Общая черта — одержимость

      Питер вошел в ванную гостевой комнаты. В зеркале на него смотрела служебная собака с потухшим взглядом — радужка без блеска, абсолютно черные глаза, белки исчерчены красными сосудами. Таким он видел себя часто: изнуренное лицо с острыми чертами. Механическим движением снял рубашку, отвел голову в сторону и кончиками пальцев провел по краю синяка и вздувшимся пузырям ожога. Кожа пылала. Первое правило — охладить до комнатной температуры. Холодный душ.       Разделся на автомате — плевать на порядок, — скомкал одежду ногами в бесформенную кучу. Резко дернул кран и встал под ледяные струи. Волосы прилипли к лицу. Пульсация в плече растекалась по телу сладкими, ядовитыми мазками, и он закрыл глаза, ожидая, когда это извращенное наслаждение от боли покинет его, смоется в канализацию. Холод проникал в каждую клетку, заставляя их сжиматься, жаться друг к другу в тщетной попытке согреться.       Пальцы подрагивали. Питер смотрел на эту мелкую дрожь, лишь бы отвлечься.       Он давно знал свою слабину: холод и удары током. Мог ли холод убить его, подавив регенерацию? Неизвестно. Но он точно знал правила игры: она заканчивается, если ему, как и любому другому, оторвать голову или перекрыть кислород. Мозг умрет — и всё.       Думать, о чем угодно. Только не о Старке. Черт.       Глубоко вздохнув, он впился пальцами в ожог, сдирая кожу с пузырей. Те лопнули, жидкость смешалась с водой и стекла в слив. Он провел ладонью по плечу — кожа была ровной и гладкой.       Не думать. Это не он. Не твой. Правильно. Не он.       Всё в порядке.       Никогда твоим не был.       На автомате потянулся за шампунем, выдавил на ладонь, отошел от струи, чтобы намылиться. Затем снова встал под воду, запрокинул голову, смывая пену с лица.       — Холодно, — наконец осознал он и поправил кран, добавив горячей воды, чтобы помыться в комфорте.       Вытерся. Полотенце бросил на пол, поднял штаны и взял телефон в руку, отпустил ткань обратно, и та со стуком ремня свалилась назад на кафель. Фен проигнорировал. Нашёл чистую пару белья на столике, ведь разложил всё заранее и, надев его, упал на кровать. Стены тут не белые, а в каких-то бежевых обоях. Всё равно противные. Всё тут противно.       Каждый уголок этого чертового мира не вызывал никаких эмоций, кроме отвращения.       Поднял телефон над лицом, поставил будильник через четыре часа. Рука бессильно упала на подушку, телефон отскочил в сторону. Глубокий выдох. Он прикрыл глаза, пытаясь уснуть, но понимал — не сможет. Хотя бы просто полежать в темноте, дав мозгу иллюзию покоя.       «Не забывай, зачем ты здесь», — пронеслось в голове утешительной, твердой мыслью. Он никогда не позволял себе скатиться в бездну.       Пока Паркер изображал попытку сна, в мастерской на этаж ниже кипела работа. Старк, полностью уйдя в проект, перелопачивал все данные, наконец-то избавившись от главной помехи — неумолкаемого потока собственных мыслей.       К чему же привели его размышления? «Экстремис» никуда не делся. Он просто затаился, перестав требовать немедленного вмешательства.       Успокоительное делало свое дело: сглаживало пики, удерживало реакции в рамках, не давало телу пересечь роковую черту. Это была плотина: вода давила изнутри, напряжение росло, но поверхность оставалась обманчиво гладкой.       А в тихом омуте, как известно, водятся черти.       Старк стоял у центрального стола, глядя на проекцию собственного тела. Его интересовала не общая картина, а детали — те участки, на которые раньше он не задерживал взгляд дольше нескольких секунд, потому что всё внимание поглощал пожар. Теперь пожара не было, и появилась возможность смотреть внимательно.       Время у него было. Купленное химией, искусственное и временное, но достаточное для того, чтобы увидеть то, что раньше скрывалось за вспышками.       Стало очевидно, что «Экстремис» распределялся по тканям неравномерно. Это проявилось лишь сейчас, когда реакция перестала срываться каждые несколько минут. Там, где раньше возникал огонь, формировались зоны накопления. Тепло не исчезало — оно задерживалось, скапливалось, давило изнутри, словно избыточное давление в системе с перекрытым аварийным клапаном.       Старк медленно сжал пальцы. Металл под ладонью нагрелся — не оплавился и не деформировался, просто стал теплее, чем должен был быть. Когда он разжал руку, температура начала снижаться, но не сразу. «Экстремис» больше не отвечал вспышкой, однако и не отпускал мгновенно.       Инерция.       — Зафиксируй это, — коротко сказал Тони.       Джарвис не стал уточнять. Параметры отклика легли поверх голограммы тонкой, почти незаметной сеткой. Старк ещё раз посмотрел на неё и хмыкнул от любопытства.       Гений пролистал данные дальше. Скорость регенерации немного снизилась — в пределах нормы, но стабильно. Усиление мышечных волокон оставалось прежним, однако отклик стал менее резким. «Экстремис» словно перестал «подскакивать» на каждый стимул. На первый взгляд это выглядело как улучшение, но Старк видел в этом подавление.       — Успокоительное снижает амплитуду реакции в пределах прогнозируемых значений, — ровно сообщил Джарвис.       — Оно снижает ответ, а не причину, — поправил Тони.       Выпрямился и медленно прошёлся по мастерской, не для разминки, а чтобы почувствовать тело. «Экстремис» отзывался глубоко внутри плотным, сосредоточенным теплом. Он не стремился наружу и не искал выхода, словно выжидая. Это ожидание ощущалось почти физически.       Старк остановился посреди помещения. Раньше всё было проще: есть реакция — есть выброс, есть перегрев — есть огонь. Примитивно, некрасиво, но логично. Теперь логика рушилась. Энергия никуда не девалась, она оставалась внутри.       — Джарвис, куда уходит излишек энергии при текущих параметрах? — спросил он, не оборачиваясь.       — Он не уходит. Он перераспределяется и накапливается в зонах повышенной нагрузки, — последовал ответ.       Старк вернулся к столу и увеличил схему. Плечи, грудная клетка, шея, руки, ноги — те же зоны, что и раньше, но теперь вместо вспышек там было накопление. Успокоительное удерживало порог, однако сам порог никуда не исчезал. Он просто не пересекался. Пока.       Наклонился ближе к проекции, прищурившись. Если убрать огонь как симптом, остаётся причина. «Экстремис» усиливал всё без разбора, не выбирая, что именно усиливать. Он просто увеличивал пропускную способность системы. Проблема заключалась не в самом усилении, а в том, что тело не было рассчитано на такой объём.        Если система не справляется с нагрузкой, её либо ограничивают, либо модернизируют. Ограничение уже применили — именно этим и было успокоительное. Временное решение, костыль.       — При текущей схеме подавление считается оптимальным вариантом, — напомнил Джарвис.       — Для кого? Для отчёта? — сухо отозвался Старк.       Открыл новый файл — пустой, без формул и цифр. Начинать с математики он не хотел, сначала требовался принцип. «Экстремис» был встроен в тело, и это был факт. Удалить его означало разрушить всё, что уже изменилось. Организм перестроился, но лишь частично, и именно в этой половинчатости скрывалась проблема.       Тело по-прежнему воспринимало «Экстремис» как внешнее воздействие, как постоянный стресс-фактор. Реакция следовала по старому кругу: усиление, перегрузка, сброс. Раньше сброс уходил наружу, теперь его глушили химией. Но если убрать сброс, не устранив перегрузку, система рано или поздно найдёт другой путь.       — Вероятность неконтролируемого отказа возрастает, — подтвердил Джарвис.       — Я знаю, — ответил Старк.       Значит, нужно было изменить само восприятие. Не «Экстремис» должен подстраиваться под тело, а тело — принять «Экстремис» как норму. Мысль была неприятной и опасной, поскольку требовала не подавления, а переписывания базовых реакций, не временного эффекта, а постоянного.       Старк закрыл глаза. Если организм примет повышенную температуру как рабочую, если сместить пороги тепловой реакции и перераспределить нагрузку...       Резко открыл глаза и начал быстро набрасывать схему — неровно, без аккуратности, просто линии и стрелки: поток энергии, ткани, обратная связь. «Экстремис» не нужно было гасить, ему требовался маршрут. Огонь возникал там, где энергия упиралась в предел, значит, сам предел должен стать выше — не за счёт подавления, а за счёт адаптации.       Провёл рукой по плечу. Кожа была тёплой, но не горячей. «Экстремис» отзывался на прикосновение, не выходя за рамки, словно был готов, просто не знал, как работать иначе.       Усмехнулся сам себе. Ты не агрессивный. Ты просто тупой.       Сел и начал считать — медленно и методично, сравнивая данные до сыворотки и после, выискивая точки, в которых тело «ломалось», продолжая реагировать по старым правилам. Тепловая регуляция, сосудистые реакции, нейронная проводимость — «Экстремис» усиливал всё, но регуляторные механизмы оставались прежними. Ошибка была не в реакции, а в управлении.       Начал переписывать формулу. Не ту, что вводили раньше, и не успокоительное. Другую — медленную, рассчитанную не на подавление, а на обучение. Она не должна была давать мгновенный эффект, её задача заключалась в постепенном изменении отклика.       Это был не укол и даже не курс. Это должно было быть одно вмешательство, после которого тело продолжит работу само, как прошивка, а не патч.       — Это вмешательство высокого риска, — заметил Джарвис.       — Все стоящие вещи такие.       Откинулся на спинку стула и закрыл глаза. «Экстремис» внутри отозвался слабым импульсом, будто уловил направление мысли. Не стал его глушить.       Снова открыл глаза и посмотрел на формулу. Если изменить пороги, перераспределить тепло и связать усиление не с выбросом, а с постоянным потреблением, энергия перестанет накапливаться и начнёт расходоваться фоном, на поддержание новой нормы. Медленно кивнул. Вот оно.       Начал работать быстрее и увереннее. Формула переставала быть абстракцией и складывалась во что-то цельное, опасное и, главное, рабочее. Он синтезировал первую пробу — минимальный объём, не для введения, а для анализа и проверки стабильности.       Раствор получился прозрачным и невзрачным, будто и не спасёт жизнь. Обычно самое ценное стараются завернуть в броскую, убедительную оболочку, добавить цвет, эффект, ощущение значимости. Здесь ничего этого не было. Просто жидкость. Почти вода.       Убрал пробу в контейнер с маркировкой, не давая себе времени передумать, и только потом сел, позволив спине коснуться спинки стула. Усталость навалилась не сразу, а волной — тяжёлой, вязкой. Успокоительное продолжало работать, но фон становился плотнее, как воздух перед грозой. Четыре часа на исходе, буфер стал ощутимо сбрасывать обороты, голову заполнял гул.       Если Паркер говорил, что буфера хватит на шесть часов — чепуха.       Миллиардер проверил показатели ещё раз. Времени оставалось не так много. Седатив не был рассчитан на долгую дистанцию, и он это знал с самого начала. Это была отсрочка, а не решение.       Старк поднялся и прошёлся по мастерской. Медленно, считая шаги, словно это могло структурировать мысли. Пол был холодным, металл под ногами отдавал вибрацией работающих систем. Всё здесь было знакомым до автоматизма, и именно поэтому сейчас ощущалось чужим.       Остановился у стола и снова посмотрел на контейнер.       Мог ввести формулу сам. Прямо сейчас. Знал, куда, знал дозировку, знал, какие показатели считать критическими. Не раз делал подобное — с меньшими ставками, с большими рисками. Разница была в том, что здесь ошибка не означала бы просто боль или потерю сознания.       Здесь ошибка означала бы потерю контроля навсегда. Мог подорвать или поджечь башню, как тротиловая шашка.       Нет.              Старк медленно выдохнул. Он отказался не из-за страха. Дело было в другом: это перестало быть экспериментом на пределе возможностей и стало вмешательством в систему, которая должна была жить и функционировать дальше. Если что-то пойдёт не так, рядом должен быть тот, кто заметит сбой раньше, чем он сам успеет его почувствовать.       Закрыл файл и оставил пометку — сухую, почти протокольную: «Возможна субъективная оценка».       То есть, даже самому себе доверять нельзя, даже если уверен на тысячу процентов.       Когда шаги в коридоре стали различимы, Старк не обернулся. Он услышал их ещё до того, как дверь мастерской открылась. «Экстремис» не отреагировал — ни вспышкой, ни скачком температуры. Просто зафиксировал присутствие.       Паркер вошёл молча, переодетый в новый комплект одежды, — дверь перед ним раскрылась с легким шорохом, и мужчина будто физически почувствовал, как по нему прошёлся оценивающий взгляд усталых глаз.       — Ты не спал, — Тони заметил, что лицо не стало ровнее по цвету или хоть как-то разгладилось, стало менее напряженным.       — Нет, — прошёл дальше в мастерскую. — Я же говорил, что не усну.       Как турель, поворачивал голову, разглядывая столы. Всё то, что он тут оставил и над чем работал — было на других местах. Новые составы, новые материалы.       — Я так понимаю, время у вас прошло плодотворно, — сузил глаза, смотря на него. — Сколько времени у нас осталось до конца дозы?       Паркер видел, что его радужка стала почти такой же яркой, а значит, дело плохо.       — Не так уж много. Буфер не протянет заявленные шесть часов — он почти на нуле, — Тони повернулся к Джарвису и сунул парню под нос написанное. — Паркер, нужна твоя оценка.       Питер медленно перевел взгляд с голограммы на Старка, затем снова на схему. Он видел это. «Прошивка». Не постепенная адаптация, а одномоментный, жесткий перезапуск системы. Самоубийственная дерзость, на которую был способен только Тони Старк — в любой вселенной.       — Вы хотите не вылечить «Экстремис», — тихо произнес Питер, его голос прозвучал глухо, без интонации. — Вы хотите его перезагрузить, сбросить настройки тела под него.       Старк не стал отрицать. Он лишь слегка склонил голову.       — Костыли и заплатки — это путь в никуда. Твой буфер доказал, что контроль возможен. Но он временный, как и всё, что мы делали до этого. Мое тело уже изменилось. Нужно изменить и его «прошивку», чтобы оно перестало воспринимать эти изменения как ошибку. Один раз. Больно. Зато потом — свобода.       — Или мгновенная смерть, — резко ответил Питер, подходя ближе и бросая взгляд на контейнер с прозрачной жидкостью. — Точка отказа рассчитана? Момент, когда система не выдержит и вместо перезапуска просто разрушится? В этом случае вы станете источником взрыва. От башни ничего не останется.       — Вероятность катастрофического сбоя — сорок три процента при введении полной дозы, — ровно ответил Старк. Светящиеся глаза были прикованы к Питеру. — При условии, что параллельно будет действовать твой буфер второй версии. Тот, что сильнее. Он должен сгладить пиковую нагрузку в первые минуты, пока идет основная перестройка. Без него — шестьдесят восемь процентов. С ним мы опускаемся ниже половины. Это лучшие шансы, которые у нас когда-либо были.       Питер резко провел рукой по лицу. Буфер номер два. Тот самый, последний резерв, который он припас на крайний случай, не вводя до конца. Его действие было короче из-за стремительной адаптации «Экстремиса», но этих минут могло хватить, чтобы пройти самый опасный порог.       — Вы просите убить вас на половину, — прошептал он, глядя в стену, отворачиваясь.       — Я прошу тебя нажать на выключатель, Паркер, — голос Тони стал низким, убедительным, лишенным всякой бравады. В нем была только усталая, железная решимость. — Потому что ток уже течет. И с каждым часом твои буферы работают всё хуже. Ты сам видел данные. Через несколько часов — максимум, сутки — резистентность станет полной. И тогда останется только ждать, когда меня разорвет изнутри, или придут ребята из Щ.И.Т.а и сделают это за меня. Аккуратно и на расстоянии.       Питер знал. Он представлял это слишком ярко. Отвернулся, сжав кулаки. Перед ним стоял не его наставник, но его гений — тот же безрассудный, готовый сжечь мосты, включая себя, ради шанса выиграть по-крупному. Ирония.       — Остатки буфера, — сдавленно сказал Питер, оборачиваясь. — Его хватит, возможно, на двадцать-тридцать минут подавления реакции при такой нагрузке. Не больше, у нас ничего другого нет. Из-за адаптации. Если ваша «перезагрузка» займет больше времени...       — Тогда мы оба умрем, — закончил Старк просто. — Но если сработает — у меня появится шанс. А у тебя — готовая, стабилизированная формула для твоих... личных целей. Ты же за этим сюда пришел, верно?       Питер вздрогнул, как от удара. Их взгляды встретились — усталый, полный внутренней бури карий и холодный, выгоревший янтарь. Тони видел. Понимал. Не всё, но достаточно.       — Данные, — выдохнул Паркер, — Все ваши расчеты. Модели переходного состояния. Точный временной график. Я всё сам сейчас проверю.       Старк молча кивнул и жестом вызвал на главный экран массив файлов. Это была не просто формула. Это был план штурма собственной биологии. Отчаянный, блестящий, безумный. Питер сел за терминал, отодвинув всё остальное. Он погрузился в цифры, графики, симуляции столкновения двух формул — его буфера-заглушки и прошивки. Он искал изъян, ту самую миллисекунду, где система дрогнет и рухнет.       Время текло. Тони стоял у окна, не мешая, смотрел куда-то вниз, пытаясь рассмотреть прохожих внизу, ещё раз, кругами, перегоняя по мозгу эту самоубийственную идею.       Наконец Питер откинулся. Лицо его было бледным. Он нашел слабые места. Несколько. Но и увидел железную логику в этом безумии. Это был рискованный шаг без возможности подстраховки, однако иного пути просто не существовало.       — Хорошо, — сказал он тихо, вставая, пододвигая мониторы к его креслу, что уже было прожжено и согнуто в нескольких местах.       Старк медленно кивнул. Уголок его губ дрогнул.       — Всегда ненавидел полумеры. Давай закончим это.        Движения парня снова стали резкими, точными, машинными. Он достал из холодильника пробирку с густым, мерцающим серебристым раствором — буфер номер два. И рядом — прозрачную, как слеза, «прошивку» Старка. Приготовил два синхронизированных шприца и микроинфузионную систему с двойным каналом.       — Джарвис, — сказал Тони ровно, подавая руку Питеру, чтобы тот закрепил на нём датчики, — Изоляция лаборатории. Энергозащита на максимум. Приоритет — сдерживание. При критической температуре — полная активация противопожарных систем и эвакуация башни.       — Принято, — согласился ИИ.       Старк, наконец, обнажил катетер с абсолютным спокойствием. Питер подошёл, не поднимая взгляда на него, сосредоточившись на вене, оборудовании и двух шприцах в руках — один с серебристой жидкостью, другой с прозрачной.       — Сначала буфер. Он создаст окно, — сказал парень, больше для себя. Он ввел канюлю первого шприца в порт. Медленно нажал на поршень. Серебристая жидкость потекла в вену. Старк вздрогнул. По телу пробежала видимая волна мурашек. Он выдохнул с хрипом. В голове опять зазвучала тишина, ведь по телу прошлась волна холода, возобновляя холодное, синтетическое спокойствие.       Паркер быстро сменил шприц. Второй, с прозрачной «прошивкой». Секунда колебания — и он нажал на поршень.       Эффект был мгновенным и ужасающим.       Тони выгнулся в кресле с беззвучным криком. Его глаза закатились, зрачки расширились, полностью поглотив янтарь радужки. По всему телу, словно подкожные молнии, зазмеились ярко-оранжевые прожилки. Воздух вокруг него затрепетал от жара. Запахло горелым и чем-то горьким, химическим. Кожа покрылась потом, но не прозрачным, как обычно, а он был грязным, мгновенно твердея, образовывая корки. Питер смотрел на этот процесс со страхом, чутье орало, чтобы он убирался отсюда, но ничего другого, кроме как схватить огнетушитель и ждать — не смог сделать.       — Температура стремительно растет! Сорок... Сорок пять... Пятьдесят градусов по Цельсию в эпицентре! — предупредил Джарвис, его голос оставался ровным, но в нем появилась стальная напряженность.             — Держись, — прошептал Питер сквозь зубы, не зная, обращается ли к Старку или ко Вселенной.       Тони бился в конвульсиях, из его горла вырывались хриплые звуки. Свет под кожей пульсировал, то затухая, то разгораясь с новой силой. Казалось, вот-вот он вспыхнет, как спичка. Время растянулось. Секунды чувствовались часами.       — Шестьдесят пять градусов! Критический порог целостности тканей! — это уже кричала Карен, в ее голосе впервые прозвучала тревога.       Паркер обдал Тони паром с огнетушителя, зажав курок.       И вдруг... Свет под кожей Старка не взорвался ослепительной вспышкой. Он сжался, сконцентрировался в глубине, в костях, в позвоночнике, превратившись в тусклое, ровное свечение. Конвульсии прекратились. Тело обмякло.       Температура на мониторе поползла вниз. Шестьдесят... Пятьдесят пять... Сорок восемь...       Старк сделал глубокий, хриплый вдох, будто вынырнув из глубины. Его глаза медленно открылись. Радужка... была голубой. Кристальной, светлой, по-человечески голубой. Только глубоко внутри, у самого зрачка, тлел крошечный, почти незаметный уголек янтарного света. Мужчина медленно повернул голову к Питеру. Дышал тяжело, но ровно.       — Черт... — его голос был сорванным, хриплым, но в нем не было ни ярости, ни боли. Только глубочайшая, животная усталость. — Это было... как пропустить через себя весь Манхэттенский проект.       Питер стоял, не двигаясь, швырнул от себя огнетушитель, разбив что-то, ведь тот столкнулся об стол. Смотрел на показатели, как голодный зверь, смотревший на кусок мяса. Температура стабилизировалась на тридцать семь и два. Сердечный ритм — ровный, чуть учащенный. Нейроактивность — в норме. Никаких признаков немедленного отторжения или перегрева.       Сделал шаг назад, прислонившись к столу. Внезапно осознав, что его руки трясутся, а во рту пересохло. Это сработало. Безумный, самоубийственный план сработал. Пока что.       — Буфер... выработан, — тихо сказал он. — Его действие кончилось раньше, чем я рассчитывал. Адаптация. Но основная формула, кажется, закрепилась. Система приняла новые параметры.       Старк посмотрел на свою руку, сжал кулак. Мускулы играли под кожей плавно, без того срывистого, взрывного усилия, что было раньше. Не было вспышки жара. Только глубокое, ровное тепло, идущее изнутри, как от хорошей печи.       — Тишина, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало невероятное облегчение. — В голове опять тишина.       Питер молчал. Он смотрел на этого другого Старка, на его голубые глаза, на лицо, с которого, казалось, смыло маску вечного, выматывающего напряжения, обернутого в странные корки, что принялись отпадать с его кожи, когда он двигался на стуле. Формула была внутри, и она работала. У него был образец крови, взятый до укола, во время пика, и вот сейчас он может взять новый образец, чтобы, наконец, отправиться домой.       Но вместо триумфа в груди были только ледяная пустота и адреналиновая дрожь после увиденного.       — Наблюдение двадцать четыре часа, — сказал он наконец, голосом, который звучал чужим. — Никаких телодвижений, кроме необходимых. Покой. Я буду мониторить каждый показатель. Если через сутки всё стабильно... — Питер запнулся.       — Тогда ты заберешь свою копию формулы и исчезнешь, — закончил за него Старк, глядя на парня всё тем же усталым, но пронзительно-ясным взглядом, — Так?       Питер не ответил. Он просто кивнул, отвернулся и начал собирать данные с мониторов, готовить пробы для анализа.