Be somebody

Тодороки стоял на балконе, смотрел на приносящую удачу фигурку кошки и курил, без конца топя окурки в расколотой тарелке. Он выдохнул дым в ее улыбающуюся морду и положил подбородок на сложенные локти, смотря на догорающую сигарету между пальцами и представляя, что вот, это он, тоже догорает. Тодороки не видел выхода из ситуации (разве что через балкон — но он жил на третьем этаже, так что результат при любом раскладе не был бы удачным). Энджи Тодороки не показал ему договор, однако в голове все равно прокручивались отцовские слова, сказанные после вырванного согласия. Ох, он явно недооценил отца. Конечно, можно было бы занять пост главы и закрыть к черту бизнес (при особом желании даже разнести в пух и прах), если бы парочка пунктов в договоре при передачи компании не включала в себя уголовную ответственность за ее целенаправленное разрушение, отказ от управления и назначение до определенного срока другого лица на роль исполняющего руководящие обязанности, а также всё из этого вытекающее и сковывающее Шото в действиях лучше, чем любые кандалы. Энджи Тодороки хорошо продумывал долгоиграющие планы. Долгоиграющее рабство. Интересно, его братьев и сестру он тоже заставил подписывать нечто подобное? Он не общался с ними несколько лет и понятия не имел, как сложилась их жизнь, помимо того, что было написано в интернете. А там было немногое — вот, пожалуйста, семья Тодороки успешно продолжает строить бизнес. Работают не покладая рук. Отдают все силы ради процветания компании. Что ж, Тодороки совсем скоро тоже будет отдавать всего себя для того, чтобы семейное дело развивалось. Снова будет ходить на светские мероприятия, заводить важные знакомства, зализывать волосы назад (ему придется вернуть свой естественный цвет). Сотрет фотографии со всех флэшек, отправит в корзину сокровенную папку, удалит профиль в инстаграме. Перестанет переписываться с друзьями, перестанет общаться с «Hero», добавит Бакуго в черный список контактов. «Тодороки рассчитывал на то, что его (их с Бакуго) конец будет немного посчастливее?» О да, счастье так и витает вокруг, только руку протяни. Тодороки глубоко вдохнул дым и отложил зажигалку в сторону, понуро вглядываясь в начинающее светлеть небо. Сколько там до рассвета? После разговора с отцом сон, в который он мечтал провалиться всю дорогу из Нагои, сбежал вместе с надеждами на будущее. Тодороки дернулся, услышав телефонный звонок. Он посмотрел на входящий вызов и, прикусив губу, уткнулся носом в согнутые руки. И что он скажет Бакуго? Наверняка лучше не отвечать на вызов, только бы не отвечать, только бы не… — Да? «Тащи свою задницу на Симбаси и фотоаппарат прихвати». — Я не могу, — Тодороки посмотрел на часы, показывающие почти пять утра. «А мне плевать, не понял еще? Я сказал, тащи ее сюда». Тодороки нужно было ответить, что он больше не хочет его видеть. Вот так внезапно, да, будто это и не он ждал его несколько часов на вокзале, не он бежал за ним по темным улицам Токио и не он признавался в чувствах, когда снесло последние тормоза. Бакуго, я съездил в Нагою и пришел к выводу, что тебе следует убираться из моей жизни (а теперь произнеси это вслух, Шото, и надейся на то, что тебе хватит воздуха проговорить фразу до конца). Тодороки сжал телефон. Ему нужно было сказать, что он пересмотрел взгляды на свою жизнь и решил пойти в бизнес по стопам отца. Это перспективнее, чем его профессия, которую ему в любом случае не удастся получить. Кому вообще нужны фотографы? Он совсем недавно говорил Бакуго, что запутался и не понимает, чего он хочет (в этом была вина отца, но барабанщик не знал всех деталей, так что какая разница). Да, все это так логично, даже врать много не придется, только не упоминать про отца, не упоминать про договор, не говорить, что ему это на самом деле не надо, и… «Эй, ты там уснул?» Тодороки услышал в его голосе беспокойство, от которого стало так тепло и так уютно, что засаднило горло. — Нет. «Тогда пошли. Я типа… тут есть, эм… блять, просто пошли!» Тодороки сломал сигарету, половина которой улетела непотушенной с балкона и затерялась среди веток, пока он пытался выдавить из себя слова отказа. От них шипами кололо глотку, из которой вот-вот должны были просочиться красно-бурые иглы. Черт, он правда настолько… — Через полчаса буду. Бакуго сбросил вызов. Тодороки почти физически было необходимо увидеть его. Сколько там до вторника времени? Шото думал, что он конченный эгоист, потому что чем дольше он с этим тянул, тем хуже будет тогда, когда настанет момент отправить все в утиль (и себя в утиль тоже — себя в первую очередь). Гори и сжигай. Если бы дело касалось только его, Шото бы справился. Ладно, к черту уже карьеру фотографа, к черту престижные конкурсы и признание других. Он мог бы продолжать вести инстаграм, перебиваться фотосъемками в парках, предлагать фотосессии рядом с интересными архитектурными сооружениями и выезжать в другие города. Возможно, открыл бы маленькое агентство (Тодороки предполагал, что рано или поздно отец добрался бы и до его аккаунта, и до его агентства). Но не тогда, когда влиятельный, поехавший крышей ублюдок угрожал его близким людям. Вот тебе и социальные связи, Шото, добро пожаловать в реальный мир, в котором все превращается в элемент шантажа. Шото вошел в темную квартиру и закрыл балконную дверь, опираясь на нее спиной. Закусил губу. Зажмурил глаза. Он не должен был соглашаться встречаться с Бакуго, потому что только от представления его образа голова начинала кружиться сильнее, чем во время проката на аттракционах в парке. Но он так сильно хотел его увидеть, что непослушные руки сами потянулись к ключам и к сумке с фотоаппаратом. Ему сносило голову от влюбленности и приносило к ногам Бакуго. Тодороки оказался на месте встречи с опозданием из-за долго открывающегося метро; сумка с фотоаппаратом привычно висела на его плече, придавая уверенности. Бакуго ждал, сидя на перилах под горящим фонарем и задумчиво глядя на потухший окурок между его пальцами. — Привет. — Ага, — Бакуго щелчком отправил окурок в урну и поднялся, неловко отводя взгляд. Тодороки уже давно не думал о том, что в его обществе нужно дышать, так что просто считал проведенные с ним секунды. — Вы записали альбом? — Утром еще. — Тогда я могу вас поздравить, — Шото заставил уголки губ приподняться. — Так в чем дело? Бакуго спрыгнул с перил лестницы. — Пошли. Тодороки двинулся за ним, ничего не понимая. А потом… — Это свидание? Бакуго остановился, взъерошил волосы и судорожно оглянулся. — Какое еще… блять, нет, — Бакуго сглотнул и зашагал быстрее, отчего Тодороки пришлось прибавить шагу. Тодороки решил, что, даже если это не свидание, он все равно будет считать это свиданием и никто не посмеет с ним спорить — даже Бакуго, в первую очередь Бакуго. Он не мог ничего ему рассказать. Эй, Бакуго, мой влиятельный отец шантажирует меня тем, что сломает жизнь моим друзьям, потопит твою группу, а тебе самому переломает руки или сотворит что похуже, если я не соглашусь на его условия. Но ты не переживай, я все исправлю и возглавлю его компанию на живодерских условиях. Господи, да он прибьет его только за одну мысль об этом. У Бакуго свои проблемы. Куда ему еще до Шото? Он исчезнет из его жизни, будто его никогда и не было (будто и не было неловких, смущенных взглядов, каждодневных переписок со стикерами и того смазанного поцелуя в подворотне, от которого до сих пор горели губы — у Бакуго наверняка тоже горели). Ну а что Бакуго? Будет дальше играть на барабанах, может, бросит работать в кофейне, поедет в тур с группой. Найдет себе кого-то адекватного. Того, кто не будет присваивать его тексты и исчезать после признания. Кто поможет справиться с давней травмой и не позволит получить новую. Тодороки мог бы прийти на их многотысячный концерт лет через пять, затеряться в толпе, напялив черную кепку, и тихо подпевать выученные тексты, стоя в самом конце зала. Отстукивать пальцами барабанную партию. Смотреть на Бакуго, на лице которого уже не будет маски. А потом не вылезать из бара несколько суток, наплевав на совещания и жену. Шото действительно не видел выхода. Все было перекрыто, закрашено, огорожено. Он смотрел в раздувающуюся перед его глазами темноту и смиренно шел ей навстречу под рокот смеха отца. По ночному Токио ездили машины, освещая фарами дорогу, пока они поднимались вверх по горящему яркими, бело-желтыми фонарями мосту, под которым протекала река Сумида. Тодороки несколько раз прокручивал в голове диалог, в котором разрывал все связи с Бакуго. Он приказывал сожалению и грусти залечь глубоко под сердце, но так и не смог вымолвить и слова. Шото остановился. Сейчас или... — Я не знаю, что с тобой случилась за херня, пока ты был в отъезде и вроде как пытался набраться вдохновения. Видимо, ты нехило облажался, — Бакуго повернулся к нему (в его зрачках отразились желто-оранжевые фары, заставляющие их засиять) и показал большим пальцем на мост. — Шевелись, не раздражай меня. Тодороки сжал пальцы в кулак и последовал за ним. Он не сумел отказаться от Бакуго по телефону, так как он мог рассчитывать на то, что вживую это будет проще? Тодороки чувствовал себя идиотом. Они подошли к середине моста; за невысоким ограждением, отделяющим прохожих от проезжей части, проносились редкие, ослепляющие автомобили, поднимающие дорожную пыль и оставляющие за собой серый дым. Бакуго развернулся и, посмотрев по сторонам, ухватился за перекладину, забрался на уходящую ввысь широкую, шипастую платформу, балансируя на ней и продвигаясь вперед под гробовое молчание Тодороки. — Лезь сюда, — Бакуго протянул ему руку, другой крепко держась за одну из балок. — Или фотограф испугался? Бедняга, как ты будешь фотки собирать после окончания? С первого этажа? Тодороки очень хотел сказать ему, что он больше не будет собирать никакие фотографии. И фотографировать. И вообще он планировал на обратном пути отправить фотоаппарат на свалку с другой стороны дома, так что вот это вот — лишнее и ненужное. Тодороки взял его за руку. Бакуго помог ему забраться, после чего они поднялись на каменное сооружение и, пройдя по его выпирающему каркасу, ступили на более крутую платформу. Шото не боялся высоты, да и плавать умел (если он упадет отсюда, то умение плавать ему не пригодится), однако старался не смотреть вниз и не отпускать Бакуго. — Давай выше, не тормози, — он удобнее перехватил его ладонь, переплетая пальцы. — Ты решил совершить двойное самоубийство? — Я тебя сейчас скину, если будешь докапываться. Лезь. Тодороки смотрел на черную толстовку, на которой заманчиво отражались яркие всполохи фар проезжающих машин. Одна из них громко просигналила им и получила вслед пару нелицеприятных слов в свой адрес. Усилившийся ветер бил по лицу, взъерошивал волосы, лезшие в глаза, и задирал низ рубашки Тодороки, пока он осторожно переставлял ноги и крепко держал за руку уверенно идущего Бакуго. Бакуго подобрался к одному из балочных переплетов, соединяющих две части моста на манер рыбного скелета, и медленно опустился, принуждая Тодороки, у которого вспотели ладони и подскочил адреналин, сесть рядом. Что там Тодороки думал про падение с балкона? Вот оно, пожалуйста, только на порядок эффективнее и эффектнее. — Высота третьего этажа. — Это должно меня испугать или успокоить? Бакуго фыркнул, продолжая крепко держать Тодороки за руку, пока он удобнее усаживался на холодный металл рядом и смотрел на то, как под ними проезжали машины. Он свободной рукой вцепился в балку, пачкая пальцы в пыли, расправил плечи и наконец взглянул на открывающееся глубокое водное пространство, напоминающее черную бездну. Мировой океан исследован только на пять процентов (в различных источниках цифры отличаются), так что если он свалится отсюда, то вполне сможет открыть какую-нибудь подводную реку, которую назовут в его честь (посмертно). Ладно, он в любом случае не сможет упасть в воду, потому что до нее еще нужно долететь (а вот на мост, по которому ездили редкие автомобили, на раз-два). — И что теперь? — Жди. В чернильной воде отражались всполохи светящихся огней с моста; Тодороки силился разглядеть в ее отражении их силуэты, но не видел ничего, кроме разверзнувшегося водного потока. Снизу раздавалось скольжение шин по асфальту, пока апрельский ветер холодил покрывшуюся мурашками кожу. Он не испытывал страха; колющее затылок чувство тревоги уходило, позволяя ему вздохнуть полной грудью. Тодороки не сразу осознал, что Бакуго продолжал держать его за руку, старательно избегая зрительного контакта. Он вроде бы как падать не собирался, да и с вестибулярным аппаратом у него все было в порядке… Отчего-то сильно захотелось занять губы сигаретой. Они больше не возвращались к тому, что произошло возле вокзала. В четверг «HERO» начали записывать альбом, в пятницу Тодороки уехал в Нагою, сегодня уже было утро понедельника. — Что ты делал в Киото? — Ничего. Мотался по городу. Куда билеты оставались, туда и свалил. — А что насчет той группы? — осторожно поинтересовался Шото. Вопрос все еще оставался нерешенным, ведь так? — Нахуй могут пойти, — сразу ответил Бакуго, будто ожидал этого вопроса. — Я психанул тогда, потому что… потому что не ожидал такой подставы, — постучал пальцами по балке; по мосту разнеслись приглушенные звуки удара ногтей о металл. — Пришлось объяснять Джиро и остальным, что я невменяемый. И извиняться, — нехотя добавил он, кривя губы. — Ты рассказал им все? — Нет, — Бакуго покосился в его сторону. — Только в общих чертах. — Вот как, — Тодороки опустил взгляд вниз, смотря на черную-черную воду, и заметил, как шнурки на правом кроссовке развязались и грозились послужить причиной его падения; но он не хотел отпускать руку Бакуго и пообещал себе не забыть завязать их позже (он не хотел отпускать Бакуго никогда, но кого волновали маленькие желания маленького Шото) . — Ты… просто так это оставишь? Они же поступили с тобой… — Я не хочу иметь с ними ничего общего. Могут подавиться текстами, мне они нахер уже не нужны. Я… — Бакуго наморщил нос, — не хочу себя ассоциировать с ними. С группой. Но, наверно, и с текстами тоже. — Как законченная глава? — Тодороки крепче сжал его пальцы, заметив, как напряглась его сутулая спина. — Она законченной будет, когда я перестану сраться в отражение свое пялиться. Тодороки отпустил его и убрал руку в карман своей ветровки. — Ты не… думал обратиться… — К мозгоправу? — презрительно фыркнул. — Нет, сам разберусь. Или ты мне поможешь. Ты же охренительно преуспел в этом. — Я не должен был заставлять тебя смотреть. — Ага, — кивнул Бакуго. — Сделаешь так еще раз, выбью зубы. — Я удивился, когда ты этого не сделал, — признался Шото, вспоминая обескураженный взгляд после нагло украденного поцелуя. — О, блять, я думал над этим, дерьма ты кусок, — Бакуго достал пачку сигарет, в очередной раз принимаясь за поиск зажигалки. Тодороки протянул ему ту, что купил в Нагои. Красную. Бакуго шмыгнул носом и забрал ее себе. — Да, я думал об этом, — он вернулся к разговору, когда кончик сигареты зажегся. — Когда ты уснул, я хотел врезать тебе, чтобы не лез не в свое дело, и оставить там. Но… — он развел руками в стороны, отчего пепел от сигареты полетел в сторону Шото. — Какого-то черта я приволок тебя домой. Тодороки бы очень хотел поговорить о том, что было перед тем, как Бакуго увидел себя в отражении. И он бы сделал это, если бы не отец, если бы не подписание договора и если бы не стремительно приближающееся семейное рабство. Он чувствовал, что Бакуго ожидал его объяснений, изредка ловя косой взгляд на своей щеке. Что-то наподобие: «Я не отказываюсь от своих слов»; «Я все еще безумно влюблен в тебя»; «Ты замечательный». Но. «Тогда твоему парню придется закупиться протезами для рук». Тодороки молчал, вдыхая дым. Бакуго показал кивком головы на поднимающееся солнце, там, за высотными домами, где небо начало проясняться. — Восход? — Тодороки, не веря, посмотрел на Бакуго; в разноцветных глазах так и сквозило удивление, которое не могло уместиться в зрачках. — Ты привел меня, фотографа, смотреть на восход? Бакуго закатил глаза, доставая новую сигарету. — И много у тебя фотографий восхода с моста на балках в шести метрах от земли? — До такого я не додумался, — Тодороки вытащил из чехла фотоаппарат и повесил его на шею. Он не имел ни малейшего представления, как ему реагировать на это. Бакуго сорвал его в пять утра ради этого? Господи, он просто… — Еще бы, — Бакуго вдыхал дым и прожигал его злобным взглядом, крутя красную зажигалку. — Ты же все пытаешься сделать супер правильно. Наверно, вас там в универе натаскали, чтобы вы не залезали на мосты, а то разобьетесь и фотоаппараты утопите. — Скажи честно, тебе Каминари это посоветовал? — Знаешь, я уже начинаю думать, что это плохая идея. А еще, — он несильно ударил его по ноге, — что скинуть тебя отсюда — отличная. — Он задумчиво жевал губу, пока Тодороки настраивал фотоаппарат, а потом произнес: — Разве тебе не нравится его фотографировать? Сам же говорил. Еще ты нес какую-то чушь про банальность. Любую банальность можно подать так, что она превратится во что-то удивительное, лишь бы руки были из того места и голова соображала. — Бакуго чиркал зажигалкой, проводя по колесику и смотря на слабый огонь, пока Тодороки не поднимал взгляда от дисплея. — У тебя было много фоток рассвета, когда ты только начал выкладываться. У Тодороки уголок губ дернулся. — Да, — он прикусил губу — осознание того, что Бакуго помнил тот разговор на холме, что он исследовал его профиль (да у него больше двух тысяч постов, он уже и сам позабыл о том, что было в самом начале), беспокойно вторило в груди ревом сотен реактивных турбин. Пока он думал над тем, как сказать, что он больше не собирается фотографировать, Бакуго тащил его сюда, чтобы напомнить о том, что он так сильно любил. Тодороки делал розово-красные снимки под размеренное дыхание рядом и далекий шум просыпающегося города. Если бы он сейчас умер и все-таки оказался в раю, то вот этот момент был бы его памятным воспоминанием, в котором он мог бы остаться на всю жизнь после смерти. — Вы что там делаете?! — донеслось снизу, возвращая Тодороки к действительности. — Слезайте живо!! Тодороки и Бакуго увидели стоящего под ними полицейского. — Вот же блять, — Бакуго потушил сигарету об балку и убрал зажигалку в карман джинсов. — Не смей здесь мусорить!! — Да я не… ой, нахер. — И какие у тебя предложения? — спросил Тодороки, быстро убирая фотоаппарат в чехол и медленно поднимаясь вслед за Бакуго. Тот, держа равновесие, схватил его за плечо, указывая головой на место, с которого они забирались. Тодороки сделал осторожный шаг под испуганным взглядом полицейского, держащегося за голову и причитающего, каким же безалаберным выросло молодое поколение. Мужчина, придя в себя, достал блеснувшие в рассвете наручники. — Бакуго? — Тодороки остановился, чуть оборачиваясь в сторону цыкнувшего парня, когда они достигли той высоты, с которой можно было спрыгнуть и не сломать себе шею. — Помнишь, что я тебе говорил во время фестиваля? — шепнул Бакуго ему на ухо, отчего Шото чуть не оступился и не сорвался вниз. — После того, как ты свалил от охраны. — Что ты бегал от полиции? — Тодороки сокрушенно посмотрел на него, замечая вспыхнувшие искры азарта, явно не сулящие ничего хорошего. — Бакуго, нет. — Да, — неоспоримо. И обратился к полицейскому: — Можете нас там встретить?! А то он сейчас упадет, еле на ногах держится! Подохнет еще, а вам выговор прилетит в личное дело! Бумажки замучаетесь заполнять! Тодороки затратил все свое самообладание на то, чтобы не закатить глаза. Полицейский засуетился и поспешил подойти к низкой панели, готовясь подать руку. — Валим, — сказал Бакуго и резво спрыгнул, коснувшись ладонью асфальта. Тодороки спрыгнул за ним и почувствовал боль в стопах, но не обратил на нее внимания; быстро проверил, надежно ли застегнута сумка с фотоаппаратом. Под возмущенный крик полицейского они рванули к концу моста. Тодороки не принимал участия в подобных авантюрах, предпочитая держаться от нарушения закона подальше (случай на фестивале был особенным). Его друзья были того же мнения, поэтому он не имел опыта побега от того, кто выкрикивал угрозы и гнался за ним с целью отправить в участок. А еще у этого кого-то имелась машина и сидящий в ней напарник (к счастью, не сразу среагировавший на учиненный уличный беспорядок), что не только добавляло напряженности, но и заставляло подпрыгивать адреналин в крови — ну прямо бюджетный батут. Встречные потоки ветра били в лицо, беспокойство за фотоаппарат заставляло Тодороки отвлекаться на него и крепче сжимать лямку сумки, крики продолжали доноситься до его ушей, пока их нагоняла полицейская машина. Поэтому, когда они добрались до конца моста и свернули в сторону многоэтажного здания, за аркой которого начинались дворы, Шото удивился, увидев в проносящемся отражении свою улыбку. Они забежали во дворы и оперлись руками о стену, восстанавливая сбившееся от бега дыхание. — Вот же мудак, — выругался Бакуго, зачесывая волосы. — Я этого не планировал. — Залезая на архитектурное сооружение и нарушая правила безопасности, ты не ожидал, что нас могут повязать? — Что-то я не заметил, что ты был особо против. — Я всегда рад нарушить закон. Первый в Токио после тебя. — Ты издеваешься? Ты издеваешься! — И в мыс… — Тодороки попытался встать ровнее, но из-за развязанного шнурка, на который он наступил другой ногой, потерял равновесие. Он налетел на Бакуго. И пропал. У Тодороки стоп-сигналы завопили со всех сторон и оглушили, потому что нельзя-нельзя-нельзя, потому что это все одна большая ошибка, вся эта ситуация, все это время, что он сидел на мосту, все время перед мостом и после, начиная со звонка, заканчивая погоней; этого ведь не должно было быть, он должен был остаться дома, сбросить, не отвечать; просто дайте ему сейчас подписать этот чертов договор, пока он еще может, пока… Бакуго поцеловал его. Бакуго поцеловал его, и стоп-сигналы рухнули, оказались погребены под натиском обветренных, искусанных губ, к которым его потянуло-поволокло. Тодороки прижался к нему, приоткрывая рот и позволяя языку Бакуго проскользнуть внутрь и столкнуться с его собственным, отчего по спинам обоих побежала дрожь, заставляющая тянуться друг к другу и сжимать в неловких, осторожных объятиях. Тодороки казалось, что он сейчас упадет, провалится, прямо вот сейчас, сейчас, потому что стоять на ногах было невозможно. Бакуго доверчиво прикрыл глаза, обхватил его губы своими и притянул ближе. У Тодороки под закрытыми глазами взрывались созвездия. — Это становится хреновой привычкой, — произнес, отстранившись, Бакуго. — М? — Тодороки, кажется, повело. Он прислонился к его лбу своим, перехватывая смущенный, помутневший взгляд, от которого сводило живот и сжимало в тисках легкие; наверняка Бакуго видел у него точно такой же — пьяный, поплывший. — Дворы, — произнес Бакуго, задевая его губы своими губами. — Эти чертовы дворы. — У нас был шанс поцеловаться на мосту во время восхода, но мы… — Тодороки поцеловал его в ямку под трогательно дрогнувшей губой, срывая тихий вздох, — оказались здесь, — ткнулся ему в шею, восстанавливая дыхание и успокаивая сорвавшееся с привязи сердце. Бакуго фыркнул ему в ухо и прикрыл глаза, делая то же самое с собственными. Позади них проехала полицейская машина, так и не заметившая их стоящие вплотную фигуры, дышащие одним воздухом. — Мы завтра… то есть уже сегодня выступаем на разогреве, — сказал он тихо, опаляя горячим дыханием мочку; тело Тодороки обволокло теплым маревом, в котором хотелось утопиться. — Пикачу на фесте познакомился с солистом «Rainbow», которые дают концерт. Я скину тебе адрес. Так что тащи туда свою задницу, — Бакуго сжал его ветровку на спине. — Понял? Тодороки следовало сказать сейчас, что он не сможет никуда пойти. Тодороки следовало сказать это несколько часов назад — до переплетенных пальцев, восхода, погони и поцелуя в переулке. Ну хотя бы еще один день? Пожалуйста? — Да, — ответил Шото, сильнее вжимаясь в Бакуго.