Общая черта — одержимость

      Ледяной, металлический воздух тренировочного зала обжёг лёгкие. Питер стоял в самом центре идеального цилиндра из отполированной до зеркального блеска стали. Его собственное отражение, искажённое кривизной стен, множилось и расплывалось, создавая ощущение ловушки, бесконечного зеркального лабиринта. Высоко над головой, под самым потолком, тянулась узкая полоса остекления. Там, за бронированным стеклом, в синеватом свете голограмм, был он — Тони Старк. Его силуэт, слегка сутулый, сосредоточенный на панели управления, казался божеством в стеклянной раме, наблюдающим за подопытным в лабиринте.       — Итак, Питер, — голос Старка, усиленный, лишённый обычной ироничной окраски, обрушился сверху. Он был повсюду — струился со стен, давил на барабанные перепонки. — Мне нужно увидеть сырой материал, без костюма и прикрас. Понял меня?       Слова «сырой материал» слегка кольнули, но Питер тут же проглотил обиду. Это был шанс. Единственный способ доказать, что он не просто случайный уличный боец в пижаме. Он выпрямил спину, чувствуя, как под тонкой тканью майки напрягаются мышцы.       — Так точно, мистер Старк! — его собственный голос в ответ прозвучал звонко, почти мальчишески, и он тут же внутренне поморщился. Но энтузиазм был неподдельным. Адреналин уже начал подкатывать к горлу сладковатой волной. Он был готов. Готов рвануться, драться, доказать.       — Ты готов? — спросил Тони, но это был риторический вопрос. Палец за стеклом, тонкий и точный, уже опускался на кнопку.       Питер лишь успел сглотнуть.       — Ого…       Звук был похож на одновременное открытие сотни банок с газировкой — тихий, шипящий, металлический. В идеально ровных стенах, на высоте примерно полутора метров от пола, раскрылись десятки круглых люков диаметром не больше блюдца. И из них, с резким жужжанием миниатюрных турбин, вырвались сферы. Дроны. Совершенные, блестящие, размером с дыню. Их поверхности переливались холодным светом, и каждый испускал мягкое зелёное свечение, как светлячки из кошмара. Они не просто вылетели — они заполонили пространство, мгновенно рассчитав траектории и образовав вокруг Питера смертоносный сферический рой.       Условия были спартанскими: простая серая хлопковая майка, уже впитывающая холод пота у основания позвоночника, спортивные штаны и кроссовки. И единственная уступка — пара веб-шутеров, прохладных и знакомых, на его запястьях. Металл браслетов успокаивающе давил на кость.       Первая атака была стремительной и хаотичной. Дроны не стреляли по очереди — они создали сеть. Пластиковые шарики, размером с горошину, засвистели в воздухе со всех сторон. Питер отреагировал телом раньше, чем мозгом. Его паучье чутьё, та самая смутная, щекочущая затылок тревога, превратилось в чёткую карту угроз. Он не думал — он двигался. Наклон вправо, шарик просвистел у виска. Присед, два других столкнулись в воздухе над его головой. Прыжок вверх, ноги на миг оторвались от земли, и он, в полёте, развернулся на сто восемьдесят градусов, чувствуя, как воздух рассекают снаряды там, где только что была его спина.       Это было… легко. Слишком легко. Почти скучно. Дроны двигались по предсказуемым, пусть и быстрым, траекториям. Питер позволил себе ухмыльнуться. Он выстрелил паутиной — не наугад, а точно в точку сближения двух дронов. Липкая нить схлестнула их, и они, жалко запищав моторами, рухнули на пол, беспомощно дёргаясь. Это навело на идею. Он поймал паутиной третьего, не давая ему отцепиться, и, раскрутив на короткой «привязи», как средневековый цепной молот, пошёл в атаку. Тук-тук-тук — сбивал других, как кегли. Металл звенел, пластик трещал. Через две с половиной минуты на полу лежала лишь кучка обездвиженных, мигающих зелёным сфер.       Тишина, нарушаемая лишь его собственным ровным дыханием. Затем — голос.       — Неплохо, Пит, — сказал Тони. В его тоне сквозь динамики пробивалось что-то вроде… скуки? Или проверки? — Чистая механика, хорошие рефлексы. Но это был детский сад. Теперь — первый класс. Покажи мне, что ты умеешь думать в движении.       Упавшие дроны вздрогнули. Их зелёные огоньки вспыхнули ярче, и они, с противным жужжанием, сорвались с пола и умчались обратно в люки. Стены сомкнулись. На секунду воцарилась полная тишина. Затем пол под ногами Питера слегка, едва уловимо, завибрировал — низкий, нарастающий гул, будто где-то глубоко под ареной просыпался гигантский механизм.       Люки открылись снова. Дроны вылетели тем же строем, но теперь их свечение было другим — ядовито-салатовым, неоновым, болезненным для глаз. И они не стали сразу атаковать. Они зависли, образовав вокруг него идеальную сферу, и начали медленно вращаться, синхронно, как части одного организма.       Разница была не только в цвете. Питер почувствовал это кожей. Воздух вокруг них слегка дрожал от более мощных двигателей. И когда они, наконец, открыли огонь, частота была вдвое выше. Поток шариков превратился в почти непрерывный ливень.       Питер перешёл от уклонений к стратегии. Он не стал тратить силы на акробатику. Его движения стали короче, экономнее. Он выстреливал паутиной короткими, хлёсткими очередями, не целясь в сами дроны, а в траектории их полёта, в пространство перед ними. Липкие нити намертво приклеивали сферы к стальным стенам. Шлёп, шлёп, шлёп. Один за другим они застывали, беспомощно гудя, прилепленные, как мухи на липкой ленте. Работа была чистой, методичной, почти хирургической. Ни капли пота, ровное дыхание.       — Мистер Старк! — его голос прозвучал громко в затихшем зале. Последний дрон дёргался в паутине у него над головой. — Это слишком просто! Сколько здесь уровней?       За стеклом Тони что-то пробормотал, не в микрофон. Затем его голос снова заполнил пространство:       — Не задирай нос, карапуз. Самоуверенность до добра не доводит. Ладно… — пауза, щелчок. — Посмотрим на твою устойчивость и выдержку.       Дроны отлипли от стен и скрылись. На этот раз вибрация была ощутимой — лёгкая дрожь прошла от пяток до макушки. Питер инстинктивно расставил ноги чуть шире, приняв более устойчивую позу.       Люки раскрылись, и на арену выплеснулась новая волна. Их было уже тридцать. И светились они тревожным, густым оранжевым светом, как угли в печи. Они не стали вращаться. Они просто атаковали.       Первая очередь пришла не с фронта, а снизу и сзади. Питер едва успел среагировать, инстинктивно подпрыгнув, почувствовал, как шарики просвистели в сантиметре под пятками. Это были уже не пластиковые горошины. Это была мелкая, тяжёлая металлическая дробь. И летела она с такой скоростью, что воздух свистел. Частота — три снаряда в секунду от каждого дрона. Пространство превратилось в смертоносный град.       Питер перекатился, дробь оставила вмятины на полу там, где он только что был. Адреналин ударил в голову, на этот раз по-настоящему. Он выстрелил паутиной, поймал ближайший дрон за выступ корпуса и рванул его к себе, прикрываясь им как щитом. Тинь-тинь-тинь — дробь забарабанила по корпусу дрона, как град по жестяной крыше. Звук был оглушительным в замкнутом пространстве.       И тут он вспомнил. Записи выступлений Капитана Америки. Не просто блокировка щитом, а его использование как оружия. Питер с силой рванул «щит» вперёд, не выпуская паутины, и таранил им другой дрон. Удар был жёстким, прямой, сконцентрированный. Оранжевый огонёк погас, дрон, искря, рухнул на пол. Так. Дроны, казалось, обладали примитивным ИИ — они стали уворачиваться от паутины, предвидя её траектории. Тогда Питер начал подбирать упавшие, обездвиженные корпуса и швырять их в летящих, как камни из пращи. Это была уже не чистая техника, а импровизация под давлением.       Он запыхался. Лазание по стенам, чтобы поменять угол атаки, постоянные микро-уклонения, необходимость следить за тридцатью целями одновременно — всё это пожирало силы. Пот струился по спине, майка прилипла. Но ни одна дробинка его не задела. Чистая статистика — ноль попаданий.       — Приемлемо, — прозвучал вердикт. В голосе Тони наконец пробилось что-то кроме нейтральной оценки — лёгкое, едва уловимое веселье. Как у зрителя, наблюдающего за интересным спектаклем. — Выносливость есть, адаптивность на уровне. Повышаю сложность сразу на пять ступеней. Не отвлекайся.       Дрон-щит в его руках вдруг затрещал, его двигатели взвыли на пределе, и он с силой вырвался, умчавшись в ближайший люк. Рука Питера дёрнулась впустую. Он остался стоять с пустыми руками в центре арены. По спине пробежал холодок. Он не знал, чего ждать. Правила менялись каждый раунд.       Тишина. Затем — низкий, зловещий гул, исходящий отовсюду. Стены, казалось, напряглись. Люки открылись не сразу, а один за другим, с интервалом в полсекунды, создавая нарастающий, пульсирующий ритм угрозы.       И они появились. Те же дроны, но теперь их подсветка была кроваво-красной. Глубокий, яростный алый цвет, который казался физически горячим. Их было, наверное, всё те же тридцать, но казалось — сотни. Они не зависали, а сразу ринулись.       Атака была не просто быстрой. Она была бешеной, неистовой, лишённой всякой предсказуемости. Дроны не просто летели — они рыскали, резко меняли направление, пикировали и взмывали, создавая хаотичный, свистящий вихрь. Частота огня возросла до предела, дробь превратилась в сплошной, воющий поток. Воздух в зале буквально выл.       Питер выложился полностью. Всё, чему его учило паучье чутьё, всё, что он знал о своём теле, было брошено в эту мясорубку. Он изгибался, как гимнаст, прыгал, падал, отталкивался от стен и потолка, снова падал, делал кувырки в воздухе, забывая дышать. Мир сузился до летящих алых точек и свистящих траекторий. Его мышцы горели, лёгкие рвались на части. Но он двигался. И ни один, ни один снаряд не коснулся его. Они пролетали в сантиметрах, оставляя на его коже ощущение жгучих поцелуев сжатого воздуха.       И в этом бешеном танце он нашёл слабину. Не в программе, а в конструкции. Дроны видели всё вокруг, но их камеры, их «глаза» были расположены по экватору сферы. Прямо под ними, в полусфере днища, была мёртвая зона. Слепая точка.       Он уловил ритм. Оттолкнулся от пола, не вверх, а по диагонали, приземлился на корпус одного из дронов в момент его пике. Паутина опутала его, не для того чтобы сбить, а чтобы закрепить. Дрон, с перегруженным мотором, попытался вырваться, но Питер уже цеплял паутину за соседа, за его гладкое днище. И дёргал. Резко, вниз. Дрон, потеряв ориентацию, камнем падал, а Питер, используя его как таран, ногой отправлял его в следующую цель. Бам-бам-бам. Это был уже не бой, а жёсткая, механическая игра в бильярд, где шары разбивали друг друга. Подросток не уворачивался — он контролировал хаос, используя его же энергию против него самого.       Этот раунд длился вечность. Каждая секунда растягивалась в минуту. Когда последний красный огонёк погас, а дрон, искорёженный ударом о стену, затих на полу, Питер стоял, опёршись руками о колени. Его тело трясло от перенапряжения, майка была мокрая насквозь, волосы липли ко лбу. Он дышал ртом, с хрипом и свистом, не в силах вдохнуть достаточно воздуха. Пятнадцать минут ада.       — Неплохо, Питер, — голос Тони прозвучал почти ласково. — Грязно, неэффективно, куча лишних движений… но неординарно. А теперь плохие новости: у Клинта на аналогичный уровень ушло семь минут. И он вышел сухим. Ты — мокрый, как мышь. Устал?       Питер только кивнул, не в силах выговорить слово.       — Жаль. Потому что сейчас будет десятый уровень.       Питер зажмурился, собирая волю в кулак. Он услышал новый звук — не гул, а тонкий, высокий писк, похожий на зарядку мощного конденсатора. Люки открылись медленно, с металлическим скрежетом.       Вылетело только десять дронов. Но они были другими. Больше, с угловатыми, агрессивными формами. И их «глаза» горели не просто красным — это был яркий, пронзительный лазерный алый, который больно било по глазам даже в отражении от стен. Они не издавали звука. Просто зависли, направив на него свои линзы.       И выстрелили.       Это был не град дроби. Это были тонкие, длинные дротики, похожие на иглы, с тупыми, но твёрдыми наконечниками. Они летели с такой скоростью, что оставляли в воздухе серые полосы-шлейфы. И свистели. Пронзительно, как разъярённые осы. Это была уже не тренировка с пластиковыми шариками. Это была пневматика. Учебные, но реальные боеприпасы. Боль от такого попадания была бы очень, очень настоящей.       Инстинкт самосохранения, глухой и первобытный, взревел в Питере. Он взмыл. Не прыгнул — взмыл по стене, как по полу, пересёк потолок за долю секунды и камнем упал сверху на ближайший дрон. В момент падения он выстрелил паутиной, ослепив объективы ещё трём. Приземление было жёстким, колени амортизировали удар с глухим стуком. Дрон под ним затрещал, его корпус прогнулся. Бездумная, животная ярость от этой бесконечной пытки, от этого ощущения, что его испытывают, как лабораторную крысу, нахлынула на него. Он схватился бёдрами за корпус, ухватился пальцами за стык панелей и с силой, от которой загорелись мышцы плеч, рванул. Пластик и тонкий металл поддались с противным хрустом. Искры, запах гари. Дрон затих.       Питер спрыгнул с уже падающего корпуса, поймал его в воздухе и, развернувшись, швырнул в соседний дрон. Тот, получив удар в жизненно важный узел, потерял стабильность и, кувыркаясь, врезался в стену. Остальные, с залепленными «глазами», метались вслепую, сталкиваясь друг с другом.       Он принялся методично, с грубой, пугающей силой, «разбирать» их. Его руки, способные удерживать многотонные конструкции, с лёгкостью сминали пластик, вырывали провода, крошили микросхемы. Звук был ужасающим — треск, скрежет, короткие замыкания с вспышками. Он не чувствовал сопротивления материалов. Для его силы это было как рвать мокрую бумагу. Вскоре на полу арены лежала не груда дронов, а свалка искорёженного, дымящегося хлама. Запах озона и горелой пластмассы висел в воздухе.       Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша. Тело горело, но внутри была пустота. И стыд. Он вытер рукавом пот с лица, чувствуя, как майка прилипла к спине мерзко и невыносимо.       — Мистер Старк, — его голос был хриплым, — а когда… финальный босс?       Ответ пришёл не через динамики. Это был низкий, металлический скрежет тяжёлой двери, скрытой в стене арены. Дверь распахнулась, и на арену вышел Тони Старк.       На нём не было костюма. Только пара усиленных перчаток из чёрного композитного материала, перехваченных у запястий светящимися синим полосками, и такие же сапоги. Простые тренировочные штаны и чёрная футболка. Но в его осанке, в том, как он нёс себя, была вся мощь Железного человека. Уверенность, исходящая из каждой поры. Он разминал плечи, и мышцы спины играли под тканью.       — Обычно в конце игры выходит босс, — он сказал, его голос теперь был настоящим, не усиленным, и от этого звучал ещё весомее. Он подмигнул. — Надеюсь, ты не против, если я сыграю эту роль?       Питер почувствовал, как по спине пробежали мурашки — уже не от страха, а от предвкушения. Он выпрямился, стараясь скрыть дрожь в коленях.       — Какая честь, сэр, — он ухмыльнулся, хотя усталость давила на плечи, как тяжёлый плащ. — Никогда не думал, что буду драться с вами один на один.       — О, это ещё цветочки, Паучок, — Тони медленно приближался, его шаги были бесшумными на мягком покрытии пола. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по лицу Питера, заметив, как тот нервно слизывает каплю пота с верхней губы. — И давай договоримся: это не драка. Это спарринг. Обучающий момент. Чтобы ты прочувствовал разницу между силой и мастерством. Даю тебе право первого удара.       Питер не заставил себя ждать. Адреналин снова заиграл в крови. Он ринулся вперёд, коротким, разрывным шагом, и попытался пробить левый хук в челюсть. Удар был быстрым, резким, но слабым, он не знал, сколько силы можно дать, чтобы не покалечить.       Тони даже не сдвинулся с места. Его правая рука в перчатке взметнулась вверх — не для блока, а для парирования. Он не принял удар на себя, а отвёл его в сторону, лёгким, почти небрежным движением запястья. И в ту же долю секунды его левая нога описала короткую дугу и выпала вперёд, пятка целилась прямо в ребра Питера.       Питер отпрыгнул, почувствовав, как воздух разрезается там, где должна была прийтись боль. На его лице мелькнуло не разочарование, а чистейший азарт, смешанный с изумлением. Старк двигался с пугающей, бесшумной плавностью. В его движениях не было ни грамма лишнего усилия. Каждое действие было выверено, экономично и смертосно эффективно. Это была не грубая сила, а высшая математика боя.       Поймав этот заинтересованный, почти восхищённый взгляд, Тони оскалился в ответ — широко, по-волчьи. Это был немой вызов: «Покажи, на что способен».       Питер снова атаковал. На этот раз он попытался обманным движением — финт в голову, а сам попытался нанести удар ногой с разворота, целясь в висок. Тони не купился на финт. Он поймал его летящую ступню. Железная хватка перчатки сомкнулась вокруг голеностопа. Питер почувствовал давление, но вместо того чтобы пытаться вырваться, он использовал инерцию. Другая нога оттолкнулась от пола, он перекинулся через себя вперёд, используя захват как точку опоры, и оказался у Тони на плечах, ногами обхватив его шею, пытаясь сделать удушающий захват.       Тони лишь фыркнул, коротко и презрительно. Он не стал бороться с захватом. Он просто с силой, как будто стряхивая назойливое насекомое, дёрнул вниз рукой, всё ещё держащей Питера за ногу, и швырнул подростка вперёд от себя. Питер кувыркнулся в воздухе, но приземлился на ноги, тут же получив в грудь точный, жёсткий прямой удар перчаткой. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких.       Инстинктивно, чтобы не упасть, Питер поймал летящий кулак. Его пальцы впились в чёрный композит перчатки. Он сжал. И почувствовал, как под его пальцами металлические вставки перчатки слегка, почти незаметно, прогнулись. В тот же миг он увидел, как рука Тони, до этого абсолютно стабильная, дрогнула. На лице Старка на миг промелькнуло чистейшее изумление, быстро сменившееся всё тем же азартом. Они замерли в немом противоборстве на долю секунды — подросток, сжимающий кулак Железного человека. Мускулы на руке Тони вздулись. И Питер почувствовал страх.       Не страх перед Тони. Страх перед собственной силой. Перед тем, что он может сломать. Сломать руку человеку, который доверяет ему достаточно, чтобы выйти с ним один на один. Сломать, а потом никогда не простить себе этого.       И он отпустил. Ослабил хватку. И вместо того чтобы использовать момент, чтобы ударить в открывшееся солнечное сплетение, он рванул кулак Тони в сторону, пытаясь вывести его из равновесия, и сам нанёс удар — но уже не в полную силу. Сознательно сдержанный, рассчитанный удар в корпус.       Тони, сгруппировавшись, пропустил удар на защиту, а его колено, быстрее молнии, встретило грудную клетку Питера, когда тот находился в движении. Удар пришёлся точно под сердце. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Он отлетел назад, спотыкаясь.       В глазах Тони плясали те самые весёлые, азартные искорки. Он видел этот миг страха, эту долю секунды сомнения. И это его только раззадорило.       Дальше пошла бешеная карусель. Они били и парировали, двигаясь по арене с такой скоростью, что их фигуры для стороннего наблюдателя слились бы в размытые пятна. Удары Тони были хлёсткими, точными, взрывными. Питер учился на ходу — его защита становилась лучше против него, он начинал читать финты, угадывать следующий удар. Но его атака была по-прежнему предсказуема и прямолинейна специально. Он бил не сильно намеренно но Тони всегда был на полшага впереди, всегда знал, откуда придёт удар.       Питер тяжело дышал, но улыбка не сходила с его лица. Это была не улыбка веселья, а улыбка предельной концентрации, почти экстаза. Адреналин горел в крови, сердце колотилось, как бешеный барабан в груди. Тони, казалось, получал не меньшее удовольствие. Его ухмылка стала только шире, глаза блестели. Между ними летели не метафорические, а самые что ни на есть реальные искры — когда перчатка Старка в очередном блоке или ударе чиркала по металлической стене, оставляя короткие яркие росчерки.       Победил, впрочем, опыт и хладнокровие, как показалось Тони на данный момент. В один из моментов, когда Питер, увлёкшись атакой, сделал слишком длинный и размашистый выпад, Тони ловко поставил подножку. Питер почувствовал, как нога теряет опору, и рухнул вперёд, пытаясь смягчить падение руками. Не успел.       Питер дал себя победить, не стал драться с намерением одержать победу и показаться во всей красе, а позволил себя прижать, чтобы дать Старку больше времени на драку, чтобы посмотреть на него в действии.        Разве можно было дать кумиру проиграть? Нет, как главный фанат, подросток подставил шею, та и любую-другую часть тела, чтобы не защититься в полную меру и посмотреть на весь арсенал его возможностей.        Разве можно было навредить и причинить боль? Нет, тогда он будет плохим и разочарует его, скажет, что он бестолочь, раз уж не может держать себя в руках, правда?       В следующее мгновение тяжесть обрушилась на него. Тони был уже сверху, его колени впились в бёдра Питера, пригвоздив его к полу. Железные пальцы перчаток сомкнулись на его запястьях, завели их за спину в болезненный, неразрывный захват. Всё произошло так быстро, что Питер даже не успел понять, как оказался в этом унизительном, беспомощном положении.       — Ну что, Паучок, — голос Тони прозвучал прямо над его ухом, низкий, горячий от напряжения и победный. Дыхание обожгло кожу. — Допрыгался?       — Ах! — Питер дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырваться, но захват был абсолютным, но если Питер действительно захотел бы, то смог бы выкрутиться, скинув его с себя — мужчина даже в оборудовании не был слишком тяжелым.       Перчатки не просто держали — они сжимали, и в суставах запястий заныла тупая боль.        — Похоже на то…       — Молодец, — Тони сказал, и в его голосе, странным образом, прозвучала похвала. — Рефлексы — отличные. Скорость — выше среднего. Выносливость… для твоего возраста — монструозная. — Он слегка, почти нежно, надавил на лопатки Питера, заставляя того выгнуться в спине, чтобы избежать усиливающейся боли. — Но в атаке… в атаке ты — открытая книга. Боишься сделать больно по-настоящему. Над этим будем работать.       Тони смотрел сверху на поверженного противника. Питер лежал, прижатый к прохладному полу, его лицо было наполовину скрыто мокрыми тёмными прядями волос. Губы, сухие и потрескавшиеся, он то и дело облизывал, пытаясь отдышаться. Его грудь под мокрой, почти прозрачной майкой вздымалась часто и прерывисто, обрисовывая каждый рёберный промежуток, каждый напряжённый мускул пресса. Стоило Тони чуть сместить вес, усилить давление на захват — и из груди подростка вырывался сдавленный, почти стонущий звук, а его тело бессильно и беспомощно ёрзало под ним, пытаясь найти хоть какое-то положение, чтобы ослабить боль.       Ещё раз, медленно, почти ласкающе проведя взглядом по изогнутой линии спины Питера, по напряжённым мышцам плеч, он наконец ослабил хватку. Железные пальцы разжались. Он поднялся, отступил на шаг, давая Питеру пространство.       Питер лежал ещё секунду, затем с трудом перекатился на бок и поднялся, пошатываясь. Синяки начинали проступать на его бледной коже, но глаза… глаза сияли. Не от боли или унижения. От восторга. От того, что он только что пережил.       — Спасибо, мистер Старк, — он выдохнул, его голос был хриплым, но искренним. — Это было… невероятно.       Тони смотрел на него, и на его лице впервые за весь бой появилось что-то похожее на мягкость. Он видел не поверженного врага, а мальчишку, который прошёл через огонь и вышел из него не сломленным, а жаждущим большего.       — Не за что, малыш, — он сказал, и его голос снова приобрёл привычную, слегка насмешливую окраску. Он шагнул вперёд и хлопнул Питера по плечу — жест тяжёлый, но братский. — Ты держался. Теперь давай, хватит на сегодня. Иди в душ, смой с себя этот пот и пороховую вонь. А потом, — он кивнул в сторону выхода, — я покажу тебе, где тут настоящая еда прячется, и познакомлю с Наташей. Она как раз вернулась с задания, будет рада взглянуть на новое пополнение.       Питер кивнул, ещё раз с благодарностью глянув на Старка, и, чуть прихрамывая, направился к выходу из арены, оставляя за собой поле, усеянное обломками дронов и отпечатками их пота на полу. Он проиграл. Но в этом поражении было в тысячу раз больше ценности, чем в любой лёгкой победе. Он коснулся предела. И узнал, что за этим пределом — стоит Тони Старк. И это знание было одновременно пугающим и невероятно вдохновляющим.       Дверь на кухню с мягким шипением въехала в стену, пропуская их в просторное помещение, залитое тёплым светом встроенных в потолок панелей. Воздух был напоен горьковатым, насыщенным ароматом свежесваренного кофе и чем-то едва уловимым — может, цитрусовым чистящим средством, а может, просто запахом стерильности и дорогой техники.       Кухня была минималистичной: матовые поверхности, скрытые ручки, хромированные поверхности бытовых приборов, сливающихся с интерьером. Всё было слишком идеально, чтобы им часто пользовались.       У островной стойки, спиной к огромному окну с панорамой ночного Нью-Йорка, сидела Наташа Романофф.       Питер замер на пороге, и его взгляд на долю секунды зацепился за её фигуру. Это была не просто женщина. Это была Чёрная Вдова. В реальной жизни она казалась одновременно меньше и больше, чем на экране или в его воспоминаниях. Она сидела с непринуждённой, почти кошачьей грацией, одна нога перекинута через другую. На ней был простой, но безупречно сидящий чёрный топ с длинными рукавами и чёрные же мягкие тренировочные штаны, обрисовывавшие длинную линию ног. Её рыжие волосы, цвет спелой меди и осенней листвы, были собраны в небрежный, но удивительно точный узел на затылке, от которого на шею спадали несколько непослушных прядей. Лицо её было лишено яркого макияжа — только следы усталости под глазами да лёгкий блеск гигиенической помады на губах. Но даже без него её черты были поразительны: высокие скулы, прямой нос, тонкие, выразительные брови. А глаза… Питер уже знал, что они зелёные, но он не был готов к их интенсивности. Это была глубина старого морского стекла, холодная, непроницаемая, отражающая свет тысяч чужих секретов и собственных, никому не ведомых мыслей. В них не читалось ни дружелюбия, ни враждебности — только абсолютный, выверенный до микрона контроль и мгновенная, сканирующая всё живое оценка.       Питер застыл, смотря на неё, как баран на новые ворота и Старк заметил его заминку и восхищение в глазах.       — Хэй, Наташа, — бросил Тони, проходя к кофемашине, как к старому другу. Он махнул рукой в сторону Питера, не глядя. — Представляю тебе Питера Паркера. Тот самый юнец, про чьи подвиги ты наверняка уже слышала в сводках. Или нет. Не важно.       Питер заставил себя сделать шаг вперёд, чувствуя, как под этим зелёным, изучающим взглядом его собственная усталость и потрёпанность после тренировки становятся вдруг гипертрофированно заметными. Майка мятая, волосы, наверное, торчат во все стороны, на щеке обещает расцвести синяк от одного из пропущенных ударов.       Наташа не спеша отпила из маленькой фарфоровой чашки, похожей на те, что используют для эспрессо. Её движения были экономичны и изящны — ни одного лишнего миллиметра. Она поставила чашку на стойку с тихим, точным звяком и, наконец, поднялась. Её рост был меньше, чем он представлял, но в её осанке, в том, как она несла себя, была такая скрытая мощь и уверенность, что пространство вокруг неё как будто сжималось.       — Привет, — её голос был негромким, низковатым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, как будто от долгого молчания. На её губах тронулась улыбка. Не широкая, не солнечная, как у Мэй, а какая-то… внутренняя, чуть искривлённая, будто она знала шутку, которую не собиралась озвучивать. Она подошла ближе, и Питер почувствовал лёгкий, чистый запах — мыло, кожа и что-то сладкого. Выветренный парфюм, гель для душа или шампунь? — Буду знать в лицо нашего нового паучка.       Она протянула руку для рукопожатия и Питер, немного ошарашенно, пожал её. Её ладонь была удивительно небольшой, но хватка — твёрдой, сильной, с шершавыми участками на подушечках пальцев и у основания ладони — следами от оружия, верёвок, тысяч часов тренировок.       — Здравствуйте, мисс Романофф, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал слишком юно и звонко на фоне её тона. Уважение в его словах было неподдельным, граничащим с благоговением. Он смотрел на неё и видел не просто напарницу Старка.       Он видел траекторию, которая уже была прописана в его памяти — Красную комнату, «Щ.И.Т.», битву за Нью-Йорк, предательство, искупление, жертву на Вормире. Знание этого будущего, этой тяжести, лежало на нём непосильным грузом. «Жаль, что она даже не подозревает», — пронеслось в голове, и это чувство было странным смешением жалости, трепета и ответственности.       — «Мисс Романофф» звучит как отчёт перед начальством, — она отпустила его руку, и её улыбка стала чуть шире, но глаза оставались всё теми же — анализирующими, сканирующими.       — Наташа здесь достаточно. Итак, нравится наше… скромное убежище? — она обвела взглядом стерильную кухню.       Питер последовал её взгляду, пытаясь собраться с мыслями.       — Я тут всего день, мисс… Наташа. Но… да. Очень. Здесь чувствуешь… — он искал слово, — Да, готов назвать это вторым домом.       — Рада это слышать, — она сказала, и в её голосе на секунду прозвучала тень чего-то настоящего, может быть, даже тёплого, но тут же она повернулась к кухонному острову, снова надевая маску практичности. — Голодный? Покажу тебе, где тут что прячется. Если, конечно, наш местный гений-миллиардер не проедает все стратегические запасы печенья в свои бессонные ночи.       Тони, возившийся с кофемашиной, фыркнул, но не стал возражать.       Дальше последовал краткий, но исчерпывающий экскурс. Наташа с лёгкостью оперировала скрытыми панелями, демонстрируя холодильники размером со шкаф, морозильные камеры, полные полуфабрикатов неизвестного происхождения, и умную печь.       — Честно говоря, мы редко этим пользуемся, — призналась она, закрывая панель с бесшумным щелчком. — Чаще всего еда материализуется здесь в виде доставки из ресторанов, которые ещё не успели занести нас в чёрный список, или из того самого фаст-фуда на углу. Кулинарное искусство не входит в список наших приоритетных навыков. Выживание — да. Готовка — нет.       В итоге она вскрыла вакуумную упаковку, извлекла оттуда два аккуратных куриных сэндвича, разогрела их в загадочном аппарате за три секунды и протянула ему вместе с большой кружкой дымящегося какао, которое сварила на той же кофемашине, нажав какую-то секретную кнопку.       — На, подкрепись. Растущему организму нужно топливо, особенно после встречи с нашим местным тренажёром для эго, — она кивнула в сторону Тони.       Пока Питер ел, Наташа снова устроилась на своём месте, но не сводила с него глаз. Её внимание было похоже на луч мягкого, но неотступного света. Она заметила всё: как он слегка прихрамывает, как он инстинктивно щадит левый бок, как тень от ворота футболки скрывает начало синяка на ключице. Неожиданно, быстрым и точным движением, она наклонилась и оттянула ткань на его плече.       — Откуда такие прелести? — спросила она, её голос стал на полтона ниже, деловитее. Питер вздрогнул от неожиданности, но не отпрянул.       — А, это… мы тренировались с мистером Старком, — он смущённо покраснел. — Ничего серьёзного. Уже почти не болит. К утру и следа не останется.       Он не врал. Его метаболизм уже работал, залатывая микроразрывы, рассасывая гематомы.       — Тренировались, значит… — Она медленно перевела взгляд на Тони, который, стоя у стойки, с видом знатока создавал в своей чашке пенку для капучино. Её зелёные глаза сузились, в них вспыхнула мгновенная, холодная оценка ситуации. — И каковы успехи нашего новобранца, о великий наставник?       Тони, не отрываясь от своего занятия, хмыкнул.       — О, парень держится! Выдержал красный уровень до победного, не сломался. Пару раз даже заставил попотеть, — он обернулся, и в его взгляде, встретившемся с взглядом Наташи, промелькнуло что-то вроде вызова и одобрения одновременно. — Для первого дня — более чем.       — На красном? — бровь Наташи поползла вверх, почти исчезая в рыжих прядях. Это было первое по-настоящему искреннее выражение на её лице — удивление, смешанное с новым, глубоким интересом. Она снова посмотрела на Питера, и на этот раз её взгляд был другим — не просто оценивающим, а признающим. Как будто он только что прошёл невидимый порог. — Тогда и правда молодец. Красный — это уже не игрушки.       Она похлопала его по плечу — легонько, но так, что он почувствовал силу, стоящую за этим жестом. Затем она вернулась к своей чашке, допила остатки кофе и поставила её в посудомоечную машину, скрытую за фасадом.       Тони, наконец закончив со своим капучино, взглянул на Питера поверх края чашки. На его лице была привычная маска усталости и легкого раздражения, но в уголках глаз собирались морщинки от скрытой улыбки.       — Ну что, запомнил дорогу к своей берлоге? Или тебе нужна карта с маршрутом и маячок? Намёк был прозрачен. Питер кивнул, заканчивая последний кусок сэндвича.       — Да, помню. Спасибо. И за тренировку, и за… всё. — Он хотел сказать «за возможность», «за доверие», но слова застряли в горле. Он просто слабо улыбнулся.       — Пустяки, — отмахнулся Тони, зевнув уже по-настоящему, широко и беззастенчиво. — Теперь вали спать. Завтра школа, или ты уже успел забыть? А здесь… — он махнул рукой, — завтра будет новый день. Спокойной ночи, паучок.       Дверь в его комнату закрылась с тихим щелчком, отсекая шум и свет коридора. Тишина здесь была абсолютной, поглощающей даже биение собственного сердца. Питер прислонился спиной к прохладной поверхности двери и выдохнул. Он вытащил телефон из кармана, послал Мэй короткое сообщение: «Всё ок, на базе, ложусь спать. Люблю тебя», и, не дожидаясь ответа, швырнул аппарат куда-то в мягкую пучину кровати.       Он лежал на спине, уставившись в потолок, и сознание, наконец отпущенное, начало лихорадочно прокручивать кадры дня. Не в хронологическом порядке, а обрывками, вспышками. Металлический холод арены. Свист дронов. Ядовито-салатовый свет, сменяющийся оранжевым, потом алым. Боль в рёбрах от пропущенного удара. Запах озона и горелого пластика. И Тони. В основном Тони. Его ухмылка, полная азарта. Его глаза, в которых в самый напряжённый момент промелькнуло изумление, когда Питер сжал его перчатку.        Проиграл специально, чтобы тайно понаблюдать и растянуть контакт, Его движения — плавные, смертоносные, идеальные. Его вес, пригвоздивший его к полу, и его голос прямо над ухом: «Допрыгался?» От этого воспоминания по всему телу пробежала странная, горячая дрожь — смесь стыда, возбуждения и какого-то щемящего восторга. Он проиграл. Безнадёжно. Но в этом поражении не было горечи. Было понимание. Понимание того, как высоко установлена планка. И тихое, ликующее чувство, что ему дали шанс до неё допрыгнуть.       Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в прохладную подушку и обнял одеяло, зарывшись в него с головой. Его тело ныло, каждый мускул напоминал о себе, но это была приятная, заслуженная усталость. В темноте под одеялом он позволил себе ту самую, глупую, мальчишескую улыбку во весь рот, которую скрывал весь вечер.