомощно бьётся у воздухозаборника. Инстинкт, сильнее разума, заставил Питера выстрелить паутину и намертво приклеить того к фюзеляжу, не давая сорваться в пропасть и погибнуть.       Затем, превозмогая боль и звон в ушах, он принялся за невозможное — пытаться выровнять курс полёта. Внизу, стремительно приближаясь, проплывали освещённые окна жилых домов, силуэты церквей, тёмные квадраты парков. Каждая секунда промедления, малейшая ошибка в расчёте — и смерть настигнет не только их, но и сотни невинных людей внизу. Паркер, стиснув зубы, уцепился паутиной за уцелевшие закрылки и предкрылки, и, подтягивая их с титаническим усилием, мышечными волокнами, готовыми порваться, смог добиться того, чтобы транспорт хоть как-то, коряво, но начал уклоняться от прямого столкновения с небоскрёбами. Пламя на оставшихся двигателях, едкий дым, въедливый запах горелой электроники и расплавленного пластина нависали над ним удушающим покрывалом. Одно неверное движение, одна ослабевшая мышца — и всё. Огромные бетонные здания уже мелькали так близко, что, казалось, можно было дотронуться до них рукой, остатки крыльев трещали и гнулись, разбрасывая тлеющие обломки.       И вот, уже видна свободная полоса — тёмное пятно в сверкающем море огней. Пляж. Брайтон-Бич. Ночью, в такую погоду, он должен быть пуст. Питер позволил себе мысленно выдохнуть, на миг ослабив хватку. Это была его роковая ошибка.       На его шее сомкнулись чьи-то стальные пальцы. Руки Стервятника, ослабевшие, но всё ещё смертоносные. Питер не мог освободиться — оторвать свои руки от паутинных нитей, удерживающих самолёт от штопора, значило подписать смертный приговор всему, что было внизу. Стервятник, полубессознательный, но движимый слепой яростью, пытался задушить его, сжимая горло. А у парня не было выбора. Он держался, пока перед глазами не поплыли чёрные круги, а в ушах, поверх писка, не застучала его собственная кровь. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание начало уплывать, — стремительно приближающуюся тёмную полоску песка. Он отключился в тот самый миг, когда услышал оглушительный рёв земли, принимающей на себя многотонный груз.       Очнулся Питер в аду. Всё вокруг полыхало ослепительным, пожирающим пламенем. Жар обжигал лицо даже сквозь маску, воздух был густым, раскалённым, им невозможно было дышать — каждый вдох обжигал лёгкие, вызывая спазмы кашля. Ужасная, давящая духота парализовала мысль. Паук на дрожащих, непослушных руках оттолкнул от себя горящий обломок обшивки и поднялся, придерживая ладонями низ живота, откуда сочилась тёплая, липкая струйка. Жгучая боль там росла с каждой секундой, расползаясь по всему телу. Уши были заложены ватой, мир звучал приглушённо и искажённо, а в глазах плавали яркие, болезненные блики от бушующего вокруг огня.       Парень содрал с себя маску, жадно, с хрипами и стонами глотая воздух, но он был едким и горячим, не принося облегчения. Повернув голову, мальчишка увидел, что Стервятник жив. Его броня, пусть помятая и почерневшая, всё же выполнила свою главную функцию — спасла владельца от гибели. Он лежал в стороне, его маска была разбита, видно было разбитое в кровь лицо, но грудная клетка ритмично поднималась и опускалась. Дыхание было спокойным, слишком спокойным для человека, только что пережившего крушение. Подросток, шатаясь, поднялся, подошёл и, собрав последние силы, выволок бесчувственное тело подальше от основного пожара, в более-менее безопасное место. Затем принялся окутывать того паутиной с головы до ног, превращая в плотный кокон.       — Карен, вызови полицию и скорую, — по привычке обратился он к компьютеру, и тут же спохватился, слабо махнув рукой. — Ах, да…       Его костюм молчал. Связи не было. Пауку пришлось самому, наощупь в темноте, найти свой старый, разбитый телефон, чудом уцелевший в кармане, и, отплевываясь от песка и копоти, объяснять ошеломлённому диспетчеру, где именно рухнул самолёт. Его голос звучал хрипло и отрывисто.       Когда дело было сделано, а вдалеке уже послышался вой сирен, Питер выбрался из зоны непосредственного огня. Ноги сами понесли его к ближайшему уцелевшему сооружению — каркасу знаменитых «Американских горок» в парке на Кони-Айленде. Он забрался на самую верхушку одной из сложных петель, подальше от дыма и суеты, и просто сел, свесив ноги в пустоту. Отсюда, с высоты, он наблюдал, как внизу, в сюрреалистичном свете мигалок и фар, копошатся, как муравьи, фигурки полицейских и спасателей.       Они прочёсывали территорию, искали пострадавших. И, к его огромному, почти физически ощутимому облегчению, не находили никого, кроме уже обезвреженного и связанного Стервятника. Камень, давивший на плечи с того самого дня в Бруклине, наконец с грохотом рухнул вниз. Всё кончено. Больше никаких Стервятников, никаких украденных артефактов, никаких теневых сделок. Только треск умирающего огня внизу и отдалённые, неразборчивые крики. Тишина после битвы, горькая и пустая.       За его спиной, с характерным, сдержанным гулом репульсоров и мягким, точным стуком о металл, приземлился Тони Старк. Питер услышал его ещё метров за сто, когда тот только начал снижаться, но сделал вид, что не замечает, продолжая смотреть на перевёрнутый внизу мир.       — Питер, — голос Старка был тихим, но в нём звучало беспокойство, настолько плотное, что его почти можно было потрогать.       — Да? — подросток не оборачивался, его взгляд был прикован к далёким огням Манхэттена.       — Ты как? — послышался знакомый шипящий звук открывания шлема, а затем и всего костюма. Рядом с ним на балке уселся сам Тони, свесив ноги так же, как и он. — Хэппи мне всё объяснил. Про Стервятника. Про лайнер. Про… всё.       Питер медленно перевёл взгляд с города на свои руки, зажатые между колен. Они всё ещё дрожали.       — Всё хорошо, — произнёс он, и его собственный голос показался ему чужим, плоским. — Не о чем беспокоиться. Никто не пострадал.       — Посмотри на меня, — сказал Тони, и в его словах не было приказа, была просьба. Питер лениво, будто через силу, повернул голову. Их взгляды встретились. Глубокие, тёмно-карие глаза Старка, обычно полные сарказма или сосредоточенности, сейчас были серьёзны до боли. — Я был не прав. Прости.       Питер слегка улыбнулся, и уголок его губы, запёкшийся от крови, дёрнулся от боли. — Вы не должны извиняться. В любом случае, я поступил так, как считал нужным.       Все его тело было одной сплошной ноющей раной. Усталость накатывала волнами, угрожая снести последние барьеры сознания. Глубокие рваные раны от когтей уже начинали стягиваться, зудя под кожей, но общая разбитость была всепоглощающей.       — Нет, — Тони покачал головой, его взгляд скользнул по окровавленным губам Питера, по рваным дырам на костюме, по ссадинам на видимых участках кожи. — Я виноват. В том, что не понял тебя с самого начала. В том, что решил, будто знаю лучше, и попытался подстроить тебя под свою, удобную мне гребёнку.       Парень снова отвернулся, его взгляд ушёл в сторону ночного неба над городом. От ослепительных фонарей и неоновых вывесок в Нью-Йорке никогда не было видно звёзд. Только рыжая дымка светового загрязнения. Печально. Юноша сделал глубокий вдох, наконец-то вбирая в себя желанный прохладный, чистый ночной воздух, и в нём, сквозь запах гари, он уловил знакомый, тёплый и уютный запах — смесь дорогого одеколона, машинного масла и теплой кожи. Запах Тони. Стало невероятно спокойно на душе, тихо и пусто, как после бури. Думать о том, что случилось, о всех этих драках, обманах, боли — не хотелось вообще. Хотелось, чтобы этот хрупкий момент тишины между ними длился вечно, но он знал, что это невозможно. Он извинился перед ним, а мысль о таком даже не возникала.       — Мистер Старк, — Питер снова покачал головой, словно отгоняя наваждение. — Вы хотели для меня только лучшего, правда?       — Да, — ответил Тони просто и прямо. — Но, видимо, мои представления о «лучшем» были слепы. Я только своими нравоучениями и тотальным контролем делал всё хуже. Как ты себя… — он запнулся, поправив формулировку, — как твоё тело? Всё срастается?       — Нормально, — Питер снова попытался отмахнуться, чувствуя, как между ними повисает неловкая, тяжёлая пауза. Тони явно искал слова, не зная, как подступиться к тому, что накопилось. — Действительно, бывало и хуже.       О, это была наглая ложь. Такой боли, такого страха, такого чувства полного одиночества в бою с чем-то огромным и смертельным ещё не было. Внутренности будто были перемолоты и теперь медленно, мучительно собирались обратно.       И тогда Тони Старк сделал нечто совершенно для него неожиданное. Он не стал говорить дальше. Он просто обнял его. Крепко, по-мужски, за плечи, притянув к себе. Питер издал тихий, удивлённый вздох, и его нос на миг уткнулся в тёмные, пахнущие шампунем волосы мужчины. Даже такой мимолётной, простой близости хватило, чтобы его сердце, и без того нагруженное, начало отбивать в груди странные, сбивчивые ритмы.       — Я рад, — тихо сказал Тони, его голос прозвучал прямо у самого уха Питера, согревая его. — Невыразимо рад, что с тобой всё… более-менее в порядке. Ты, чёрт возьми, молодец. Настоящий герой.       — Спасибо, — прошептал Питер, уткнувшись лицом в его плечо, и позволил себе на мгновение расслабиться, растаять в этом сильном, тёплом объятии, которое было ему нужнее любой похвалы или самого навороченного костюма.       Эта ночь, пахнущая пеплом, болью и невысказанными словами, была особенной во всех смыслах. Она что-то сломала, но, возможно, именно это дало шанс чему-то новому, более честному, начать прорастать сквозь трещины. Питер не ожидал, что Тони может извиняться.