Общая черта — одержимость

      Паркер впервые побывал на званом вечере, на который его практически затащил Старк и бросил на растерзание любопытным взглядам и острым языкам светских гостей. В карманах его слегка тесноватого пиджака лежала стопка многочисленных визиток – дежурных, пустых, ни к чему не обязывающих. Тони, как он знал по опыту, всё равно их позже заберёт, проведя своеобразный «контроль», поэтому парень даже не пытался прятать их в отдалённые уголки одежды.       Из океана дул лёгкий, но пронизывающий холодный ветерок, трепавший непослушные пряди его волос. Питер стоял, упёршись локтями о широкие мраморные перила террасы, и быстро-быстро набирал что-то на телефоне, то и дело сверяясь с потрёпанным блокнотом, лежавшим рядом. Его пальцы двигались почти механически, пытаясь ухватить и перенести на цифровой носитель обрывки мыслей, формул, расчётов – что угодно, лишь бы занять сознание работой.       Калифорния встретила их ослепительными огнями, смехом и болтовнёй изнутри, и свежим, солёным тихоокеанским воздухом снаружи, который пах одновременно свободой и тоской. В помещении было невыносимо душно – от давки тел, тяжёлых духов, громкой музыки и гулких голосов. Вечерняя прохлада буквально вдохнула в него жизнь, избавив от начинавшегося головокружения. Он привлекал слишком много внимания – «юный протеже Старка».       В комнате был настоящий сенсорный перегруз: сотни голосов, звон бокалов, навязчивые запахи еды, алкоголя, парфюма. Парню всё ещё было мучительно трудно сдерживать стальную завесу отрешённости, которую он возвёл внутри себя после той ночи. Сегодня был очередной тест-драйв по контролю своих обострившихся способностей, и он с тревогой ловил себя на том, как его слух цепляется за обрывки чужих разговоров, как обоняние улавливает малейшие нотки запахов.       «Старк», — мысленно цыкнул подросток, ощутив спиной, как за его спиной открылась и закрылась дверь. Он почувствовал присутствие мужчины ещё до того, как тот сделал шаг на террасу – по изменению воздушных потоков, по вибрациям, которые его паучье чутьё улавливало сквозь мрамор пола. Пальцы на клавиатуре задвигались быстрее, почти лихорадочно. Когда миллиардер приблизился настолько, что мог бы разглядеть экран, Питер быстро свернул все приложения и сунул телефон в карман вместе с блокнотом.       — А чем ты тут таким секретным занимаешься? — голос Старка прозвучал громче, чем нужно — он всё ещё находился в нескольких шагах.       Питер, видимо, просчитался, решив, что его не заметят. Он решил сохранить молчание, лишь слегка повернув голову. Мужчина нёс два узких бокала с шампанским, ловко придерживая их длинными пальцами одной руки.       — Вот, — он протянул один из бокалов Питеру, — обещал же тебе.       — Разве? — Паркер вздёрнул брови, силясь вспомнить, в какой момент было дано это обещание. — Когда это было?       — Неважно, — отмахнулся Старк, отпив из своего бокала. Золотистая жидкость искрилась в свете уличных фонарей. — Так что делал? Переписывался с кем-то?       — Нет, — Питер отвёл взгляд в сторону, в темноту океана, и сделал небольшой, осторожный глоток. На языке расцвел сухой, игристый вкус. — Вкусное. Спасибо.       — Скрываешь что-то? — мужчина хитро сощурился, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк любопытства, смешанного с отеческой заботой. — Визитки.       Питер вздохнул, будто сдаваясь. Он поставил бокал на перила, вывернул карманы пиджака и брюк, извлекая оттуда небольшой веер цветных картонных прямоугольников. Тони передал ему свой бокал и принялся перебирать визитки, но это занятие быстро наскучило. С лёгким, почти презрительным движением он швырнул всю пачку через перила в тёмные, холодные воды залива.       — Мусорите, — Паркер нахмурился, возвращая бокал.       — Мусорю, — невозмутимо подтвердил Тони, сделав ещё глоток. — Так что делал?       Парня вздёрнуло от этого настойчивого тона. Вот уж прицепился! Ему не оставалось ничего другого, кроме как с неохотой достать из внутреннего кармана тот самый потрёпанный блокнот и протянуть его мужчине.       Старк взял его с интересом, которого не проявлял к визиткам. Он медленно, почти бережно, начал листать страницы, испещрённые плотными строчками формул, схемами, чертежами и набросками. Его брови то поднимались, то хмурились.       — Это… чертежи? — Тони наконец поднял на него взгляд, и в его глазах Питер увидел не просто любопытство, а неподдельный, профессиональный интерес.       Питер, снова облокотившись на перила, коротко кивнул, уткнувшись губами в край бокала. Вкус шампанского казался теперь слишком сладким, почти приторным.       — Пятидесятого, — пробормотал он, отодвигая бокал от себя, как будто он был ему противен. — Но я их не закончил. Работы ещё… много.       Гораздо больше, чем он рассчитывал. Каждый раз, садясь за расчёты, его сознание ныряло в холодные глубины, где плавали не цифры, а остекленевшие глаза и звучал булькающий хрип. Работа была одновременно спасением и пыткой.       — Вот почему ты так прятался, — Тони хмыкнул, но в его голосе не было насмешки. — Хорошая работа. Очень.       Он начал передавать блокнот обратно, и когда Питер протянул руку, чтобы забрать его, резко отдёрнул тетрадь.       — Не отдам, — заявил мужчина с капризной, почти детской ухмылкой. — Почему не сказал раньше?       — И что бы я Вам показал в доказательство? — Паркер дёрнул бровью. Голос его звучал устало. — Сырой макет? Кучу бумажек с сомнительными выкладками?       — Почему же сырой, — Тони снова пролистал несколько страниц, и его палец остановился на особенно сложной схеме энергораспределения. — Вполне себе… средней прожарки. Или даже выше.       — Это так не работает, — мальчишка хмыкнул, но в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки.       — Должно сработать, — Старк кивнул с непоколебимой уверенностью. — У тебя, на удивление, больше понимания дела, чем я ожидал. Гораздо больше.       Питер виновато облизнул губы. Не сказать же правду – что он по смутным воспоминаниям, по обрывкам увиденного когда-то, по собственным инстинктивным догадкам пытался воспроизвести на бумаге не просто броню, а её душу, её принцип. Что он сидел ночами, стирая ластиком одни линии и проводя другие, пытаясь не столько скопировать, сколько понять, как мыслил создатель. Блокнот закончился, и парень отчаянно пытался перенести всё в цифровой вид, чтобы освободить страницы для новых идей, которые роем вились в голове, перемешиваясь с кошмарами. А Тони заинтересовали именно эти рисунки – следы его мучительных попыток докопаться до сути, до искупления через понимание.       — В голове есть уже примерный план, — тихо сказал Питер, прикусывая губу. Он приложил к виску холодное стекло бокала, надеясь, что это утихомирит начинающуюся пульсирующую боль. — Мы можем начинать первые сборки… у нас достаточно материала. Для начала стоит возвести каркас, от которого будем отталкиваться в дальнейшем.       — У тебя есть написанный алгоритм, — констатировал Старк. Он научился читать Питера между строк, понимать его с полуслова. Парень бы не заговорил об этом так уверенно, если бы за плечами не было титанической, невидимой другим работы. Работы, которую он проделал в тишине, один на один со своей виной.       — Есть, — признался парень, и на его губах мелькнула слабая, уставшая ухмылка. — Этот блокнот… пятый по счёту.       Тони довольно ощерился, и его глаза блеснули. Он слегка ударил своим бокалом о бокал Питера. Раздался чистый, хрустальный звон, затерявшийся в шуме океана.       — Выпьем за это? — Хах, — беззвучно выдохнул Паркер. Он отодвинул свой бокал чуть вперёд и посмотрел, как пузырьки углекислоты, потревоженные ударом, устремились вверх тонкими серебряными нитями, чтобы лопнуть на поверхности. — Выпьем.       Он сделал глоток. На языке вновь расцвёл концентрированный, сладковатый вкус, но на сей раз он казался пустым, ничего не значащим. А от миллиардера, стоящего рядом, стойко веяло чем-то вроде радости, гордости, удовлетворения – эмоциями, которые Питер чувствовал кожей, но не мог разделить. Внутри него была только холодная, тяжёлая пустота, лишь на мгновение сдобренная горьким удовлетворением от того, что его труд оценили.       — Ты молодец, Питер, — похвала прозвучала мягко, негромко. Тони внимательно всматривался в его лицо, пытаясь разглядеть в его глазах что-то помимо усталости и той странной отрешённости, которая появилась в них после миссии.       — Для этого Вы и согласились работать вместе, разве нет? — спросил мальчишка, и в его голосе прозвучал лёгкий вызов. Он сделал ещё один, более крупный глоток, как будто надеясь, что алкоголь смоет горечь с языка. Потом перешёл на шёпот, хотя вокруг никого не было: — Хотя, это всё же я первым напросился.       — Давай тогда вести расчёты вместе, — кивнул Тони, игнорируя последнюю реплику. — Я ожидал от тебя меньшего, признаюсь.       — Если бы не ваши диски – я бы ничего не сделал, — парировал Паркер, признавая, в свою очередь, чужой вклад. В его словах не было подобострастия, только констатация факта. — Спасибо.       — Всё же докопался до самого «вкусного»? — в голосе Тони прозвучала лёгкая, знающая ирония. Он намекал на те самые архивы, диски с информацией о сотрудничестве «Старк Индастриз» со Щ.И.Т.ом и правительственными структурами. На историю, написанную кровью и металлом.       — Угу, — коротко бросил парень, допивая шампанское до дна. Стеклянная ножка брякнула о мрамор перил, звук получился одиноким и резким. — Довольно… компрометирующе. Какой урок мне стоит из этого вынести?       Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Питер смотрел не на океан, а на Тони, и его взгляд был лишён былого благоговения. В нём была потребность понять, докопаться до сути и этого человека тоже.       — Учись на моих ошибках, Питер, — вдруг, резко сменив тон с лёгкого на тяжёлый, словно свинцом налитый, сказал Старк. Он смотрел теперь не игриво, а прямо, пронзительно, будто пытаясь заглянуть в самую душу подростка и одновременно открыть что-то своё. — Не повторяй их.       — Хотите сказать, что эти проекты – Ваше бельмо? Ваша… вина? — Паркер сформулировал это прямо, без обиняков.       Старк медленно кивнул, и в этом кивке была целая жизнь сожалений. Питер бы выпил ещё чего-нибудь крепкого, чтобы заглушить внезапно подступивший ком к горлу, но ему не позволено, да и не хотелось. Кончик его языка нервно провёл по передним зубам. — Тогда зачем вы отпустили меня с Романофф тогда?       Та миссия на яхте. Он тогда убивал. Тишина после этого вопроса была оглушительной. Шум вечеринки изнутри казался теперь далёким и ненужным фоном.       «Ты знал, Тони. Знал, к чему это приведёт. Знал, что будет там, на яхте. И не сказал. Не остановил», — эти слова жгли изнутри, и Питер грыз щёку изнутри, чувствуя привкус крови – свой, живой, не чужой. Он перенял тот глубокий, исполненный немой боли и укора взгляд Старка и отразил его обратно, словно зеркало.       — Иначе ты бы не понял, — тихо произнёс Тони и закрыл глаза, как будто устав от собственных мыслей, от тяжести этого разговора.       В парне, медленно, но неуклонно, поднялась чёрная, густая волна гнева. Сперва она была просто обидой, потом возмущением, а теперь перерастала в ярость. Тони что, решил, что это происходит как переболеть ветрянкой? Один раз – и иммунитет на всю жизнь? Этот ужасный, невыносимый зуд под кожей, это чувство, будто ты измазан в чём-то липком и вонючем, которое не смывается, не проходит. Оно остаётся. Питер пережёвывал себя изнутри каждую ночь, просыпаясь в холодном поту от одного и того же булькающего звука, от вида широко раскрытых глаз. И это не заканчивалось. Это не было уроком с началом и концом. Это было вечное падение в темноту, и дна не было видно.       — Вы тоже до сих пор ощущаете это? Это чувство… вины? — голос Питера стал низким, почти беззвучным. Его взгляд, обычно такой живой, помрачнел, потерял все краски, стал плоским и пустым, как поверхность воды в безветренную ночь.       — Да, — ответил Тони без колебаний, беспринципно-честно. Это «да» прозвучало как приговор им обоим.       — Зачем… — Питер с трудом выговорил, сжимая пустой бокал так, что пальцы побелели. — Зачем обрекли меня на то же самое, если знали? Если сами через это прошли? Разве мало было одного?       — Уроки жизни всегда болезненные, Питер, — выдохнул Тони, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость, возраст, тяжесть прожитых лет. — Ты хочешь сказать, что ничего не понял?       — Не такой ценой, мистер Старк… — голос Питера сорвался, в нём зазвенела надломленная нота. Он отвернулся, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся на глаза слёзы – не слёзы жалости к себе, а слёзы ярости, бессилия и несправедливости. — Не ценой… её жизни. Не ценой того, что теперь каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как она смотрит на меня. Как она плакала.       Он говорил не о цели, не о задании. Он говорил о той девушке на кухне. О её глазах.       — Что ж, — тихо сказал Тони, и его голос стал твёрже. — Ты убедился, что я заплатил гораздо больше. И не один раз. И я — тот, кем я сейчас являюсь. Со всеми шрамами, со всей этой… тяжестью.       Паркер снова повернулся к океану, уставившись в темноту, где сливались вода и небо. Где-то там, в этих чёрных глубинах, утонули золотые искорки былой невинности, что светились в его карих глазах. Теперь радужка казалась однородно-тёмной, почти чёрной. Пелена иллюзий была сорвана насильно, грубо. Его лишили невинности против его воли, но самый страшный парадокс был в том, что насилие совершил он сам – своей собственной рукой, разорвав в себе ту тонкую, нежную ткань, что сдерживала понимание настоящей цены, настоящей боли. Он сам стал инструментом своего же падения.       «С большой силой приходит большая ответственность», — эхом отозвались в памяти слова дяди Бена. Они звучали теперь иначе. Не как напутствие, а как тяжёлое, железное ярмо. Как насмешка.       Выдержит ли он настолько сильный груз? Он не успевает становиться сильнее. Груз ложится быстрее, чем растут силы его души, и он чувствует, как под его тяжестью трещат и гнутся ещё неокрепшие душевные опоры. Он боится, что однажды они сломаются, и тогда от Питера Паркера останется только пустая, эффективная, безэмоциональная оболочка Человека-паука. Или того хуже. — Вы сказали, что не дадите мне ошибиться, — голос Питера прозвучал тихо, но чётко. Он оторвался от созерцания бездны и снова посмотрел на Тони. Их взгляды столкнулись. Оба – холодные, раненые, защищённые бронёй из боли и опыта. — Вы обещали.       — Я говорил, чтобы ты был лучше меня, — Старк отрицательно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то сложное – сожаление, твёрдость, отчаяние. — Чтобы ты избежал самых страшных моих ошибок. Но некоторые вещи… их нельзя объяснить словами. Их нужно прочувствовать на своей шкуре. Как боль и как потерю, как вину.       — И чем я лучше? — выдохнул Питер, и в этом вопросе была вся его боль, всё отчаяние подростка, который чувствует, что проваливается в пропасть, и не понимает, зачем это было нужно. — Чем я лучше, если теперь я ношу в себе то же самое? Если теперь у меня… свои призраки? Я убил невинного человека! И я помню каждую деталь! Какой урок в этом?! Как это делает меня лучше?!       Он почти кричал, но голос его срывался на шёпот, полный хрипоты и слёз. Он задыхался. Воздух не шёл в лёгкие. Перед глазами опять поплыли красные пятна.       — Ты понял это раньше, — сказал Старк, и его слова прозвучали не как утешение, а как горькая, страшная истина. — Ты понял цену жизни. Настоящую цену. Не абстрактную. Не где-то там, на поле боя с инопланетянами. А здесь, вблизи, на кончиках своих пальцев. Ты понял, что такое пересечь черту. Старк выпрямил голову и его взгляд стал строже, будто он отчитывал несносного мальчишку:       — И теперь ты знаешь, что тебе никогда нельзя её пересекать снова. Ни при каких обстоятельствах, — отрицательный кивок и рассекает ладонью воздух, — Потому что ты знаешь, что будет после. Ты живёшь с этим «после». Я потратил годы, чтобы это осознать и едва не умер, когда столкнулся с последствиями своих действий. Ты потратил одну ночь. Это и делает тебя лучше. Потому что у тебя ещё есть шанс не наступать на те же грабли снова и снова. Шанс, которого у меня не было.       Старк, продавая чужие жизни и смерти, делая оружие, столкнулся с контрабандой в Афганистане и его собственная бомба разорвала ему грудную клетку и он едва не умер. Вся следующая жизнь превратилась в искупление грехов, создав Железного человека превратил оружие в мессию, чтобы хоть так потушить огонь ненависти к себе.       Питер слушал, и его тело била мелкая дрожь. Гнев медленно уступал место леденящему, всепроникающему ужасу от понимания. Понимания того, что эта боль, эта вина – не временная болезнь, а хроническое состояние. Что это шрам на душе, который останется навсегда. И что Тони, его кумир, человек, казавшийся таким непотопляемым и уверенным, живёт с такими же шрамами. Только их у него – больше, они глубже, они старее.       Он смотрел на Тони, и впервые видел не гения, миллиардера, плейбоя, филантропа, а просто обычного человека, даже не красивого мужчину, а просто мужчину. Израненного, уставшего, несущего неподъёмный груз. И этот груз он, по своей воле или нет, только что переложил небольшую, но самую тяжёлую часть на плечи Питера.       Молчание повисло между ними, наполненное шумом прибоя, доносящейся издалека музыкой и невысказанной болью двух людей, связанных теперь не только общим делом, но и общей, страшной тайной души.       Питер медленно опустил голову. Пустой бокал в его руке казался невероятно тяжёлым. Он больше не видел в Тони учителя, который провёл его через необходимый, но жестокий урок. Видел такого же потерянного человека, который просто пытался, как умел, как считал нужным, подготовить его к ещё более жестокому миру. И в этой жестокости не было правых. Были только выжившие и те, кто не смог. А он, Питер Паркер, теперь навсегда был причислен к выжившим. Со всеми вытекающими последствиями. С вечным зудом незаживающей раны под названием «вина».