my first and last

      Чонло старается унести в руках пакет «с лекарствами», при этом тащась за Марком, так как сам в строении штаба не разбирается. К счастью первого, пока что по пути им не попался никто из Сто двадцать семь. Ну как можно не иметь в аптечке самых важных лекарств, думает Чонло. Всё всегда приходится делать самому.       – Марк, – нервно спрашивает он, – ты не заблудился?       – Ещё бы я заблудился! – Марк горделиво запрокидывает голову.       – Просто такое чувство, что идём дольше обычного, – объясняет Чонло, глядя на тёмные стены коридора.       – Брось, – Марк отмахивается рукой. – О чём ты так переживаешь?       – Я не беспокоюсь о Джисоне! – выкрикивает младший.       Марк лишь хитро улыбается, и, хотя младший и не видит, пытается сделать невинное лицо.       – А я этого и не говорил.       Чонло злится, но сделать ничего не может. А что сделаешь против Марка? Ровным счётом ничего. Остаётся только демонстративно раздражённо вдохнуть.       – Мелочь, стоп!       Перед Марком неожиданно, словно из пустоты, возникает Тэён. Конечно же, резкое торможение первого заставляет врезаться в него Чонло; и это, похоже, уже скоро станет традицией.       – О, Тэён-хён! – радуется Марк.       – Куда курс держим? – спрашивает Тэён и ставит руки на пояс.       Сегодня он выглядит словно лучше, чем обычно. Возможно, такое влияние на его образ оказывает обычная повседневная одежда: никакой формы, никаких знаков – только штаны, футболка, кофта. Холодновато, наверное; но от лидера Сто двадцать семь можно ожидать чего угодно. Тэён в целом выглядит, как обычный человек, какой-нибудь сеульский студент. Отличная маскировка.       – Мы идём к Джисону, – отвечает Марк.       Прежде, чем Тэён успевает что-то ответить, Чонло решает поторопиться и не задерживаться на долгий бессмысленный разговор.       – Если пациент не может придти на приём к врачу, – тараторит он, – то врач сам идёт к пациенту! Давай-давай, Марк, пошли!       Марк не успевает даже сориентироваться, как Чонло уже его обгоняет. Однако Тэён вытягивает перед ним руку в знак «стоп». Младший тут же замирает и поднимает на него непонимающий взгляд.       – Что в пакете? – спрашивает Тэён, кивая на пакет в чужих руках.       Это что, блин? Второсортный пакет-контроль?       – Лекарства, – выдаёт Чонло, сверля в отместку злым взглядом. – Температура у пациента, понимаете? Кашель, насморк, головная боль, все дела.       – Лекарства? – Тэён не веряще изгибает бровь. – Вот это да. А я вижу еду.       Чонло понимает – пакет слегка просвечивает, и Тэёну оттуда всё прекрасно видно. Он резким движением прячет пакет за спиной, хотя, вообще-то, это уже бесполезно. Вдобавок нервно смеётся.       – Ну, допустим, – выдавливает он. – Но еда тоже может быть лекарством, разве нет?       Он вытягивает через силу улыбку и метает взгляд на Марка, который вообще ничего не понимает и, кажется, не собирается влезать в разговор. Помощи от него ждать не стоит. Тем временем Тэён снисходительно улыбается, заглядывая Чонло в глаза.       – Никакой еды заложнику, – проговаривает он.       Чонло решает не отступать, а защищаться, как следует. А самая лучшая защита, как известно, это нападение.       – У вас заложник голодает! – кричит он вплоть до того, пока эхо не разносится по коридору. – Как можно его не кормить?! Нелюди!       Снисходительная улыбка пропадает с лица Тэёна, и Чонло сглатывает, надеясь, что не переборщил.       – Мы кормим заложников по строгому расписанию, – цедит старший сквозь зубы.       Чонло показательно закатывает глаза.       – Не надо мне рассказывать сказки про ваше расписание!       Тэён с хитроумный улыбкой склоняет голову набок.       – А по шее?       Младший нервно сглатывает – перспектива получить пиздюлей от Тэёна не кажется ему заманчивой.       – Всё, мне пора! – быстро бросает он и тут же стартует дальше по коридору, а на последок выигрышно добавляет: – это для вас он заложник, а для меня – пациент!       И вот уже она впереди – заклятая дверь. Дверь, за которой сидит корень всех проблем. Хотя, вообще-то, никто не заставлял Чонло тащить туда еду; Джисон всего лишь пробормотал: «хочу есть», а для Чонло, дотошного до деталей, это послужило, так сказать, отправной точкой. Сейчас он хочет есть, но ему не дают; а потом он, может быть, помрёт с голоду, и Сто двадцать семь взвалят всю ответственность на Чонло, и житься ему будет ой как не сладко. А может, и вообще житься не будет. В любом случае, страх за своё будующее – всё, что движет Чонло.       Он забегает в комнату и тут же захлопывает за собой дверь. Его встречает холод стен и до сих пор никуда не девшаяся кровь. Джисон от неожиданности вздрагивает и даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не произносит.       Чонло ещё раз убеждается, что дверь надёжно закрыта, и, наконец, оборачивается, бросая на Джисона разозлённый взгляд.       – Ты хоть представляешь, как я рискую? – спрашивает он, сводя брови к переносице и ставя пакет на пол. – Этот Тэён меня когда-нибудь убьёт!       Джисон с полным непониманием глядит на старшего, точно не осознаёт, на что же тот так злится.       – А ч-что случилось?       Чонло ещё раз бросает на него хмурый взгляд и акцентированно перетаскивает пакет ближе к Джисону.       – Оказывается, тебе нельзя давать еду не по расписанию, – сообщает он не без раздражённости. – Но, в общем, вот тебе еда. Постарайся не есть всё сразу.       Он замечает, что Джисон на глазах становится мрачнее: глаза будто грустнеют, а плечи опускаются. Должно быть, это очень сильно расстраивает – в полной мере осознавать, что тебе относятся к какому-то пойманному зверю или, хуже того, вещи.       – Тогда больше не делай так, – тихо просит Джисон, опустив взгляд в пол.       – Да с радостью, – Чонло пожимает плечами. – Я, вообще-то, ведь и не врач никакой. Я с детства мечтал певцом стать, – он метает взгляд на младшего. – Хочешь, спою?       Джисон тут же словно на секунду приободряется: поднимает голову и, хотя и не уверенно, но заинтересованно кивает. Однако Чонло по-доброму усмехается.       – Не, я сегодня не в голосе, – говорит он. – У меня кашель. Я и тебе от него леденцы купил.       Выдержав мнительную паузу, Джисон неуверенно переспрашивает:       – Л-леденцы?       – Ну да, – Чонло невозмутимо кивает. – Леденцы от кашля. Ты что, не знаешь о таких?       Джисон отрицательно мотает головой. Что ж, довольно странно, но, вообще-то, удивляться уже нечему.       – У тебя что, никогда не было кашля? – уже слегка задолбано спрашивает Чонло. – Тебе нельзя сладкое или леденцы? У тебя аллергия? Тебя держали в подвале? – последняя мысль, похоже, кажется ему наиболее правдоподобной, и он цепляется за неё. – Подожди! Если тебя держали в подвале, моргни три раза. Хотя, нет, стоп! – он бьёт себя рукой по лицу. – Что я вообще несу...       Джисон смотрит на всю эту картину со странным интересом в глазах; точно раньше он такого не видел. Или, может, он не видел именно такого. Такого человека, как Чонло.       Чонло, ощущая себя сейчас полнейшим дураком, нервно прочищает горло.       – Но я, вообще-то, эгоист, – поясняет он. – Я не забочусь о тебе; я просто делаю то, что должен, чтобы спасти свою шкуру, чтоб ты знал.       На бледном лице Джисона едва заметно вырисовывается слабая улыбка. Он тихо произносит:       – Спасибо... За еду...       Чонло фыркает и повторяет:       – Это не ради тебя.       – Даже если не ради меня, – говорит Джисон, – всё равно спасибо. Только благодаря тебе я могу быть уверен, что я всё ещё человек.       ...а не выброшенное животное. Но, вообще-то, Джисон знает, что этот мир жесток; люди всегда будут относиться к тебе не так, как ты того ожидаешь. Даже если тебе кажется, что ты, как и все остальные люди, заслуживаешь спокойную жизнь в кругу близких людей и заботливых друзей, тебя всё равно могут запереть в четырёх холодных стенах и удерживать против воли, как животное. Чонло тоже это понимает, и именно поэтому ему жаль Джисона; но, как бы ни было кого-то жаль, всё же жалость не является хорошим чувством. Она не двигает, не мотивирует, не заинтересовывает; когда тебе жаль, тебе просто – жаль.       Однако, не всё так просто, думает Чонло; помимо жалости в его случае есть что-то ещё, и это что-то в самом Джисоне. Но он отмахивается от этого, потому что знает, что если углубиться в эту тему, попытаться в чём-то разобраться, стать для Джисона не просто каким-то там «своего рода врачом», а другом, то назад уже пути не будет. Пути назад никогда нет, есть только путь вперёд, или путь на дно. Но Чонло совсем не хочется тонуть.       Чонло оглядывает комнату, стараясь уловить то, на чём можно было бы заострить внимание. И после раздумий, наконец, спрашивает:       – Тебе нравится в этой комнате? Может, ну... уберёшься? – он делает оборот вокруг своей оси, проводя глаза по стенам. – В смысле, я бы мог принести воду там, тряпку... Если что, то тряпку сначала надо смочить в воде, потом-       – Я знаю, как это делать, – ровно перебивает Джисон.       – Оу, знаешь... – Чонло натянуто улыбается.       На несколько секунд воцаряется молчание, давящее на нервы. Оба остро ощущают, что надо ещё что-то сказать, но сказать нечего. Обстоятельства, время, обстановка комнаты – ничто из этого не располагает к общению, и, возможно, именно поэтому люди предпочитают знакомиться в других местах. Однако все чётко понимают, что знакомства в местах вроде этого – лучше запоминаются. Как и люди, встречающиеся в самые трудные времена.       – Ну ладно, я пойду, – заявляет Чонло, когда понимает, что диалог исчерпал себя. – Не пропадай тут.       Мысленно со всем кончая, он решительно подходит к двери и решает напоследок не оборачиваться; но Джисон нарушает все его планы.       – Ты тоже.       Чонло оборачивается. Только чтобы взглянуть в глаза Джисона. Но он ничего особенного в них не находит: парень по-прежнему с некоторой тоской и в то же время умиротворением смотрит в пол. Его, кажется, никогда не понять.       – Да я-то не пропаду, – фыркает Чонло и теперь уже окончательно отворачивается. – Но ты не обольщайся. Я делаю всё это ради себя. Когда всё закончится, я о тебе не вспомню.       Старая истина: чем жёстче – тем лучше. Тем более, что это искринняя правда. Прям искренняя-искренняя, искреннее некуда. Больше не оборачиваясь, Чонло открывает дверь и опять покидает Джисона.

***

      – А какой у тебя любимый кофе?       Юкхэй задаёт очередной, уже сотый, наверное, вопрос, но Чону по-прежнему молчит, как партизан. Не каждый захочет отвечать, будучи привязанным к стулу, когда твой собеседник свободно перемещается перед тобой по комнате.       – А фильмы какие любишь?       Юкхэй усаживается на подоконник. За окном сереет бледное небо, в отдалении виднеются крыши безликих многоэтажек. В комнате холодно, неуютно и серо. Чону нарочно не поднимает голову, рассматривая каменный пол под перетянутыми тугой верёвкой ногами.       – Бля, ну чё ты молчишь? – устало спрашивает Юкхэй и запрокидывает голову. – Обиделся, что мы тебя в заложники взяли?       Чону продолжает хранить молчание. Ответить – значит проиграть. Тем более этому Лукасу; он двигается, говорит и в принципе выглядит, как ненормальный.       – Кстати, меня зовут Юкхэй, – игриво улыбается и закидывает ногу на ногу. – Но ты можешь звать меня Крутой Чувак.       – Ага, так он и сделает.       Дверь позади Чону открывается и в комнату входит Кун, от которого ощутимо несёт сигаретным дымом. Чону слегка приподнимает голову, чтобы взглянуть на него. Кун, как всегда, в своей чёрной кожанке с висящей металлической цепочкой. Если приглядеться, то можно заметить, что его одежда полна всяких заклёпок, молний, цепей, ремней. Модник хуев, думает Чону (лишь бы только утешить себя).       – Почему бы нет? – удивляется Юкхэй и строит гордиливое лицо. – Я же ко всем уважительно обращаюсь. Есть закурить?       Кун ухмыляется и, хотя он стоит близко к Юкхэю, всё равно кидает тому пачку сигарет.       – Почти всех твоих знакомых зовут: «Эй, слушай».       Юкхэй достаёт зажигалку, и уже через несколько секунд до Чону доходит дым. Он курение терпеть не может, и это реально действует на нервы. Особенно, когда от этого вездесущего дыма совершенно некуда деться.       – Как дела с заложником? – спрашивает Кун, тоже усаживаясь на подоконник.       – Молчит, как рыба, – вздыхает Юкхэй, отодвигая сигарету от рта.       Кун ухмыляется без капли удивления. Сигаретный дым заполоняет всю комнату.       – Он пиздец какой молчаливый, – задумчиво продолжает Юкхэй. – Может, он этот, как его... интроверт?       Кун резко спрыгивает с подоконника на пол и без колебаний подходит к Чону, заставляя последнего нехило напрячься. Резко хватает его за подбородок и поднимает голову. Они сталкиваются глазами.       – Так и будешь молчать, урод? – интересуется Кун.       Чону отворачивает голову, уверенно и твёрдо произнося:       – Мне не о чем с вами разговаривать.       – Вот как, значит? – Кун вопросительно наклоняет голову. – Упрямимся?       – Может, его подкупить чем? – предлагает Юкхэй мимоходом.       – Мне ничего не надо, – тут же бросает Чону.       Кун невозмутимо усмехается. Ничего, он и не с такими сталкивался. Бывали и упрямее.       – Этот Чону же у них новичок? – уточняет он, разворачиваясь и неспешно подходя к подоконнику. – Они, наверное, не сильно будут сожалеть, если он сдохнет. – Останавливается, смотря в окно. – Надо было того брать, чёрненького.       – Сорян, – Юкхэй пожимает плечами, бросая выкуренную сигарету на пол.       Она падает недалеко от ног Чону. Последний чувствует, как в горлу подкатывает невероятная злость. Сильная и неудержимая. Злость на то, что сейчас вообще всё это происходит. Но он старается держать себя в руках – злиться, кроме себя, не на кого. Нервно сглатывает и поднимает голову на Юкхэя.       – Ничего курение не убивает, – проговаривает он. – Вы же ещё живы, твари.       Юкхэй ошарашенно вскидывает брови и замирает в удивлении. А Кун тихо смеётся, даже не оборачиваясь. Кажется, его ничем не удивить.       – Свои глубокие мысли оставь при себе, – говорит он.       Чону не чувствует страха, да и вообще ничего, кроме злости. По крайней мере, он хочет так думать. Смотрит Юкхэю прямо в глаза, прожигая насквозь ненавистью и гневом. Стеклянные глаза Юкхэя же ничего не выражают. Он на Чону смотрит, как на какую-то обыденную вещь, что-то совершенно неинтересное и обычное.       – Посмотрим, как ты заговоришь на допросе, – Кун вдруг оборачивается, и Чону видит на его лице злорадскую ухмылку.       – Можете делать со мной, что хотите, – Чону держится твёрдо. – Я всё равно вам ничего не скажу про Сто двадцать семь.       – Ебать ты святой, – произносит Юкхэй, доставая из пачки ещё одну очередную сигарету.       – Все так говорят, – Кун хитро улыбается, – а потом на пытках выдают даже то, о чём мы не просили.       Чону щурится, с презрением смотря на Куна, и цедит сквозь зубы:       – Я не такой.       Кун смеётся. Но Чону в себе уверен. Он не предаст Сто двадцать семь. Потому что Сто двадцать семь – его семья. Но Куну дела до этого нет; он бросает кроткий взгляд на Юкхэя, направляясь к выходу.       – Оставляю его на тебя, Вон Юкхэй.       – Of course, man, – Юкхэй машет рукой, и, когда дверь захлопывается, тихо и разочарованно добавляет: – опять на меня всю работу свалил.       Они с Чону снова остаются одни. Вокруг очень тихо, и тишина в купе с дымом от сигарет давит на Чону невозможно. Вот-вот голова взорвётся. Как он вообще позволил себе здесь оказаться? Надо было быть острожней! В любом случае, хорошо, что они забрали его, а не Донёна. И что бы ни предстояло перенести – Чону не сдастся. Ничего не скажет.       – Слыш, Чону, – зовёт Юкхэй, будто это какой-то его друг.       Чону неохотно и слегка обиженно поднимает голову. Юкхэй докуривает сигарету и снова бросает её на пол; потом с улыбкой смотрит на парня.       – Хочешь кул стори? – спрашивает. – Я знаю, что хочешь. Короче, Кун у нас вообще хардкорный. Один раз он проводил допрос у девушки – так я думал, он её хоть немного пожалеет, – он задумчиво поднимает глаза к потолку. – Но в итоге он её грохнул. Я тогда ещё понял, что он охуеть, какой опасный.       Чону не меняет своего полного ненависти выражения глаз. Нависает несколько тяжёлых секунд молчания. Потом Юкхэй, как ни в чём не бывало, продолжает:       – А ещё Хендери как-то раз к нам кота притащил. Кто ж знал, что у Куна на них аллергия! – он настольгически выдыхает. – И вместо того, чтобы выгнать этого кота, Кун его просто убил. Прикинь?       Чону продолжает прожигать Юкхэя взглядом. Непонятно, чего он добивается.       – Если ты хочешь меня этим напугать, – говорит, – то у тебя не получится.       – Напугать?! – Юкхэй округляет глаза, а потом взрывается смехом. – И в мыслях не было!       Чону вопросительно надламывает бровь. Походу, этот Юкхэй реально немного того. Конечно, кто ж не свихнётся, работая вместе с Куном. Тут, в Вэй Ви, все немного того.       – Я тебе просто кул стори рассказал, – невинно говорит Юкхэй, наконец досмеявшись. – А то ты такой грустный сидишь.       Чего, блять? А что ему ещё делать, радоваться, что ли? Чону непонимающе уставляется на него, и Юкхэй прочищает горло.       – Ну, знаешь, мне кажется забавным болтать с жертвами, – улыбается он. – Вы такие зашуганные, прямо как кролики, загнанные в клетку!       Отличное сравнение. Чону от него воротит. Похоже, этот Юкхэй его воспринимает, как какого-нибудь зверька в ловушке. Как очередную забавную игрушку, с которой можно поиграть, пока её не убьют.       Но Чону уже пообещал себе, что выдержит всё. Ради Сто двадцать семь. Он вспоминает, как Тэён рассказывал ему о допросах и пытках. Чону тогда было страшно, но слова Тэёна прочно врезались в память: «Что хочешь делай, но жалеть себя нельзя».       Поэтому он ни за что ничего не расскажет.       Вэй Ви – средоточие нестабильности, произвола и страха, который они внушают каждому, кто их знает. Там, где царит зло, всегда процветает и хаос. Эти понятия неразрывно следуют друг за другом. Вэй Ви – сами по себе; они делают, что хотят, не выполняя чьи-либо приказы, словно цепные псы. Во многом это заслуга Куна; на него равняются каждые начинающие члены Вэй Ви, но, как ни печально, заканчивают они плохо. Кун никогда не сожалеет о своих утратах и не вспоминает своих погибших товарищей. Он всегда смотрит в будущее. Одна жертва за другой, одно убийство за другим, в перерывах – брать от жизни всё, заводить новые знакомства и связи; ночные клубы, алкоголь, наркотики – Кун позволяет своим сообщникам всё. Условие лишь одно: беспрекословно слушаться его во всём. Если Кун сказал молчать – значит молчать. Предателей не ждёт ничего, кроме смерти.       Для некоторых условий больше. Например, Хендери. Он никогда не желал стать частью Вэй Ви, колесить с ними из одной страны в другую – бывает, посетив три разных государства за одну неделю – и даже представить не мог, что однажды это коснётся и его. В обязанности Хендери входит всегда быть рядом с Куном, следить за его состоянием, контролировать и в случае чего помогать. Словно врач, как и Чонло, но больше напоминает раба. Впрочем, Хендери уже разговаривал об этом всём с Куном и не один раз, и, может, это всё влияние шантажа и манипуляций, но Хендери знает одно: если он уйдёт из Вэй Ви, то идти ему некуда.       У Тэна ситуация схожая. Ему тоже некуда больше идти; его нигде не ждут и нигде не знают. Но самое главное отличие в том, что Тэн здесь по своей воле. Он отдаёт себе отчёт в том, что однажды Кун был его кумиром. Тэн мечтал быть таким же, и он очень изменился, чтобы теперь стать «прежним» Тэном. Его душу постепенно заполнил грех; Тэн знает, что от него можно очиститься. Всё можно, если только захотеть и постараться. Но Тэн не хочет. Позиция самого лучшего убийцы в Вэй Ви его вполне устраивает.       Другая ситуация у Лукаса. Для него Кун – только наполовину босс, в остальном – друг. Именно поэтому только при общении с ним Кун употребляет его настоящее имя, «Юкхэй». Все остальные – только по псевдонимам, ведь преступность – это дело тонкое. Тут нет места для друзей, и никакой семьи тут просто не существует. Сто двадцать семь могли бы опровергнуть это утверждение; но Куну похуй.       Меньше всего знакомы с Куном Сяоджун и Янян. Они появились в Вэй Ви вместе и не так давно, зато ещё ни разу не разочаровали Куна. Имеет в команде таких профессионалов – бессценно и очень важно. Для таких людей, как они, мораль мертва. И пусть иногда они ведут себя странно, устраивают драматические сцены или целуются у всех на глазах – все привыкли и пережить это могут. А Куну похуй.       Он шагает по мрачным железобетонным плитам, время от времени поглядывая в попадающиеся на пути окна без стёкол. Вэй Ви приехали в Сеул совсем недавно, но уже успели завербовать себе небольшое здание. Юкхэй отрыл на карте какую-то заброшенную военную базу, обговорил это дело с парочкой важных людей – и уже сегодня Кун может спокойно прогуливаться по холодному серому коридору, зависая где-то в воспоминаниях.       Он ещё не может забыть того крика. Наверное, этот ублюдок думал, что скроется в другой стране; а может, он просто настолько сильно зажрался, что родной Китай ему не угодил. Захотелось переехать жить в Италию. Наивный. Кун убил его прямо там, на одной из улиц Венеции. Красивая итальянская столица на одну ночь омрачилась кровью, которую, несомненно, этот мудак заслужил.       – Ты точно ненормальный! Больной псих!       Обычно люди, когда понимают, что их вот-вот убьют, кричат что-то вроде: «Пожалуйста, не надо! У меня жена и трое маленьких детей!». Но у этого хватило наглости на простые оскорбления. Конечно, это и не удивительно: всех его родственников к тому времени уже убил Тэн – о ком ему кричать? – а Куну же досталось всё самое лучшее. Мстить кому-то всегда за то, что с тобой сотворили, всегда приносит наслаждение, как бы простые смертные не пытались это отрицать.       – Ничего себе, какой вердикт мне вынесли! И что, я должен теперь задуматься над своим поведением?       Из окна дует леденящий ветер. И кто только придумал, что осень – оранжевая, жёлтая или красная? Это бред. Осень – серая. Туманная, угольная, цирконная. Там нет ничего яркого, думает Кун; а если красный и имеет место быть, то это однозначно кровь.       Он останавливается на месте, подставляя своё лицо холодному воздуху. Глухое эхо шагов теряется и угасает в железобетонных проходах. Следующая жертва – она здесь, в Сеуле. Не уехал так далеко из Китая этот Чжон, не затерялся в закоулках Токио, Венеции или Нью-Йорка; он прямо здесь, под рукой. И первое предупреждение ему вынесено уже сегодня.       Между тем, в зале всё спокойно. Точнее, уровень «спокойно» каждый из там находящихся для себя определяет сам. Для Сяоджуна, с диким ором несущимся за Яняном с полиэтиленовым пакетом в руках, всё вполне в рамках нормы; а вот Хендери старается пережить всю эту ситуацию с бутылкой соджу в руках.       – Поймал! – Сяоджун с победоносным криком обхватывает Яняна руками и они валятся на пол. – Вы арестованы!       Янян громко-громко смеётся, пока Сяо достаёт целофановый пакет и надевает младшему прямо на голову, словно душит.       – Вы имеете право хранить молчание! – Сяоджун вживается в роль и сжимает пакет.       Янян не перестаёт безудержно смеяться, но через пару минут этот смех сменяется обрывистым дыханием.       – От... пус... ти... за... ду... шишь!!!       Сяоджун с язвительной насмешкой наконец убирает пакет; Янян оказывается на свободе и пытается восстановить чуть не остановившееся дыхание. При этом он продолжает широко улыбаться, точно мазохист.       – Почему я всегда играю преступника, а ты мента? – хрипло спрашивает он.       – Да тебе даже играть не надо, – с гордой улыбкой заявляет Сяоджун. – Тут только я играю.       Янян снова смеётся, и вдруг его взгляд падает на Хендери. Тот сидит на красном диване в нескольких метрах, закинув ногу на ногу и совершенно не двигаясь, лишь только пристально смотря вдаль. В руках он сжимает бутылку соджу.       – Это у тебя соджу? – тут же спрашивает Янян.       Хендери на него даже головы не поворачивает.       – Это лекарство от рекуррентного депрессивного расстройства, – обречённо произносит он.       – А похоже на соджу, – заключает Янян.       Хендери бросает на него мнимый пассивной агрессивный взгляд и говорит:       – А ты что, сука, фармацевт, что ли?       Янян моментально вскакивает на ноги и уже через секунду прыгает на диван к Хендери.       – А поделись со мной! – радостно-восторженно и запредельно-громко, будто так не слышно.       Хендери в ответ лишь смеряет его презрительным взглядом и отрезает:       – Маленький.       Янян злится и несколько раз открывает рот, но ничего не говорит, как рыба. Да он уже сто раз пил соджу! Между тем, Сяоджун тоже присаживается на красный длинный диван, только с другой стороны от Хендери.       – К тому же, ты преступник, – произносит он. – Тебе нельзя соджу.       – Почему это преступнику нельзя соджу?! – возмущается Янян. – Преступник тоже человек, просто пойманный в сети зла.       Сяоджун едва сдерживает смех, вырывающийся наружу. Глубже вдыхает и артистично произносит:       – Философские оправдания толкать бесполезно, – и с вызовом смотрит на младшего. – Не прокатят.       – Вы сюда вообще зачем пришли?! – вдруг злится Хендери, сидя между Сяо и Яняном, вынужденный выслушивать весь этот бред сумасшедших.       – Тебя побесить, – ухмыляется Сяоджун и строит милые глазки.       Хендери его одаривает своим легендарным осуждающим взглядом.       – Вы своими разговорчиками кого угодно взбесите.       – Ахах, – усмехается Сяо. – Есть такое. У нас тут шушукалка.       – Болтовняха, – подхватывает Янян.       – Трещалыга, – Сяо продолжает.       – Балаболка, – Янян.       – Приют болтунов.       – О том да сём.       – Движуха.       – Пустозвонка.       – Гараж.       – Палата номер ш-       – Да я понял, Кун побери! – раздражённо кричит Хендери, поднимаясь с дивана.       Сяоджун и Янян заговорщически хихикают и дают друг другу пять; для них проверять нервы Хендери на прочность – одно из любимых занятий. Сам бедный Хендери и это прекрасно знает – знает и терпит, но сейчас возникает наиболее острое желание хлебнуть чем-то посильнее, чем соджу.       Вдоль серых стен раздаются чьи-то приближающиеся шаги, и в зал, больше напоминающий большую железобетонную коробку, заходит Юкхэй. От него несёт сигаретным дымом, но это становятся менее заметно, когда в широкое подобие окна задувает холодный порыв ветра.       – Юкхэй пришёл! – не без радости в голосе кричит Сяоджун и тут же бросается к парню.       – А что, уже заскучали без меня? – в шутку спрашивает Юкхэй и треплет Сяо по волосам.       – Просто Хендери страшный, – жалостливо объясняет Янян, тоже подходя к Юкхэю.       Тот с головы до ног осматривает Хендери, отстранённо прожигающего взглядом ебанутую парочку СяоЯнов. Юкхэй без слов всё понимает; усмехается и кладёт Хендери руку на плечо.       – Опять что-то случилось, Гуаньхэн? – интересуется он.       Юкхэй всегда обращается к нему по настоящему имени, когда чувствует, что ситуация серьёзная. Хендери, так или иначе, самый разумно мыслящий среди их всех, здесь собравшихся; мало ли что он там придумает – может, уже разрабатывает в голове план по поджогу комнаты Яняна и Сяоджуна. За ним нужен постоянный контроль.       – Ничего не случилось, – сухо отвечает Хендери и ведёт плечом, сбрасывая чужую руку. Потом глубоко вздыхает, кажется, приходя в себя, и уже какими-то спокойными глазами смотрит на Юкхэя. – Как допрос?       Юкхэй пожимает плечами.       – Да никак. Всё, как обычно, – говорит он. – Ни-че-го нового!       – Серьёзно? – Хендери вскидывает брови. – Этот новичок из Сто двадцать семь уже проболтался?       – Да нет же, – усмехается Юкхэй. – «Как обычно» в том смысле, что он, наоборот, ещё ничего не сказал. Держится молодцом. Respect.       Выражение лица Хендери принимает какой-то непонятный сопереживающий вид.       – С ним всё нормально?       Юкхэй озадаченно проводит глазами по потолку.       – Ну, пока что – да.       – А ты что, о заложнике беспокоишься? – вкрадчиво любопытствует Сяо, смеряя Хендери недовольным взглядом.       Хендери в ответ лишь также недовольно щурится.       – Homo sum, Сяоджун-гэгэ, – сухо произносит он, прежде чем отворачивается и садится обратно на диван.       Сяоджун непонятливо сводит брови к переносице.       – Чё?..       – Опять, наверное, книг своих перечитал, – полушёпотом сообщает Янян.       Слышится глухой звук и открывается самая дальняя дверь зала. Заходит Тэн, и атмосфера мгновенно мрачнеет. У Тэна чёрные волосы растрёпаны донельзя; кожаная куртка и джинсы пропитаны огромным количеством крови.       – Ну бля-я, – расстроенно тянет Хендери, глядя на всю эту картину. – Ты прикалываешься? Я только вчера всё постирал...       Тэн лишь бросает на него кроткий безразличный взгляд и упрямо направляется к Юкхэю. Тот сразу становится серьёзным, потому что знает, что с Тэном сейчас лучше не шутить.       Тэн останавливается в паре метров от него и твёрдо спрашивает:       – Где Кун?       – Ушёл к себе, – отвечает Юкхэй.       Хотя Тэн и весь в крови, он выглядит необычайно собранным. Это всё сила самоконтроля и организованности, которые бесконечно следуют за ним и не дают паниковать даже в самых трудных ситуациях. Возможно, именно благодаря этой сосредоточенности и самодисциплине ни одна полиция до сих пор не вышла на след Тэна.       Он кивает Юкхэю в ответ и, не говоря больше ни слова, уходит из зала, даже не закрывая за собой дверь. Комната Куна находится на третьем, последнем этаже. Тэн быстро минует лестницу и уже через несколько минут стучится в стальную тёмно-серую дверь.       – Заходи, – раздаётся из комнаты голос Куна.       Тэн открывает дверь и заходит. Кун, однако, и не дёргается; он сидит на своём чёрном офисном кресле и читает книгу. Сквозь пальцы Куна Тэн может разглядеть её название: «Почти луна» какой-то американской писательницы.       – Что хотел? – спрашивает Кун, не отрываясь от книги.       Тэн прочищает горло. Он чувствует повисшее в воздухе чужое безразличие.       – Надо поговорить.       – Я занят, – тут же отрезает тот и перелистывает страницу.       Тэн, вообще-то, другого ответа и не ожидал.       – Ну конечно, – говорит он и подходит ближе к парню. – Его Величество Цянь Кун читает книгу.       – Приходи через пару часиков, – говорит Кун. Он явно издевается.       Это раздражает и злит, и сразу хочется высказать Куну всё, что о нём думаешь; но Тэн знает, что Кун никакие претензии слушать не станет. Но ведь ему много и не надо – всего лишь поговорить.       – Почему ты не выслушаешь меня? – он повышает голос.       – Я занят, – бросает Кун.       – Ненавижу, когда ты так говоришь.       – Я знаю, я специально.       – Кун!       Кун резким движением рук захлопывает книгу, и Тэн сам удивляется влиянию собственного крика.       – Ты хочешь, чтобы я спросил, как там твоя работа? – Кун переводит на парня холодный и наигранный взгляд. – Я и так знаю, что ты всё сделал идеально и избавился от горничной семьи Чжон, – он слегка приподнимает одну бровь. – Так ведь?       – Да, – кивает Тэн, – но я хотел поговорить о наших дальнейших действиях.       Кун отворачивается и медленно вздыхает, будто специально растягивая и без того напряжённые секунды. Потом поднимается с кресла и, обходя замершего в ожидании Тэна, подходит в столу, кладёт на него книгу. Потом оборачивается на парня.       – С нетерпением ждёшь, когда я сообщу, кто следующая жертва?       Тэн отрицательно мотает головой, и Кун ухмыляется.       – Я хотел спросить, какие у тебя планы насчёт Сто двадцать семь.       Кун ещё пару секунд выдерживает уничижающий Тэна зрительный контакт, после чего кратко усмехается и переводит глаза на окно.       – Хм-м, я скажу так: хочешь мира – готовься к войне.       Тэн раздражённо вздыхает и закатывает глаза.       – Ты можешь хоть иногда не говорить метафорами?       – Если у тебя всё, – произносит Кун с ноткой насмешки, – то прошу за дверь.       – Кун!       – Она в той стороне, если что, – Кун оборачивается и пальцем указывает на дверь. – Проваливай.       Тэн недовольно скрещивает руки на груди и говорит:       – Может, тебе стоит поработать над своей агрессивностью?       Кун отзеркаливает его позу, тоже скрещивая руки на груди и прожигая парня пренебрегающим взглядом.       – Может, тебе не провоцировать меня?       «Ну вот и как с ним разговаривать? Он меня за сообщника держит или за кого? Может, ему надо втащить, чтобы он наконец без лишнего чванства выслушал меня?».       Тэн набирает в грудь как можно больше воздуха и медленно считает до десяти. Под конец счёта приходит внутреннее успокоение.       – Кун, – уже спокойно произносит он. – Пожалуйста, выслушай меня.       Кун тоже на глазах становится серьёзным; но, на самом деле, ему прямо наскучил этот разговор вокруг да около. Хочется уже перейти ближе к сути.       – Говори, чего хотел, – просит Кун.       Тэн вдыхает ещё побольше воздуха прежде, чем произносит:       – Я хотел предложить, кого нам убить следующим.       – Ну, – Кун ожидающе скидывает брови, – и кто же эта несчастная жертва?       – Чжон Чонло.       Кун как-то непонятно хмурится, и, кажется, предложение Тэна ему явно не по душе. Но он всё же интересуется:       – На каком основании?       Тэн изо всех сил старается сохранять чудом уловившееся спокойствие и самоуверенность. Он задерживает на парне напротив вкрадчивый, ищущий некого понимания взгляд.       – Чжон Чонло, как ты знаешь, теперь личный врач Сто двадцать семь, – объясняет он. – Если мы избавится от его, то убьём двух зайцев одновременно: мы насторожим этого тупого бизнесмена Чжон и покажем Сто двадцать семь, чего мы стоим.       Но как бы сильно Тэн не старался, Кун этой речью не впечатляется. Он лишь кивает несколько раз головой, мол, «я понял, что ты хочешь сказать»; но его холодное при этом выражение лица говорит само за себя. Он нарочно медленно ступает куда-то вдоль комнаты, отводя взгляд к окну, из которого едва виднеется город на горизонте.       – Это, конечно, весомая причина, – соглашается Кун. – Но всё же не забывай, что он сын нашей жертвы. А от таких мы избавляемся в последнюю очередь.       – Ну, – Тэн через силу натягивает улыбку, – ничего же не мешает нарушить это правило?       Кун усмехается и смотрит себе под ноги.       – Знаешь, Тэн, – начинает он. – Мама всегда говорила мне, что если у меня какая-то проблема, то нужно решить эту проблему. – Он останавливается и поднимает свои леденящие глаза на Тэна. – А папа говорил: «Если тебе плохо, тогда уничтожь того, кто сделал тебе плохо».       Тэн с непониманием пятится назад.       – И ч-что?       Кун, будто бы именно этой реакции и ожидал, победоносно хмыкает.       – А то, что уничтожение кого-то – это искусство, – объясняет он, с какой-то увлечённостью перебирая слова. – Уничтожать надо медленно. Если я хочу разрушить Чжона, то должен оставить всё самое интересное на закуску. Сначала мы избавимся от его родителей, его жены, его друзей; и только затем мы убьём его сына.       Объясняя всё это, Кун выглядит настоящим психом. Он выговаривает каждое слово с какой-то ненормальной страстью, и лучше слабонервным не иметь и представления, что творится у него в мыслях.       Но Тэн – Тэн привык; он топает ногой и возмущённо спрашивает:       – А как же Сто двадцать семь?!       – Нахуй Сто двадцать семь! – кричит в ответ крик, и любого человека, не привыкшего к злому Куну, это бы точно напугало.       – Да как же ты не понимаешь?! Ты считаешь их недостойными соперниками? – отчаивается Тэн. – Ты погряз в самомнении и гордости! Совсем не осознаёшь, что есть в этом мире тот, кто может тебя остановить!       – С каких пор ты стал настолько неуверенным в себе? – кривится Кун. – Ты считаешь, что эта сеульская банда тебе ровня? Тэн, ты меня разочаровываешь...       – Ты бесишь! – Тэн только повышает голос ещё больше. – Тебе напомнить, где сейчас находится Джисон?       Кун смеряет его холодным, ничуть не дающим слабину взглядом, и ровно произносит:       – Ты ходишь по охуенно тонкому льду, Тэн. Мы с тобой так можем и убить друг друга, а потом встретиться в аду и продолжить разборки там. – Он самовольно ухмыляется. – Такое себе развлечение, не находишь?       Тэн ничего не отвечает. В воздухе повисает леденящее душу напряжение. А всё потому, что против Куна не попрёшь. Как он сказал – так и делай.       – Тэн, – каким-то неестественным тоном зовёт Кун. – Подойди-ка сюда.       Без лишних слов Тэн выполняет «приказ» и подходит к Куну, избегая зрительного контакта. Тот обхватывает его за плечи и моментально разворачивает к длинному прямоугольному зеркалу, висящему на серой стене.       – Посмотри внимательно, – говорит Кун.       Тэн поднимает взгляд и сталкивается глазами с собственным отражением. Он видит там, напротив, уставшие карие глаза, неаккуратно растрёпанные смольные волосы и чёрную одежду, полную чужой крови.       – Видишь? – спрашивает Кун. – Все проблемы из-за того парня из отражения. Это он заставляет тебя сомневаться в себе.       Тэн нервно опускает глаза. Кун пробегает пальцами по его спине и убирает руку. Потом отходит в сторону, оставляя парня наедине со своими мыслями.       Тэн слышит, как Кун позади снова берёт эту свою книгу и садится в кресло. Проходит некоторое время – может, минута, может, несколько – и Тэн наконец решается обернуться.       Он ничего не говорит Куну, которому уже явно плевать; в его глазах, должно быть, Тэн просто нарывался на похвалу, или, быть может, перепугался из-за какой-то сеульской банды. От того, что Кун никогда не слушает его советы, не признаёт его идей, ни во что толком не ставит – больно. Но, на самом деле, только один Тэн знает, к чему всё клонит; зачем, почему, что он делает. И прежде чем уйти, ему хочется сказать Куну только одно, хотя он и решает в итоге промолчать:       «Если что, держи меня на заметке».