Be somebody

Проснулся Тодороки в шестом часу утра, когда тянущая боль от затекшей от неудобного положения спины прорезала пучину сна. Он заставил себя подняться, потирая шею, и сходить в душ, чуть не наступив на лежащую на пути сумку с фотоаппаратом. Воспоминания о вчерашнем дне заставили его засуетиться и окончательно проснуться. В съемной квартире Тодороки царили чистота и порядок, которым позавидовала бы лучшая служба клининга. Он, с детства приученный к порядку везде и во всем, старательно поддерживал его после съезда из отцовского дома. Футон, расположившийся возле стены, небольшой столик, на котором лежали закрытый ноутбук и учебники по специальности, шкаф с покосившимися дверьми, держащийся на ножках благодаря своей непоколебимой силе духа, и пара прибитых полок, на которых умещалось оборудование для съемки (несколько объективов с различными фокусными расстояниями, штатив, карты памяти; место для вспышки пустовало), составляли всю мебель квартиры. В углу комнаты выстроились в два ряда купленные книги как по профессии, так и для развлекательного чтива (однокурсники считали Тодороки Шото довольно серьезным парнем, который в качестве расслабления читает Канта и Гете, поэтому очень бы удивились, увидев романы Паланика и книги Пратчетта). Тодороки не мог позволить себе квартиру просторнее и уютнее, поскольку денег от съемок, на которые он выезжал раза два в неделю, еле хватало на еду. Если бы не стипендия и не снятая в половину цены квартира (из-за того, что он, по словам владелицы, «хороший одинокий мальчик»), жил бы он под мостом последние года четыре. После того, как Тодороки заявил отцу, что не пойдет в бизнес по его стопам и не возглавит нефтегазовую компанию «Todoroki GO Industry», Энджи Тодороки выставил его из дома, отказавшись дать ему деньги на обучение и проживание (он выразился грубее, но Шото предпочел пропустить гнев отца мимо ушей, закидывая вещи в дорожную сумку под смятенные взгляды сестры и братьев). Отца Шото ненавидел. И он явно не был бы против, если бы его задавила машина (желательно, конечно, камаз). Это не будет равноценно испорченному детству и искалеченной детской психике, но моральное удовлетворение Тодороки получит. Он никогда целенаправленно не искал информацию о том, как обстояли дела у отца и его компании в настоящий момент. До тех пор, пока новостные порталы не освещали эту тему, можно было предположить, что все у него шло своим чередом. Несколько раз, правда, Тодороки все-таки удалось наткнуться на сплетни, в которых сообщалось о том, что крупный бизнес Энджи Тодороки протекал не без нарушений, за которые светила статья, но ни одна сальная новость не была подтверждена официально (Тодороки также не был бы против, если бы отца отправили отбывать немалый срок в тюрьму). Тодороки вышел из душа, оперся руками о раковину и зачесал волосы назад, разглядывая ожог вокруг левого глаза, полученный в раннем детстве; когда-то он принимал успокоительные, от которых постоянно клонило в сон и тормозился мыслительный процесс, что выводило отца, возлагающего на него большие надежды, из себя. Таблетки отправились в урну, а на их место пришли кошмары из-за раннего прерывания лечения, периодически снящиеся и сейчас. Тодороки вытер волосы полотенцем и, надев широкую футболку и домашние штаны, вышел из душа, сразу же направляясь к ноутбуку. Шото уселся за столик с кружкой кофе в руках, быстро перекинул фотографии на ноутбук, рассортировывая их по нескольким папкам. Воспоминания о вчерашнем концерте нахлынули новой волной, но уже не были столь яркими, поэтому он был достаточно спокоен для того, чтобы выполнять работу в редакторе. К полудню фотографии были отредактированы и отобраны; несколько особенно понравившихся (гриф гитары, пронзительный взгляд вокалистки, профиль клавишницы и тень от барабанной установки, которую ему с трудом удалось поймать) отправились в особую папку; он тщательно вел ее еще с десятилетнего возраста. Он несколько минут смотрел на открытую вот уже вторую неделю вкладку с проходившим в университете каждые полгода конкурсом; работы победителей печатались в журнале, попасть в который мечтал каждый его однокурсник. Тодороки налил себе вторую кружку кофе, подумал, помешивая сахар, и решился отправить фотографию с барабанной установкой. Особо он ни на что не надеялся. Тодороки скинул фотографии «HERO» по почте с пожеланием успехов в музыкальной карьере и потянулся, откидываясь на футон. Нужно было писать диплом, собирать портфолио, чтобы после окончания найти работу, доделывать реферат, пока сроки не начали поджимать, и... Только Тодороки закрыл заболевшие от долгого сидения за ноутбуком глаза, как в его голове ослепительной вспышкой пронеслась мысль о том, что профиль «HERO» в инстаграме так и остался не просмотренным. Он не мог объяснить навязчивое желание, преследующее его еще с вечера. Обычно он не интересовался тем, что происходило на страницах других людей, не считая нужным бессмысленно тратить время за подглядыванием в чужую жизнь, выкрашенную в кричаще-фэнтезийные цвета. Решив для себя, что делает это, исходя из профессионального любопытства, он успокоился и выкинул из головы всплывшие перед глазами кожаные браслеты. Он потянулся к телефону, открыл приложение, перешел по отправленной Ураракой ссылке в сообщениях и... нет, над профилем нависли не тучи, а молот громовержца Тора. Все не было настолько плохо, но чисто с эстетической стороны страница действительно оставляла желать лучшего. Но, кажется, пяти тысячам подписчиков профиль вполне пришелся по вкусу. Тодороки с сожалением подумал, что их количество несоизмеримо мало. Тодороки просмотрел две сотни выложенных фото, на которых периодически мелькали все участники (в основном, конечно, Каминари). Было несколько незнакомых ему людей, на паре фото показалась Урарака, улыбающаяся в камеру вместе со счастливыми Яойорозу и Джиро. На нескольких фото мелькнула репетиционная, диван которой больше напоминал свалку (он не представлял собой свалку, но Тодороки любил идеальный порядок, так что…), чем место для отдыха. По меркам Тодороки данный аккаунт больше походил на неофициальный, но строчка о том, что он верифицированный, развенчивала его предположения. Тодороки зацепился взглядом за смазанное фото красноволосого парня, перекинувшего руку через шею Бакуго (Тодороки догадался, что это был он, по схожим сережкам в ухе и части блондинистого затылка, попавшего в кадр). Отчего-то от этого фото защемило в груди, и он быстро перелистнул пост. Тодороки прокрутил несколько трясущихся видеозаписей, на которых выступающих было видно не лучше, чем армию белых ходоков во время финального боя с Королем Ночи. Звук тоже оставлял желать лучшего, периодически пропадая и скатываясь в неразбираемое монотонное гудение, но все же иногда Тодороки удавалось расслышать слова и связать их с теми, которые он услышал вчера. Однако видео постоянно останавливались и долго загружались из-за неполадок с сетью. Больше всего в съемной квартире Тодороки раздражал отрубающийся дешевенький вай-фай. С ним не справлялся такой же дешевый роутер, который довольно часто хотелось выкинуть из окна на проезжающее мимо авто. Да, аккаунт в инстаграме группы не был идеален для тех, кто собирался привлекать внимание к своей музыке качественными фотографиями, но он казался Шото… душевным? Домашне-уютным? Настоящим и искренним, в отличие от многих других страниц, которые ему приходилось просматривать. Поэтому Тодороки не заметил, как провел на их профиле несколько часов, всматриваясь в кривые-косые фото с глупыми надписями под ними. Решив, что вечером он выложит пару понравившихся вчерашних фотографий у себя, отметив «HERO», Тодороки поднялся с футона и направился на кухню готовить завтрак (обед). А после Тодороки окунулся в привычное жизненное русло, состоящее из учебы-квартиры-фотографирования и разбавляемое редкими встречами с друзьями. Временами, при редактировании очередных фотографий в качестве домашней работы на семинары, на него накатывало почти осязаемое чувство опустошенности. Тогда он выходил на маленький балкон, на подоконнике которого стояла пепельница и фигурка кошки, приносящей удачу, доставал пачку сигарет и чиркал зажигалкой, задумчиво глядя на пустую улицу. Несколько лет назад он мечтал о том, что когда-нибудь сможет накопить на квартиру в многоэтажном доме в центре, откуда будет открываться вид на встававшее солнце, фотографии которого коллекционировал в детстве. Тодороки не был романтиком (и вообще к ней относился довольно предвзято), однако до сих пор с трепетом предавался размышлениям о красном зареве. В последнее время Шото не раз посещали мысли о том, правильно ли он поступил, уйдя из дома отца с сумкой наперевес и небольшими сбережениями, которые остались с летней подработки после сдачи экзаменов. Мидория, единственный знающий о том, насколько серьезным был их разлад в отношениях с отцом, не раз подбадривал его и утверждал, что тот принял верное решение. И поначалу Тодороки в это верил, но с каждым годом вера в это грозилась разбиться о суровую реальность. Выходя за ворота огромного дома, Тодороки считал, что оставляет прошлое позади и направляется к детской мечте, в которой у него в руках были фотоаппарат и весь мир. Смотря на пустую улицу с сигаретой в руке, Тодороки начал забывать об этом. Тодороки, с головой погрузившись в редактирование скинутых на обработку фотографий для публикации в местной газете, пил вот уже вторую кружку кофе. Во сколько бы других изданий он ни отправлял свои фотографии и резюме, чтобы его взяли на подработку, ему отвечали вежливым отказом. Урарака считала это несправедливым. Иида и Мидория были с ней согласны. Тодороки тоже не понимал, почему это происходит, и старательно искал малозаметные ошибки в снимках, стараясь сделать идеальными последующие. Так что пришедшее пару лет назад на почту письмо с одобрением его кандидатуры внештатного фотографа он воспринял как победу в изматывающей шахматной партии. Телефон известил его о пришедшем уведомлении: @mo_yaoyorozu: «Здравствуй, Тодороки! Прошу прощения, что отвлекаю тебя! Нам очень понравились сделанные тобою месяц назад фотографии во время нашего выступления. Свободен ли ты в эту субботу вечером? Мы даем концерт в недавно открывшемся клубе на Кикукава и были бы рады, если бы ты смог провести фотосъемку». У Шото на этой неделе совершенно отсутствовало время, поскольку ему нужно было дописать несколько работ и подготовить доклад к понедельнику (Тодороки с сожалением посмотрел на календарь, пакостливо извещающий о том, что до субботы оставалось два дня), но на сообщение о фотосъемке он ответил согласием. Уже потом, заваривая быстрорастворимый кофе, он понял, что выспаться на этой неделе ему не удастся.

***

В субботу Тодороки прибыл на станцию Кикукава и, следуя за навигатором, направился к клубу, на ходу поджигая сигарету и закуривая, чтобы унять не пойми откуда взявшееся волнение. Миновав несколько переходов, пару раз все-таки свернув не в ту сторону и едва не столкнувшись с черной тойотой с затонированными стеклами, Шото увидел выстроившуюся небольшую очередь перед входом в двухэтажное здание. Внешне оно мало походило на место, в котором проходили концерты, и больше напоминало среднестатистическое заброшенное здание (то, что оно расположилось во дворах, лишь усугубляло ситуацию). Место для нового клуба, судя по всему, выбиралось мало того, что с закрытыми глазами, так еще и с помощью метода «тыка». В руках у некоторых людей, пришедших на концерт, он заметил распечатанные билеты. На их наличие не обращал внимание охранник, смиренно ожидающий, когда настанет время, в которое можно будет пропускать народ. Тодороки отошел в сторону и достал телефон, чтобы позвонить Яойорозу. Спустя пару секунд он обреченно взглянул на экран телефона, из динамика которого доносилось, что абонент недоступен. У него не оказалось больше ничьих контактов, поэтому, еще раз позвонив и не дождавшись ответа, он встал в конец очереди. Без билета его, конечно, не пропустят, даже если он возникнет перед охранником с билбордром, извещающим о том, что он фотограф… — Придурок! Ну и долго ты будешь здесь стоять?! — донесся до него грубый голос, от которого по спине пробежали мурашки и телефон едва не выпал из рук. Тодороки обернулся и увидел в паре метров от себя растрепанного Бакуго, нервно постукивающего ногой по асфальту и теребящего в руке пачку сигарет. Стоящая в конце очереди пара девушек удивленно оглянулась на них, но, поняв, что ничего интересного не последует, вернулась к прерванному разговору. — А где я должен быть? — Шото убрал телефон в задний карман джинсов. Он подошел к нему. — У тебя билет есть?! — возмущался барабанщик, развернувшись и направившись к заднему двору. — Или черный пояс по дзюдо?! — Нет, — ответил Тодороки, поравнявшись с ним шагом. — Тогда че ты встал у главного входа?! Думаешь, тебя за красивую рожу пропустят?! — Вы мне не сообщили, куда идти, — ответил Тодороки, невольно задерживая внимание на фразе про красоту его рожи (у него был ожог на левой стороне его лица, о чем он уже давно не комплексовал, однако подобное высказывание невольно вызвало в нем смятение). Он протер глаза, почувствовав, как тяжелели веки от недосыпа. — Поэтому я приперся сюда, черт. Тодороки смотрел на то, как сконфуженный Бакуго, нервно чиркая колесом зажигалки с выгравированной надписью «Купи себе свою, уебок», пытался зажечь сигарету; маленькое пламя отказывалось появляться, чем выводило барабанщика из себя (если не подожжется сигарета, то подожжется он). — Ты взволнован? — поинтересовался Тодороки и достал из кармана куртки зажигалку, которую протянул замершему на месте Бакуго. — Я?! Взволнован?! — он скривил губы, принимаясь с еще большим остервенением чиркать колесом. — Я, блять, тут самый спокойный. — Но…. — Оставь свои психические размышления при себе, кретин. — Психологические, — поправил его Тодороки и с трудом подавил зевок, чуть нахмурив нос. — А?! — Бакуго от накатившей злости раскрыл рот, отчего сигарета едва не выпала из него. — Тебя забыл спроси… Тодороки чиркнул колесом. Кончик сигареты Бакуго прямо перед его носом загорелся. — Какого хрена?! — еще больше разозлился тот, недоверчиво смотря на спокойное лицо фотографа. — Не лезь ко мне, — сощурился, прослеживая недоверчивым взглядом острые черты лица. — Не фотографировать тебя, я помню. — Вау, память, я смотрю, тебе не отшибло, — Бакуго глубоко вдохнул дым и выдохнул через нос, хмуро посмотрев на то, как фотограф убрал зажигалку в карман. — Ну так, а с какого черта ты разместил у себя мою барабанную установку? Тодороки пару раз удивленно моргнул, потому что, во-первых, Бакуго заходил к нему на профиль и смотрел его фотографии? Он не мог зайти к нему случайно, потому что как бы ни старался Шото найти профиль барабанщика в приложении, чтобы отметить его профиль на фото, все его попытки потерпели крах (уже позже Тодороки пришло в голову логичное объяснение, что тот, кто не любит фотографироваться, вряд ли будет иметь личный профиль в приложении, созданном для того, чтобы ими делиться); во-вторых, да, он выложил эту фотографию и даже добавил в коллекцию любимых (а еще отправил на конкурс, но Бакуго об этом лучше, конечно, не знать). — Ты просил, чтобы я не фотографировал тебя. О твоем инструменте разговора не было, — Шото пожал плечами, не обращая внимание на то, как от выдохнутого Бакуго дыма в лицо заслезились глаза. — Если она тебя так раздражала, то написал бы мне в личные сообщения и я бы немедленно удалил ее. Тодороки не хотел ее удалять, потому что она мало того, что была единственной фотографией барабанщика (его тень можно было разглядеть в углу), так еще и нравилась ему больше, чем любая другая, сделанная в ту ночь. Не то чтобы Шото хотел иметь больше его фото, просто… обычно на этом он закруглялся в своих недолгих размышлениях. — Завались, — цыкнул Бакуго, махнув рукой, в которой держал сигарету. — Вон, там вход, — указал на черную приоткрытую дверь и прислонился спиной к бетонной стене. Он отвернулся от фотографа и поднес сигарету ко рту. Тодороки, открыв дверь, оказался в светлом коридоре с противоположной стороны от входа в клуб. Миновав два поворота, он услышал из-за приоткрытой двери приглушенные знакомые голоса. — ...у Бакуго, когда вернется. — Я такая глупая, совсем забыла предупредить. — Струна! Струна! Я порвал струну! А... нет... это тень... — Добрый вечер, — произнес Тодороки, входя в небольшое помещение, свет в котором был приятно приглушен и не раздражал глаза. На двух новеньких кожаных диванах, стоящих вплотную друг к другу, расположились «HERO». На маленьком столике стояли бутылки воды и лежала черно-оранжевая маска с рогами. На стене напротив них было установлено зеркало во всю стену, в котором отражались обеспокоенные лица. — Привет, — махнула ему рукой Джиро, в немой панике грызя накрашенные ногти на другой. Тодороки не всегда понимал чувства других, когда это касалось общения с глазу на глаз (через объектив фотоаппарата все было гораздо проще). Не сказать, что уровень его эмпатии находился там же, где и рейтинг последних фильмов «Трансформеров», однако и понимающим настроение коллектива его назвать было нельзя. Но то, что в воздухе витало гнетущее чувство тревоги, от которой спастись можно было только в случае скорого попадания на улицу (и еще прохождения метров тридцати до центральной дороги), догадалась бы даже бесчувственная табуретка. — Извини, у меня совершенно вылетело из головы, что тебе нужно было дать пропуск на вход, — сочувственно произнесла побледневшая Яойорозу, выглядящая подавленной и обеспокоенной; казалось, будто ее мысли были далеки от происходящего. — И мой телефон разрядился, — добавила она, крутя в руках телефон с брелоком и отводя взгляд в сторону. — Все в порядке. Бакуго встретил меня. Яойорозу поднялась с дивана и протянула ему широкий бумажный браслет, который надела на его запястье. — Спасибо. — На дороге мусорные баки не валялись? Он грозился, что перевернет их, — Токоями протирал гитарные струны, с нежностью придерживая инструмент за гриф. — Нет, — ответил Тодороки и достал фотоаппарат из сумки, сразу же устанавливая вспышку. Дверь за его спиной с громким стуком ударилась о стену, извещая о приходе Бакуго, отчего участники группы нервно вздрогнули; фотограф остался невозмутим. — Да ты совсем спятил? Хочешь тут все раздолбать? — возмутилась Джиро. — Заткнись, — прошипел тот и сел на пол, сгибая ноги в коленях и постукивая пальцами по сиденью, на которое опирался локтем. — Там много народу? — поинтересовался Каминари, пытающийся привести волосы в порядок, но безмерной суетой лишь превращающий их в воронье гнездо. — Откуда я знаю?! — Я могу посмотреть зал? Чтобы проще было сориентироваться во время съемки? — спросил Тодороки и, получив кивок от Яойорозу, вышел из комнаты. Зал, по скромному подсчету Тодороки, вмещал меньше пятисот человек. Небольшая сцена находилась на возвышенности, чтобы пришедшая толпа могла разглядеть выступающих. Музыкальные инструменты уже находились на ней, готовые к использованию. В помещении было довольно прохладно, однако запах алкоголя все равно ударил в нос. Тодороки в задумчивости поднялся на второй этаж, на котором были расположены столики для вип-посетителей (пришлось показывать отданный Яойорозу бумажный браслет), и увидел, как в зал начали запускать людей. Некоторые сразу направились в стоящий слева бар, другие же метнулись к сцене, занимая удачные места. Когда Шото, довольный получившимися пробными снимками и приметивший места для съемки, возвращался в комнату, он едва не столкнулся в дверях с мужчиной в черной футболке. — Пятнадцать-двадцать минут, — повторил тот и направился в сторону зала. — Если что, то я не паникую, — заявила Джиро, делая глубокий вдох. — Скажи это своим сгрызенным пальцам, мисс-я-не-паникую, — произнес Каминари и скривился от полученного в бок тычка. Тодороки не умел подбадривать друзей, когда те находились в состоянии, близком к нервному срыву, и ограничивался тем, что был рядом, изредка вставляя слова поддержки (а вот Мидория и Иида справлялись с этим на «ура», так что они могли в любой момент открыть центр социальной помощи). Он был довольно прямолинейным, и это качество не раз помогало ему приводить друзей в чувства. Во время первых съемок Тодороки уяснил, что если человек не чувствует себя спокойно в компании фотографа, то ни о каких удавшихся фотографиях не может идти речи. Это, по его мнению, можно было применить к любому виду творчества. Несмотря на свою отстраненность при повседневном общении, как только он брал в руки фотоаппарат, он мог найти общий язык практически с любой моделью, чем восхищал Урараку. — Как скоро в нас разочаруются, делаем ставки. — Не нагнетай, — закатила глаза Джиро. — Погодите, кажется, у меня в сумке были успокоительные, — Яойорозу потянулась к своей сумке. — С каких пор ты носишь успокоительные? — Этот концерт ничем не отличается от тех, которые вы давали в других клубах, — произнес Тодороки, сев на край дивана, чтобы поправить бумажный пропуск на руке; в тусклом свете круги под его глазами виднелись еще отчетливее. — Не воспринимайте его как что-то, что вы должны выполнить на другом уровне. — Совсем идиот? — Бакуго, сидящий на полу возле свободного дивана, сверкнул в темноте горящими красными глазами, постукивая пальцами по колену. — Не должны сделать на другом уровне? — наклонился вперед, в гневе поигрывая желваками; будь на месте Тодороки другой человек, ему мгновенно стало бы не по себе и он поспешил бы ретироваться куда подальше. — Это наш первый концерт, если до твоей тупоголовой башки еще не дошло. — Разве ваш первый концерт не был в других клубах? — Это, мать твою, не одно и то же! — То есть на других концертах вы выкладывались не в полную силу? — Спятил?! — подскочил Бакуго, едва не снося невысокий столик, на который было свалено несколько бутылок воды. — Не было такого никогда! — Бакуго поставил ботинок на край дивана, на котором сидел фотограф, и навис над ним; воздух вокруг него накалился, будто в любой момент из-под земли могли постучаться черти. — Тогда в чем проблема? — Тодороки невозмутимо взял фотоаппарат; столь бурная реакция барабанщика его забавляла и казалась ему интересной. — Выйдите и сыграйте так, как делали это на том концерте, на котором присутствовал я. — Тем людям было все равно на то, как мы играем, — промямлил Каминари, не поднимая взгляда с пола. — Они не приходили послушать нас целенаправленно. — Тем не менее, даже безразличных к вашей музыке людей вы смогли заставить слушать вас, — Тодороки щелкнул затвором, запечатлев поднявшего взгляд от гитары Токоями. — Например, меня, — отвел фотоаппарат от лица, просматривая получившееся фото и отмечая, что вышло довольно неплохо (он смог поймать момент, когда гитарист, пребывая в тревоге, вслушивается в его слова, готовый разобраться в своих чувствах). — Я не слушаю музыку, которую вы исполняете, но в тот раз я оказался под впечатлением. Люди в зале пришли на ваш концерт и с нетерпением ждут, когда вы выйдете. Почему вы думаете, что не сможете впечатлить тех, кто пришел ради вашей музыки? На время в помещении повисла тишина, через которую прорывался доносившийся из зала гомон слушателей. — Ладно. Допустим, я действительно стала меньше паниковать, — произнесла Джиро и потянулась к бутылке воды, чтобы прочистить горло. — Каминари, положи телефон на место, — попросил его Токоями, оставив гитару в покое и откинувшись на диван. — Я собираюсь сделать селфи и сообщить своим преданным фанаткам, что я готов выйти на сцену и свести их с ума своим обаянием. — Пожалуйста, избавь их от этого, — добродушно произнесла Яойорозу, так и не расслабив плечи. Бакуго фыркнул, выругался себе под нос и выпрямился, но, краем глаза заметив в отражении зеркала свой профиль, напрягся и сел на пол. Он показательно отвернулся от Тодороки, повернувшись к нему боком и достав телефон. — Киришима желает удачи на концерте, — сказал он пришедшей в себя группе; они все еще были взволнованы и испытывали мандраж перед выходом на сцену, но, по крайней мере, не готовы были свалиться в обморок от напряжения. — Отправлю ему свое селфи в качестве благодарности. — Не травмируй человека, — вступилась Джиро, закручивая крышку на бутылке и подходя к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. — Десять минут, — показала пальцем на часы.

***

Спустя пару часов порядком уставший Тодороки направлялся в комнату, в которой «HERO» отмечали первое официальное завершение концерта. Он убедился, что ему действительно понравились их песни и музыка (возможно, он даже когда-нибудь купит их альбом на айтюнс). От их игры у него внутренности устраивали игры на батуте, соревнуясь, кто выше подпрыгнет и достанет то ли до сердца, то ли до легких. Поворачивая направо, он увидел, как Яойорозу негромко разговаривала по телефону, на котором висел брелок; судя по тому, что ее тон был довольно резким, разговор был не из приятных и напоминал ссору. Шото прошел в комнату, в которой были слышны радостные крики Каминари и Джиро. — Тодороки, — протянул Токоями стакан с холодным пивом, притащенным из бара. — Нет, спасибо, — помотал головой тот, зачесывая вспотевшие волосы назад. Он сожалел о том, что надел под рубашку футболку, которую не мог снять во время выступления. — Вы отлично выступили. — Когда выкрикнули мое имя, я подумал, что порву струну и сломаю гитару, — потерянно произнес Токоями и сам же приложился к предложенному стакану. — Это было кру-у-уто! — объявила Джиро, все еще не снимая гитару с плеча. — Ты хотела сказать круто-круто-круто-круто-круто? — Серьезно, Денки? Ты кидаешься отсылками к сериалу, который забросил на первом сезоне? Каминари махнул рукой. — Теперь мы обязаны записать альбом. С вырученных денег с концерта должно хватить на… что-то. Вернулась Яойорозу и прикрыла за собой дверь, полным восторженного счастья взглядом обводя веселящуюся группу. Тодороки заметил на дне ее глаз невысказанное сожаление, но спрашивать, в чем именно дело, не решился. В конце концов, это его не касалось. — Здесь хорошее освещение, я могу пофотографировать вас здесь, — предложил он. Концерт концертом, но оставшиеся эмоции от выступления, которые хотелось запечатлеть короткими мгновениями на пленке, его волновали больше, чем усталость и двухчасовой сон прошлой ночью. — О, — мгновенно пришла в себя девушка, одаряя его теплой улыбкой, — если тебе не трудно. — Тодороки помотал головой. — Нам встать как-то или... — Просто делайте что хотите и представьте, что меня тут нет. — Звучит как-то не очень, — пожаловался Каминари, спрыгивающий с дивана. Тодороки заснял это на камеру. Когда стрелки на часах переметнули за полночь, Тодороки попрощался с участниками группы, пообещав, что отправит фотографии к среде, и вышел на улицу. Он вытащил из кармана куртки сигареты и закурил, прикрывая глаза. — Паршиво выглядишь, — раздалось слева от него. Тодороки обернулся и увидел Бакуго, который вышел из комнаты еще до его появления и, видимо, все это время проторчал на улице. — Из-за освещения. Бакуго хмыкнул, поднося сигарету ко рту, пока в другой крутил пластиковую маску, отбрасывающую пугающие тени в тусклом свете фонаря. — Я уже под конец выступления начал гадать, когда ты свалишься со второго этажа. Хочешь и дальше фотографировать? — Бакуго скривил губы в кривой ухмылке, от которой веяло ядом. — Тогда спи, блять, почаще, иначе проморгаешь свои крутые кадры и сдохнешь от голода. — Я учту, — Тодороки посмотрел под ноги барабанщика, замечая несколько разбросанных вокруг него окурков. — А тебе стоит меньше курить, если хочешь, чтобы тебе хватало дыхания до конца выступления. — Чего сказал?! — отлип от стены Бакуго. — Эй, я к тебе обращаюсь!! Да ты сам куришь!! Тодороки, растягивая губы в легкой улыбке, к которым поднес сигарету, ушел по-английски.