6. summer 127
5 января 2020 г., 17:35
Будни для Чонло приобретают всё новые и новые очертания. Если раньше бесконечная цепочка, состоящая из понедельника-вторника-среды-четверга-пятницы заключалась в том, что бы сходить в школу, получить хорошие или не очень оценки и вернуться домой, чтобы благополучно заняться своими делами – то теперь же повседневность заключается ещё и в этих Сто двадцать семь. Мало того, что к ним добираться не меньше получаса, так это ещё и неизбежно: куда ж ты денешься, когда тебя заделали своим личным врачом. А ты ещё и согласился – будь добр тогда навещать проблемного заложника каждый день. Слава Тэёну, что есть Марк: без него Чонло бы совсем пропал.
Что касается музыкального кружка, то он превратился в самый настоящий ад. Точнее, адом это является только для Чонло; для кого-то вроде Джено это, несомненно, рай.
Всё потому, что Тэиль и Донён теперь оба устроились их учителями по вокалу. Теперь каждое занятие превращается в расспросы Джено и Джемина об их работе, безудержное веселье Ренджуна и Донхёка, и, конечно же, разгребания потом всего этого дела Марка.
За эту неделю Чонло надеялся получше узнать Сто двадцать семь, но, как оказалось, это не так-то просто. Тэён, похоже, держит его за кого-то вроде своего коллеги, лишь иногда делая какие-то поблажки. Донён с Тэилем, как и всех остальных друзей Чонло, пытаются окружить заботой и вниманием – весьма своеобразным и для Чонло очень надоедливым. Юно, как и Ёнхо, все в работе, полны забот, и времени на общение с каким-то там мальчиком у них нет (слава Тэёну).
Единственные, с кем, пожалуй, Чонло может действительно сблизиться – это Юта и Сычён. Они, пожалуй, одни из всех относятся к Чонло как к другу, на равных. С ними можно спокойно поболтать, попросить в чём-то помощи, совета, и не ждать при этом от них каких-то непонятных профессиональных терминов, или, хуже того, тэёново «делай сам». Ух, бесит! Как они вообще с ним уживаются?.. Или он только своим помогает...
Джисон разговаривает только с Чонло, и это очень проблематично. Если он чего-то хочет, например, попить – то он никого другого об этом не попросит, никому другому не скажет. Он будет упрямо ждать Чонло и говорить только с ним. Ёнхо, бывает, зайдёт проведать заложника; спросит, как дела, надо ли что-нибудь? Но Джисон никогда ему не отвечает, будто никого, кроме Чонло, не воспринимает. Последний, однако, списывает это на то, что он не член Сто двадцать семь, и, наверное, только поэтому Джисон может ему доверять. Чонло – он кто? Всего лишь личный врач, да и то временный. Он никакой там не мафиози, не преступник, к тому же Джисону помогает – нет никаких причин ему не верить.
В один из дней Тэён попросил Чонло поинтересоваться, где находится штаб Вэй Ви. Очевидно, им это надо для того, чтобы узнать местонахождение Чону. Даже Ёнхо не смог вычислить их штаб; разумеется, надежда осталась только на то, что Джисон всё скажет. С тяжёлым чувством на душе Чонло пошёл к заложнику.
Но он ничего не добился. При любом, даже мимолётном, упоминании Вэй Ви Джисон заметно мрачнеет. Обычно он отвечает на вопросы Чонло, но он никогда не отвечает на вопросы о Вэй Ви. Даже когда Чонло объяснил, зачем им это надо – чтобы узнать местонахождение Чону – Джисон всё равно ничего не рассказал. Может, ему неприятно об этом говорить, а может, ему просто приказано держать рот на замке. Скорее всего, правильно и то, и то. Но самым трудным в этой ситуации было объяснить Тэёну, что от Джисона толком ничего невозможно добиться.
Чонло не знает, но Джисон ждёт его каждый день. Вовсе не потому, что Чонло – интересный человек или симпатизирует ему; конечно, нет. Джисон ждёт его потому, что одному весь день – скучно и немного страшно; по крайней мере, он хочет так считать. На самом деле, первая причина тоже подходит.
И Джисон разрывается. Ведь ему нельзя заводить здесь друзей; пусть Чонло и не состоит в клане мафии, он – всё ещё их союзник. А союзник Сто двадцать семь – враг Вэй Ви. Ни в коем случае нельзя ему доверять, общаться с ним, проявлять какие-то чувства, помимо ненависти. Нельзя.
Но так хочется.
Есть такие люди, на которых смотришь и думаешь: «как же хочется быть их другом». Чонло – один их таких. Джисону хочется узнать его получше, быть с ним наравне – но он единственный, кому этого хочется. А просто хотеть – мало.
Чонло же усложнять не любит. Для него проще считать, что они с Джисоном друг другу не нравятся. Он верит в это. Всё, что их связывает – это лишь подлый поворот судьбы, благодаря которому они оба оказались в штабе Сто двадцать семь. Выбора ни у одного, ни у второго нет. Между Чонло и Джисоном – взаимная неприязнь, и ничего более.
Им не по пути. Чонло всё равно здесь не надолго; он не рассчитывает оставаться временным врачом после Нового года и даже планирует сразу после разорвать все возможные контакты со Сто двадцать семь. Джисон тоже здесь не навсегда; он – не здешний, он – из Вэй Ви, и только там ему место. Им просто не по пути. Чонло и Джисон – это минус и плюс. Друг для друга; но по жизни они – оба минусы.
***
В выходной день Чонло узнаёт, что их бывшая горничная была убита несколько дней назад. Новость сообщает ему мама с сожалеющим видом и печальными глазами. Чонло помнит горничную семьи Чжон, как добрую, умелую и ответственную домохозяйку. Полгода назад она вышла замуж, уволилась и переехала в престижный район Сеула. Своего супруга она очень любила, хотела завести детей – у неё вся жизнь была впереди! ...И вот сегодня Чонло узнаёт, что она уже несколько дней как мертва. Была убита в собственном дворе по пути из магазина. Кто-то смог избавиться от ни в чём не виноватой бывшей горничной семьи Чжон прямо в самом центре Сеула. Сначала Чонло переживает внутри целый спектр эмоций – от глубокого шока до пламенной ненависти – снаружи стараясь оставаться спокойным. У него сегодня должно быть занятие в музыкальном кружке, и, не глядя даже на время, он срывается с места и бежит в ненавистную школу. Погода сопровождает холодным ветром и тяжёлыми свинцовыми облаками, точно скоро пойдёт дождь. Обувь промокает насквозь от асфальтных луж, но Чонло, не обращая внимания на грязные следы, врывается в класс. Некоторые уже там, – Донхёк от неожиданности даже вздрагивает и отрывается от наблюдения за игрой Тэиля на пианино, Ренджун едва не расплёскивает свой кофе, а на лице Джемина рисуется приветственная улыбка – минуя их всех, Чонло направляется к Донёну, стоящему прямо напротив. – Ого, Чонло? – не без радости удивляется и Джено, ни на шаг не отходящий от Донёна. Второй тоже улыбается и даже в приветственном жесте поднимает руку, но не успевает что-либо произнести, как вдруг Чонло резко и сильно хватает его за воротник. – Что за херня?! – кричит он со злостью и гневом. – Как вы это объясните, чёрт вас побери? Донён испуганно отталкивает Чонло от себя, но тот всё равно не выпускает из рук чужой воротник. Наоборот – его взгляд становится только более яростным, насквозь прожигающим ненавистью. – О чём т- – Это так вы нас защищаете?! – Чонло надрывает голос. – Позволяете им спокойно убивать нашу обслугу? Донён в ответ лишь молча метает на Чонло испуганный, растерянный взгляд, прежде чем Джено их наконец разнимает: отрывает руку Чонло от чужой одежды и отталкивает назад. – Ты что вообще творишь? – кричит он. – Успокойся, Чонло! Но Чонло его даже не слушает; его яростный взгляд устремлён лишь на одного растерянного Донёна. Он пытается найти ответ в этих опасливых глазах, понять причину, по которой дурацкие Сто двадцать семь так много наобещали, но провалились. Буквально сразу же. – Чонло, пожалуйста, успокойся, – рядом в секунду оказывается не на шутку напрягшийся Джемин и слегка оттягивает младшего за рукав назад. Ренджун от нервов таки расплёскивает свой несчастный кофе. Донхёк, также впавший в ступор, чуть ли не вжимается целиком в стену. Тэиль же смело выходит вперёд и встаёт между разгневанным Чонло и растерянным Донёном; но первый, хотя и переводит глаза на него, всё ещё сохраняет свой полный ненависти взгляд. – Чонло-ши, – начинает он вежливым-мягким-добрым голосом, – пожалуйста, держи себя в руках. – Я и так держу себя в руках! – тут же слышится агрессивный ответ. – Объясните мне, почему вы, такие «первоклассные мастера», позволили этому случиться?! – А что случилось-то? – жалобно спрашивает Ренджун, точно сейчас нервы сдадут. – Что случилось? – с ноткой злой иронии переспрашивает Чонло. – Оно уже неделю как случилось! Тэиль становится более серьёзным в своём выражении лица и прочищает горло. – Мне очень жаль, что бывшую горничную семьи Чжон убили Вэй Ви, – произносит он сожалеющим тоном. – Мы даже не могли предполо- – Вы обещали защищать всех потенциальных жертв! – перебивает младший. Сам он себя не видит, но чувствует, насколько его лицо красное. – Вы наврали мне! – С чего ты вообще взял, что это именно Вэй Ви убили её? – неверяще интересуется Джено. За его спиной раздаётся голос Донёна: – Это сделали Вэй Ви. Всё внимание тут же прикрывается к нему, так как этот строгий и одновременно мнительный голос Донёна никогда не предвещает ничего хорошего. Парень, между тем, смело поднимает на Чонло уже собранный, умный взгляд. – Если бы мы только знали, что жертвой может стать даже бывший сотрудник твоего отца, мы бы предприняли всё возможное, – твёрдо и ровно произносит он. – Ты не должен так сильно из-за этого переживать; круг нашего контроля увеличился вдвое и подобного мы больше не допустим. Его искренние и умные слова, однако, не проходят сквозь каменную стену Чонло. Младший только больше хмурится и громко спрашивает: – Как я вообще могу вам верить после этого?.. – На слово, – невозмутимо отрезает Донён. – У тебя нет другого выбора, так что успокойся и продолжай жить так, будто этого не было. – Не было? – переспрашивает Чонло, и его голос дрогается. – Та горничная совершенно ни в чём не была виновата, и я должен жить так, будто её никто и не убивал?! Вы что, издеваетесь? – Послушай, Чонло, – говорит Донён, делая незаметный шаг вперёд. – Всё в этом мире уходит в никуда. Мы можем только учиться на своих ошибках и двигаться дальше, так что не зацикливайся на произошедшем. Лучше подумай о своём будущем. Чонло сжимает руки в кулаки и стискивает челюсть. Ему очень хочется ударить Донёна, а с ним и Тэиля, и вообще всех, находящихся в этом помещении. Он едва удерживает себя от злости, подавляет в себе тот запрещённый уровень агрессии, за границей которого люди обычно за себя не ручаются. – И в-вы молчали всё это время? – спрашивает он дрожащим голосом. – П-почему вы мне даже ничего не сказали?.. – Мы хотели, чтобы ты сам узнал, – объясняет Тэиль своим тихим, бархатным голосом. Чонло, кажется, от этого злится ещё больше. Он закусывает губу, стараясь не озвучивать всех тех ужасных и плохих слов, приходящих на ум. Джемин снова слегка оттягивает его за рукав назад. – Остынь, Чонло, – просит он. – Приди в себя. Чонло резко одёргивает руку, бросая на того враждебный взгляд. – Не трогай меня! – кричит он так громко, что заставляет вздрогнуть всех: и Ренджуна, и Джено, и Донхёка, и самого Джемина. Одни только Тэиль с Донёном сохраняют спокойствие и остаются невозмутимы – привыкли, что поделаешь. Чонло едва кидает на них по-прежнему недовольный взгляд, бросая напоследок обиженное: «тц», и, резко развернувшись, уходит. Правда, в дверях он сталкивается с только пришедшим Марком, задевая того плечом. – Опа, Чонло? – ахает тот. – Ты так рано пришёл? Чонло не отвечает ему и дерзко захлопывает за собой дверь прямо перед его носом. Марк даже не успевает толком опомниться. Что это только что было? Он бросает непонятливый взгляд на остальных. – Что это с ним?..***
В штабе холодно и тихо, и Чонло, приходя туда от безысходности, упаси Тэён, никого из Сто двадцать семь не обнаруживает. Скорее всего, все ушли на какую-нибудь миссию или типа того. С облегчением выдохнув, Чонло снова возвращается мыслями к той неприятной новости, после которой Сто двадцать семь больше не предстают в доверительном свете. Он идёт по тёмному коридору к Джисону, и думает, может, грохнуть этого Джисона, чтобы знали, с кем имеют дело. Но идея эта тут же угасает, ибо безнадёжно глупа; да и единственный, кого Чонло сейчас хочется грохнуть – это он сам. Ноги сами приносят его к дурацкой двери. Он входит без стука, совершенно бесцеремонно и даже не осознавая, зачем вообще пришёл. Комната, наконец-то, не внушает отвращения и страха; в ней больше нет тех навязчивых следов крови, всё чисто и безупречно. Однако Джисон тут же вскакивает на ноги – то ли от удивления, то ли от радости, то ли вообще от страха. – Ч-Чонло?!.. – он широко открывает рот, точно так рано не ожидал прихода старшего. Сегодня же, как-никак, выходной. Зачем он вообще пришёл?.. Чонло как-то в исступлении замирает, опуская голову так низко, чтобы лица было совсем не видно. Джисона это ставит в замешательство; он молча выжидает около минуты, но Чонло так ничего и не произносит. Становится неловко и напряжно. Оба молчат, как рыбы; только Чонло, похоже, уже забыл, что вообще куда-то пришёл. – Ч-что-то случилось? – спрашивает Джисон боязливо и неуверенно, даже не ожидая, что на его вопрос вообще поступит ответ. – Нет! – резко и громко отрезает Чонло, при этом совершенно не сдвигаясь с места. Так и видно, что у него ничего не случилось. Джисон дергается от неожиданности; потом нервно сглатывает и прочищает горло. Это какая-то ловушка, или проверка, или моральное давление? Или это просто Чонло выпускает наружу накопившиеся эмоции? – Т-тогда почему ты такой грустный? – скромно, но прямо спрашивает младший. Практически сразу же он слышит тихий, сдавленный всхлип, и тут же замолкает. Ещё один всхлип – голова Чонло слегка дрожит, и Джисон видит падающую на пол слезу. Младший нерешительно и робко отступает шаг назад и опасливо зачем-то спрашивает: – Ты плачешь? Всхлипы Чонло становятся заметнее, очевиднее и громче – Не-е-е-ет, – неуклюже протягивает он сквозь слёзы, после чего начинает плакать уже не скрывая этого, без стеснения. Что вообще происходит? Джисон озадаченно глядит на всю эту картину, совершенно не имея понятия, что делать. Такого он, конечно, не ожидал. Совсем не ожидал. Он знает, что, когда человек плачет, его надо утешить. Вот только что он может сказать Чонло? Ситуация тупиковая и безвыходная. Врач просто пришёл и заплакал, ибо не понятно, что делать-то. Наблюдая за этими отчаянными рыданиями ещё пару минут, Джисон приходит к выводу, что у него нет никакого другого выхода, кроме как позвать кого-нибудь, кто с этом разберётся. А когда Чонло садится на корточки, совершенно ничего и никого вокруг не замечая, будучи глубоко в своих мыслях, и продолжает плакать всё также пронзительно, Джисон, в конце концов, решается на отчаянный шаг. Он поглубже вдыхает и незаметно открывает дверь. Секунда – и уже оказывается в коридоре. Он понятия не имеет, как в этом здании кого-то или что-то найти. Света нигде нет, даже лампы выключены (а нажать на выключатель он так и не решается). Поджав губы, Джисон делает несколько уверенных шагов вперёд – они лишь откликаются слабым эхом далеко вперёд. Где-то видится развилка; остановившись прямо на ней, парень выкрикивает неуверенное: «Эй!». ...Ответа не поступает. Нигде не слышно ни звука, ни шороха. Тишина. Гробовая и подозрительная. Но надо найти хоть кого-нибудь. Впереди – тёмные, мрачные коридоры, запутанные проходы, незаметные с первого взгляда ходы и двери. Позади – внезапно появившийся и плачущий Чонло, с которым неизвестно, что делать, и делать ли что-то вообще. Джисон внушает себе, что ничего страшного в этом здании нет, и, собравшись с силами, ступает вперёд, на поиски кого-нибудь живого и адекватного. Лабиринт коридоров приводит его от одной двери к другой; и к каждой Джисон внимательно прислушивается, нет ли там каких звуков или голосов. Местами он замечает под потолком камеры видеонаблюдения, но, опять же, они совершенно ни о чём не говорят и ничем не помогают. Возникает ощущение, что в здании просто настал тихий час и все спят, и становится страшно. Страшно становится вдвойне, когда Джисон понимает, что до сих пор не встретил ни одного окна, хотя бродит уже минут десять. На секунду в голову закрадывается мысль о том, чтобы сбежать; однако, зайдя так глубоко внутрь здания, кажется, что легче уж найти кого-нибудь из людей, чем найти выход наружу. Он ещё некоторое время бродит по лабиринту коридоров, а потом окончательно сдаётся. Как вдруг где-то наверху слышатся голоса – какие-то два парня о чём-то громко разговаривают, даже кричат. Похоже на спор, ссору или прямо выяснение отношений; но это неважно, ведь главное – что здесь, в этом огромном непонятном и страшном здании кто-то есть! Джисон тут же срывается с места и бегом по широкой лестнице поднимается на второй этаж. Он даже не успевает запомнить дорогу; бежит просто на звук, куда глаза глядят. Наконец, источник голосов находится – комната с немного приоткрытой деревянной дверью. Джисон тут же замедляет шаг, поднимается на носочки и тихо-тихо подкрадывается к двери. Он старается дышать как можно тише, несмотря на то, что выбился из дыхания. Из тонкой щёлочки проёма падает слабый дневной свет. За дверью слышатся по-прежнему те два голоса, только уже не кричащие; да и не похоже, что вообще о чём-то спорящие. – Ужас, – говорит один из голосов, суховатый и недовольный. – Нянчусь с тобой, как с маленьким ребёнком. – Почему «как»? – другой голос, бодрый и переливчатый, с едва уловимым иностранным акцентом. – Н-да-а, ты такой ребёнок, хён. Эти голоса не звучат устрашающе и враждебно; наоборот – дружелюбно и разумно. Джисон, собираясь с силами, вдыхает побольше воздуха, и, на счёт три, вваливается в комнату. Он видит двух парней: один, с собранными в короткий хвостик волосами, расслабленно растягивается на диване. Второй, худощавый и уставший, складывает что-то в одну из полок стола и с громким скрипом задвигает. Это Юта и Сычён; но Джисон их не знает. Юта первым замечает вошедшего Джисона. Его утомлённый взгляд падает на младшего совершенно случайно. Он тут же приподнимается, сначала не веря своим глазам; протирает их, но картина остаётся прежней. Джисон теряется и хочет сказать что-то вроде: «Извините, что отвлекаю, но мне нужна помощь»; однако не успевает, так как Юта уже ошарашенно кричит: – Заложник сбегает! Лови его! Сычён вздрагивает от громкого крика и тоже замечает Джисона. Его взгляд моментально становится суровым, а выражение лица сосредоточенным и сконцентрированным. Джисон напрягается и испуганно пятится назад, уже предвидя, как его валят на пол и заламывают руки. Когда Юта оказывается совсем близко, младший быстро вскидывает руки и громко тараторит: – Я пришёл с миром! Он даже зажмуривается, не особо веря в то, что его слова сработает. Однако Юта и Сычён как по команде останавливаются; когда Джисон открывает глаза, то видит их по-прежнему серьёзные, но спокойные, сдержанные лица. Сычён смеряет его оценивающим взглядом и спрашивает строгим тоном: – Что ты тут делаешь? – Т-там Чонло, – коряво мямлит Джисон, у которого чуть дыхание не перехватывает от внезапной паники и растерянности. – Что «Чонло»? – спрашивает Юта. – Это он тебя выпустил? Джисон глазами бегает и пытается сформулировать ещё что-то связное, пока эти двое пронзают его своими неприятельскими и готовыми к действиями взглядами. В конце концов младший сдаётся и просто отчаянно сообщает: – Чонло плачет! Сычён недоверительно вскидывает брови, а Юта округляет глаза и удивлённо раскрывает рот. – Чонло плачет? – ошарашенно переспрашивает он, хотя всё прекрасно расслышал. – Чонло! Он забывает про всё на свете и уже через секунду как ошпаренный несётся вниз по лестнице; только пыльный силуэт остаётся после него. Сычён же ещё раз одаривает Джисона враждебным взглядом, резко хватает за руку и без лишних слов тащит за собой. Когда они приходят в нужную комнату, то обнаруживают там совершенно расклеенного Чонло. Он отрешённо сидит на полу, поджав колени и обхватив их руками. Глаза красные и грустные, опухшие от слёз. Он совершенно никак не реагирует на пришедшую троицу. Юта, увидев его, охает и ахает; садится на корточки рядом и вкрадчивыми глазами исследует младшего. – Чё такое, Чонло? – спрашивает он. – Что случилось? – Я пытался узнать, что случилось, – сообщает Джисон и делает пару шагов вперёд. – Но он ничего не г- Сычён резким движением руки одёргивает его назад – с такой силой, что тот чуть ли не падает назад себя – и твёрдо говорит: – Не подходи к нему. Джисон послушно отступает назад. Ему, почему-то, вспоминается тот момент, когда они с Чонло встретились здесь. Тогда он сидел на полу в углу кровавой комнаты, а Чонло, внезапно вошедший, уже было начал подходить к нему. Джисон тогда сказал: «Не подходи ко мне». Теперь ситуация во многом повторяется; вот только Чонло и Джисон поменялись местами. Между тем, Юта продолжает сыпать вопросами. «Ну скажи, что случилось? Тебя кто-то обидел? Опять Юно или Ёнхо что-то сказали?». Но Чонло сохраняет гордое и упрямое молчание. Его глаза и лицо по-прежнему красные, с едва блестящими в свете тусклой лампы мокрыми дорожками, оставшимися после слёз. Он смотрит только в одну точку впереди, и, кажется, только один Джисон из здесь присутствующих понимает, что Чонло сейчас всё бесит и он вот-вот сорвётся и как следует накричит на Юту. – Хватит, хён, – просит Сычён. Выходит, не только Джисон понимает. – Ты его только больше раздражаешь. – Я вообще-то пытаюсь с ним поговорить, – обиженно замечает Юта. – Я в порядке, – неожиданно твёрдо произносит Чонло и шмыгает носом. На некоторое время воцаряется тишина. Чонло знает, что бесполезно говорить о смерти горничной, так как всё, что он хотел, он уже узнал. Бесполезно и закатывать истерику, разыгрывать драму. Надо просто пережить. Наверное, правильно тогда сказал Донён. Всё в этом мире уходит в никуда. Надо просто пережить этот момент, перебороть, свыкнуться со своими эмоциями, смириться. Это пройдёт. Это временно. Это сейчас очень больно и обидно, Сто двадцать семь вместе с Вэй Ви так ненавистны, что эту ненависть просто некуда деть. А потом – потом станет легче, и вся эта драма, слёзы, грустные взгляды – всё покажется пустым. Всё пройдёт. Юта участливо кладёт свою руку на плечо Чонло. Заглядывает в его глаза своим пронзительно-заботливым взглядом и тихо спрашивает: – Точно в порядке? Чонло кивает. Драма окончена. Как ни в чём не бывало, он поднимается на ноги, и Юта встаёт синхронно за ним, сопровождая добрым, тёплым взглядом. Чонло краткими движениями вытирает слёзы на щеках, промаргивается, прочищает горло. Потом уверенно отвечает: – Точно. Юта тепло улыбается. Он сталкивается с младшим глазами, после чего дружелюбно произносит: – Знаешь, если твой единственный инструмент – молоток, представь, что все проблемы – гвозди. Когда мысль доходит до сознания, Чонло тоже выдавливает слабую улыбку. Потом бросает на Юту уже уверенный, ясный взгляд, хотя глаза по-прежнему безнадёжно красные. – Я не из тех слабаков, которые плачут из-за каждой мелочи, – гордо произносит он. – Пойдёмте лучше чего-нибудь поедим. Рамён остался? Юта довольно улыбается. Быстро мелкий пришёл в себя, оказывается. Сычён тоже улыбается, хотя и более сдержанно, но искренне. Джисон же переживает внутри и радость, и шок, и замешательство одновременно; но пытается скрыть шквал эмоций за простым, безразличным выражением лица в стиле: «ну да, и такое бывает». Чонло первым направляется к двери. Он проходит мимо Джисона, но они оба друг на друга не смотрят. Юта, между тем, первый реагирует: с радостным возгласом: «Ура-а!» чуть ли не вприпрыжку следует за Чонло. Джисон тоже реагирует и уже поворачивается к двери, как вдруг Сычён оттягивает его назад. – Ты не идёшь, – произносит он со строгостью. Но откуда-то спереди слышится голос Чонло: – Пусть идёт с нами! – И прибавляет чуть тише: – это ведь он вас позвал. Сычён лишь цокает и отпускает Джисона. Сам ступает вперёд, за громкими и радостными возгласами Юты. Джисон следует за ними; правда, уже не так уверенно, как прежде. Они приходят в большую светлую столовую, по центру которой стоит стол. Чонло тут же садится на один из стульев, пока Юта и Сычён проходят к полками и начинают греметь тарелками. Джисон неуверенно мнётся возле стола, не решаясь сесть. Чонло это замечает и вяло, но твёрдо говорит: – Садись. Джисон скромно садится на соседний стул, рядом с Чонло. Он сам не знает, почему чувствует эту странную неловкость, которую, кажется, больше никто не замечает. Чонло – он как залог того, что всё будет хорошо, что ничего не случится. Джисону кажется, что если он будет держаться старшего, то Сто двадцать семь едва ли ему что-то сделают. Юта с предвкушающей улыбкой ставит на стол четыре глубокие тарелки. Чонло находит этот момент удобным для того, чтобы спросить: – Юта-хён, а почему вы не на миссии, как остальные? – А, – отмахивается Юта, – с нами всё кончено. Чонло широко и удивлённо распахивает глаза: – В-вы уходите из Сто двадцать семь?! – Нет, конечно! – отвечает где-то там Сычён, возящийся с рамёном. – Мы просто выполнили своё задание. Хён, научись правильно выражаться. Юта посмеивается и чешет затылок. Потом отходит, чтобы помочь Сычёну, который никак не может открыть обыкновенную пачку рамёна. Глядя на то, как мило и гармонично эти двое смотрятся друг с другом и анализируя только что сказанное Ютой, Джисон слегка наклоняется в сторону Чонло и шёпотом интересуется: – Они что, всё делают вместе, да? Как парочка? – Они и есть парочка, – вполголоса бросает Чонло. Джисон тут же подаётся назад и смеряет Чонло ошарашенным взглядом. Однако тот на него даже и не смотрит; так и продолжает сидеть с равнодушным выражением лица и покрасневшими глазами. – Но как?.. – шепчет Джисон. – Они же такие разные... – Ну да, – Чонло пожимает плечами. – Никогда не думай, что логика и разум будут определять отношения между людьми. Возможно, он прав, думает Джисон. Юта и Сычён уже оказываются возле стола, раскладывают рамён по тарелкам и заливают горячей водой. Затем Юта поочерёдно накрывает тарелки с идущим стремительно вверх паром плоской посудой. Садясь наконец на место, он облегчённо выдыхает, одаривает всех и каждого радостным взглядом и нетерпеливо спрашивает: – Ну что, может, порассказываем интересные истории, пока рамён не готов? – Го, – приободряется Чонло, после чего бросает заинтересованный взгляд на Сычёна напротив. – Может, Сычён-хён расскажет? Последний смеряет его каким-то неодобрительным взглядом, в котором одновременно читается вызов. Он едва заметно пожимает плечами, кажется, будучи вовсе не против рассказать историю. – Вам какую: смешную или страшную? – спрашивает он. – Страшную! – в унисон отвечают Джисон и Чонло; первый – смущается, второй – даже не замечает. – Хорошо, – вальяжно кивает Сычён, словно он какой-нибудь аристократ. – История о том, почему я больше никогда не буду заказывать доставку еды. Юта, похоже, понимает, о чём идёт речь: протягивает предвкушённое «оооо» и прикусывает губу. – Как-то раз у меня с Юно было задание в Кванджу, – начинает Сычён, задумчиво поднимая глаза куда-то вверх. – Мы поселились в маленьком отеле на пару дней. Ночью Юно ушёл, и я остался в номере один. Утром мне очень сильно хотелось есть и я решил заказать доставку еды. Он незаметно вздыхает; Чонло замечает, как внимательно и в то же время скромно слушает его Джисон, точно ему больше всех интересно, но он не показывает. – И вот, пришёл курьер с едой, – продолжает Сычён. – А вместе с ним в номер зашёл ещё какой-то человек. Я спросонья подумал, что это Юно, и даже промямлил: «ты что, уже выполнил своё задание?». А этот человек как достанет наручники и наденет мне на руки! Он резко останавливается, возвращаясь мыслями к тому неприятному воспоминанию. Юта выдаёт приглушённый смешок. Джисон удивлённо округляет глаза, а Чонло скептически щурится. – Да ладно? – недоверчиво проговаривает он. – Вот прям так и было? Сычён ухмыляется: – Не веришь – спроси у Юно. Чонло хмыкает; ага, прямо так взял и спросил. Но, в любом случае, если Сычён упомянул Юно, то поверить ему, наверное, стоит. Сычён улавливает его смирившееся выражение лица и гордо ухмыляется, мол, «то-то». Дабы разбавить обстановку, Юта посмеивается уже вслух и демонстративно поднимает посуду; из большой тарелки идёт пар и чувствуется приятный аромат рамёна. – Давайте кушац! – воодушевлённо восклицает он. Сычён, Чонло и Джисон тоже убирают покрывающую посуду; в лица мгновенно ударяет пар. Столовая наполняется приятным запахом обыкновенного дешёвого рамёна. Юта радостно желает всем приятного аппетита и первым принимается есть. Он громко и смачно чавкает, разбрызгивая капли от воды во все стороны, и справляется с едой буквально за пару минут. В знак окончания трапезы он показушно кладёт палочки в пустую тарелку. – Готисо сама дэсита! – говорит он и корчит удовлетворённую улыбку. – А на корейском? – мимоходом интересуется Сычён с набитым ртом. – Спасибо за еду! – не менее бодро повторяет Юта. Чонло ест не спеша и тщательно прожёвывая, когда в одну секунду он краем глаза замечает, что палочки для еды Джисона мирно покоятся на столе нетронутыми. Сам Джисон прожигает тарелку с рамёном своим неуверенным, каким-то грустным взглядом. – Я не буду есть, – неожиданно произносит он. – Почему? – Юта тут же шокированно вскидывает брови, мол, что это ещё за новости. – Дают – бери, – с набитым ртом твёрдо поясняет Чонло. Но Джисон и пальцем не ведёт; рамён, по-прежнему нетронутый, продолжает сиротливо одаривать окружающее пространство нескончаемым паром. – Я не заслужил, – отрезает Джисон. – А хён старался, готовил, – произносит, хотя и слегка холодно, Сычён, пытаясь тем самым надавить на совесть. – Нет, – уверенно отказывается младший. – Я не могу. Чонло раздражается и внезапно ударяет по столу ладонями; Джисон аж передёргивается. Чонло переводит на него сердитый взгляд и неожиданно встаёт очень близко, параллельно хватая палочки в руку. – Сказали есть, значит ешь, – строго произносит он, захватывая палочками лапшу. – А ну-ка, скажи: «ааа». Он подносит лапшу к лицу Джисона, ожидая, наверное, что тот откроет рот и, словно маленький мальчик, скажет «ааа». Но Джисон лишь недовольно отворачивает голову в другую сторону, расстроенно приговаривая: – Я не маленький! Чонло вздыхает и кладёт палочки на место. Затем устало садится обратно на стул и подпирает голову рукой. – То, что ты не маленький – точно подмечено, – говорит он. – Но ведёшь ты себя, как ребёнок. Юта по-доброму хмыкает и откидывается на спинку стула. – Хех, мне Сычён то же самое говорит. Тут как раз в кармане Сычёна пиликает телефон; он оперативно вынимает его и внимательно глядит на экран, вглядываясь несколько секунд. Все замирают в ожидании, но Юта наконец решается спросить: – Что там? – Нас вызывают, – серьёзно сообщает Сычён и гасит телефон, снова засовывая его в карман. – Выдвигаемся. Он торопливо поднимается и застёгивает молнию на кофте. Лицо Юты тоже вмиг становится серьёзным; он поднимается вслед за Сычёном и задвигает стул. Чонло и Джисон провожают их непонимающими взглядами. Сычён тоже задвигает стул и строго смотрит на Чонло, прежде чем произносит: – Мы должны уходить. Оставляем заложника на тебя. Чонло послушно кивает. Вот, прямо на его глазах участники Сто двадцать семь отправляются на какое-то важное задание, забывая совершенно о еде и обо всём остальном. – Вы же тут приберётесь? – вежливо просит Юта напоследок. Чонло вновь кивает. На лице Юты нарисовывается доверчивая улыбка. – Тогда мы ушли, – произносит он прежде, чем отворачивается. Они в одну секунду уходят, пропадают из поля зрения. Отправляются на какую-нибудь важную миссию; а может, на подмогу Тэёну и остальным. Оставляют Чонло здесь, в столовой, наедине с заложником по имени Пак Джисон. Трудная у них, должно быть, работа, думает Чонло. Пошли куда-то прямо посреди еды. Рамён Сычёна так и остался на треть недоеденным. Но это, хотя бы, получше, чем ситуация в тарелке Джисона: там еда не тронута вообще. Чонло переводит взгляд на Джисона ровно в тот момент, когда тот поправляет волосы. Он замечает на запястье Джисона небольшой, но довольно длинный порез, и тут же хватает чужую руку, придвигая поближе к своим глазам. – Это что? Джисон лёгким движением вырывает руку. Чонло озадаченно пялится на него. – Об дверь порезался, – мямлит младший. – Меня же Сто двадцать семь прибьют! – паникующе выкрикивает Чонло. – Подожди, у меня есть пластыри. Он ныряет рукой в карман, роется там несколько секунд и вынимает небольшую ленту пластырей – всегда носит их на экстренный случай. Чонло отрывает один из пластырей и снова берёт руку Джисона, внимательно наблюдающего за всем происходящим. – Сейчас заклею, – тихо приговаривает Чонло, прокладывая пластырь вдоль пореза. Это выходит так идеально и ровно, что кажется, будто Чонло настоящий профессионал. Длинный порез тут же пропадает под защитным слоем, и Чонло ещё раз осматривает чужое запястье. – Ты такой талантливый... – вдруг ни с того ни с сего меланхолично произносит Джисон. – И смелый. Говоришь Сто двадцать семь всё, что о них думаешь, прямо в лицо. Чонло аккуратно отпускает чужую руку и немного мнётся. Потом пожимает плечами: – Да не всё... Ну, и не так уж это и сложно. – Он задумчиво наклоняет голову. – Надо просто быть собой. Джисон робко опускает голову. – Мне бы смелости не хватило... Чонло недовольно, но в какой-то мере шуточно цокает. – Да тут не в смелости дело! – поясняет он. – Эх ты, всему-то тебя учить надо... Джисон виновато опускает голову ещё больше и ничего не отвечает. Чонло потирает руки и ухмыляется. – А ты, кстати, продвинулся, – начинает он, доедая остатки рамёна. – Теперь разговариваешь не только со мной. – Это исключение, – отрезает Джисон. – Просто была экстренная ситуация. Чонло дожёвывает последнюю оставшуюся лапшу, которая уже начала немного остывать, и бросает на младшего снисходительный взгляд. – Какая? – спрашивает он, и с вызовом добавляет: – я заплакал? Джисон отворачивается, не в силах подобрать слов, чтобы ответить. – Да ладно, – Чонло превращает всё в шутку. – Но всё же: почему ты не разговариваешь со Сто двадцать семь? – Мне запрещено, – отвечает Джисон. – Кем? – докапывается старший. – Вэй Ви? В ответ, опять же, следует только лишь молчание. То ли Джисон не хочет отвечать на вопрос, то ли ему нельзя и он уже взболтнул лишнего, то ли он просто не знает, что сказать. В любом случае, понятно одно: ответа от него не дождёшься. Чонло раздражённо вздыхает и откидывается на спинку стула. – Ну вот, опять! – сердито бормочет он. – Когда речь заходит про Вэй Ви, ты всегда мрачнеешь! Выдержав недолгую паузу, Чонло резко отодвигает от себя пустую тарелку; ставит в неё ещё тарелки Юты и Сычёна. Потом, по всей видимости, готовится встать и отнести их в раковину, как вдруг Джисон неуверенно произносит: – Прости... – М? – Чонло вопросительного изгибает бровь. – Я ещё никогда не встречал таких уверенных в себе и одновременно добрых людей... – говорит Джисон, робко бросая взгляд на старшего. На лице Чонло его слова вызывают загадочную, ироничную улыбку; он смеряет младшего снисходительным взглядом. – Оооо, ты меня не знаешь, – протягивает он. Они встречаются глазами. На секунду Джисон улавливает в глазах Чонло отстранённость, холодность; все эти качества, которые проще всего заметить в другом человеке. Это не злость, не презрение, не что-то подобное; просто между Джисоном и Чонло проведена черта, которая разделяет их на двух совершенно разных, чужих друг другу людей. Словно в подтверждение возникшей атмосфере, Чонло ровно произносит: – Моё сердце – это не тёплый дом, в котором каждая израненная душа сможет найти себе пристанище. Джисон первым отводит взгляд. Ему хочется кричать, плакать, что-нибудь разбить – но остаётся лишь тихо сидеть и не создавать проблем. Единственный человек, которому он может доверять – и тот чужой. Разве такое бывает? Разве так должны складываться их отношения? Из спасителя и спасённого, врача и пациента, помощника и заложника они не превращаются в друзей. Чонло – Джисон знает – добрый, готовый помочь; но рубит с плеча, избегает всего того, что может привлечь опасность. А Джисон – он же ходячая опасность; от него много проблем, и, пожалуй, лучший вариант для него – тихо сидеть в своей комнате и не высовываться. Но, тем не менее, оглядывая стол, он всё же решается предложить: – Может, я всё уберу и помою посуду? Ловля на себе непонимающий взгляд Чонло, он поясняет: – Ты же, всё-таки, меня спас. Я у тебя в долгу... Чонло резко и отрицательно мотает головой. – Не-не-не, не надо мне никаких должников! – говорит он. – Будем считать, что долг списан, если я за тебя доем. Он демонстративно придвигает к себе тарелку с нетронутым, немного остывшим рамёном, и, зажимая палочки между пальцев, принимается есть. Напоследок машет Джисону рукой, мол, можешь идти, и добавляет: – Иди в комнату, а то у меня проблемы будут. И правда. На что Джисон рассчитывал? Стать его другом? Похоже, детство ещё не покинуло его. Всё ещё мечтает о какой-то там дружбе, о чём-то хорошем. Одним словом – пора взрослеть. Забыть про всех этих «хороших людей» и не пытаться стать чьим-то другом. Смириться с суровой реальностью этого мира. В конце концов, Чонло сам сказал: его сердце – это не тёплый дом, где каждая израненная душа сможет найти себе пристанище. И Джисон уж точно не найдёт там места для самого себя.***
Пять лет назад... Лето жаркое и солнечное; заставляет подростков бегать по росистой траве, вдыхать душный запах листвы и надувать пузыри из дешёвых жвачек. Но это всё так – про обычных, среднестатистических подростков. Не про Сычёна. У Дун Сычёна строгая семья, идеальные оценки в школе и тонны учебников на столе все летние каникулы. Он читает и изучает даже тогда, когда самые отъявленные ботаники мира отдыхают. Ему мама составляет чёткий график на каждый день: столько-то времени на сон, столько-то на еду, столько-то на занятия. Папы нет, но оно, может, и к счастью – кто знает, может, он был бы ещё более строгим, чем мама, хотя и кажется, что строже – уже некуда. Сычёну до безумия хочется иметь счастливое лето, а не это жалкое его подобие. За окном яркое солнце и зелёные деревья, детские крики и мыльные пузыри, но он должен учиться, потому что никто никогда не обещал дать Сычёну билет в светлое будущее просто так. Однажды он решает позаниматься на свежем воздухе, аргументируя маме это тем, что так мозги лучше работают. Взяв несколько учебников экономики подмышку, Сычён отправляется в самый ближний парк. Дети гуляют со своими родителями, подростки ходят компаниями; все о чём-то болтают, пьют колу и едят мороженое, веселятся. На Сычёна же, тихо сидящего на скамейке в компании книг, бросают косые взгляды: неужели в такое время он занимается учёбой? Точно псих. Сычён сам считает себя психом; если бы не его мама – он бы тут же всё бросил и побежал на какую-нибудь спортплощадку учиться кататься на скейте. – Пс, парень. Кто-то со спины теребит его плечо. Сычён в страхе оборачивается и видит... всего лишь какого-то парня в шлеме и с чупачупсом, с улыбкой разглядывающего Сычёна. Последний облегчённо выдыхает и спрашивает: – Что? – Твои родители, случайно, не пираты? – с улыбкой спрашивает парень. – Нет, – невозмутимо отвечает Сычён. – Тогда откуда у них такое сокровище? – парень подмигивает. – Так вот, куда делся мой отец шестнадцать лет назад, – хмыкает Сычён. Незнакомец, понимая, что его «подкат» не удался, бьёт себя по лицу и цокает. Видимо, он так тщательно к этому готовился, а Сычён просто взял и нарушил его планы. Тем не менее, парень перепрыгивает спинку и садится на скамейку рядом с Сычёном, с прежней уверенностью в лице и доброй улыбкой заглядывая ему в глаза. – Я Юта, – говорит он и протягивает ладонь. Сычён смеряет парня презрительным взглядом, но руку, хоть и с лёгким недоверием, всё же протягивает. – Дун Сычён. – Приятно познакомиться, – Юта улыбается ярко-ярко. – А что читаешь? Он резко выхватывает книгу из чужих рук – Сычён даже ничего не успевает осознать – и вслух читает: – Учебник, высшая экономика... – хмыкает и возвращает книгу обратно в руки хозяину. – И не влом тебе заниматься экономикой на каникулах? – Конечно, влом, – сообщает Сычён и вздыхает. – Но у меня нет выбора. – Почему? – Юта с любопытством наклоняется к парню поближе. – Мама заставляет, – отрезает тот, снова всем вниманием возвращаясь к учебнику и пытаясь найти страницу, на которой остановился. – А ты откажись, – неуверенно предлагает Юта. – Скажи, что не хочешь проводить лето за учебниками. – Не могу, – ровно произносит Сычён. – Моя мама говорит, что я должен быть умным и образованным, чтобы выжить. – Что ж, она права, – Юта пожимает плечами. – Но подход у неё совершенно... не подходящий. У него вдруг противно звенит телефон где-то в кармане; он вытаскивает его и, бросая кроткий взгляд на экран, тут же срывается с места. Где-то из-за спинки скамейки он достаёт скейтборд – большой, малиново-голубой, в стиле фриборда; вещь, о которой Сычён тайно мечтает. Взяв его в охапку и поправив шлем на голове, Юта оборачивается на парня и с искренней улыбкой добавляет: – Увидимся! – А-ага... – только и мямлит Сычён, глядя на то, как Юта профессионально бросает скейт на раскалённый асфальт, запрыгивает на него и, оттолкнувшись одной ногой, стремительно уезжает куда-то вдаль. Мама говорит Сычёну заниматься лучше и чаще, записывает на всеразличные курсы и водит к репетиторам. Жаркое солнечное лето тянется бесконечным круговоротом из обществознания, математики, экономики, корейского, китайского и английского, и так далее. Мама только и делает, что требует – и совсем не хвалит, не гордится сыном. Сычён всегда возвращается домой с занятий по одному и тому же пути, через парк, обязательно проходя мимо той скамейки; но Юту он так и не встречает. Не встречает он его и тогда, когда летние каникулы подходят к концу. В самый последний день каникул, ни на что не надеясь, Сычён, в сопровождении нескольких учебников истории, выходит на улицу. Он жмурится от слепящих ярких лучей солнца и снова шагает в тот самый парк, на ту самую скамейку. Но так и не доходит, посколько по пути кто-то врезается в него. Сычён теряет равновесие и падает; учебники разлетаются в разные стороны. – Ой, сорянба! Открыв глаза, Сычён видит Юту. Он тихо посмеивается и чешет затылок, а потом, сообразив, тут же метается собирать чужие учебники. Сычён же, в свою очередь, поднимает его скейт. – Да ничего, – говорит он. – Это я не смотрел, куда иду. – А я не смотрел, куда еду, – настаивает Юта и протягивает тому книги. Так они встретились снова. Следующие пару часов прошли для Сычёна просто замечательно: он напрочь забыл про всякие книги и учёбу. Они с Ютой гуляли по парку, пили колу и жевали жвачки – всё то, что делают обычные, среднестатистические подростки на летних каникулах. – Кстати, тот твой подкат вышел довольно забавным, – говорит Сычён, когда они садятся на ту самую скамейку, на которой познакомились. – Серьёзно? – усмехается Юта, широко распахивая глаза. – Ага, – довольно кивает Сычён. – К слову, твои родители случайно не физики? «Вот я и придумал ответочку», – думает он. «Сейчас Юта скажет “нет”, и я спрошу: тогда откуда у них такой удавшийся эксперимент?». Но Юта, однако, выдерживает недолгую паузу, после чего смеётся и щурит глаза. – У меня нет родителей, – сообщает он. – А пользоваться чужими фразочками – не красиво! Ну вот, ответочка не удалась. – А кто пользуется? – обижается Сычён и отворачивается. Юта смеётся. Ему Сычён, вообще-то, нравится. И, вообще-то, давно. Где-то с конца весны. Но теперь, когда они знакомы – нравится ещё больше. – Хён... – вдруг тихо зовёт Сычён. – Да? – Юта тут же придвигается к нему поближе. – А научишь меня кататься на скейте? Юта не успевает ответить – у него снова в кармане истошно пищит телефон. В этот раз он даже на экран не глядит; достаёт и тут же выключает. Сычёну улыбается с ноткой извинения и говорит: – Прости, мне нужно идти. Давай в следующий раз? – Но когда мы снова встретимся? – спрашивает Сычён с отчаянием и разочарованием в голосе. Юта пару секунд раздумывает, а потом предлагает: – Приходи сюда завтра, после школы. Встретимся в этом месте, – и, попутно хватая скейт, делает несколько шагов назад. – Увидимся! И уходит. Точнее, убегает, зажимая скейтборд в руках. Сычён смотрит ему вслед; небо медленно окрашивается в персиковый закат, и тот сам не понимает, как время прошло так быстро. Сычёну так не хочется возвращаться домой. Хочется подольше побыть с Ютой. Там, дома – вечные крики, ругань, бесконечная учёба и давление на совесть; там нет никаких прав, а только обязанности. С Ютой всё по-другому. С ним весело, можно забыть об учёбе и просто быть самим собой. После школы Сычён сразу бежит к тому месту, где договорился встретиться с Ютой. Последний уже бодро поджидает его со скейтом и, завидев издалека, радостно машет рукой. Бросает скейтборд на асфальт и не без пафоса ставит на него ногу. – Готов? Последние дни августа Сычён проводит с Ютой. Школьные будни забываются; сразу после школы – в парк, а оттуда – куда угодно. С Ютой, кажется, можно пойти хоть на край света. Он учит Сычёна кататься на скейте; тот первые дни не может и больше двух метров проехать и только и делает, что падает. Время течёт, но даже с наступлением солнечных сентябрьских дней Сычён всё так же бежит на встречу с Ютой. Юта обожает покупать колу и всякие жвачки с разнообразными вкусами. Для него радость – обычное ванильное мороженое и пара новых трюков на исписанной граффити рампе. Он учит Сычёна буквально летать на скейте; когда сам делает очередной в воздухе переворот – Сычён только и может разглядеть чужие ноги в белых кедах, отрывающиеся от скейтборда. Юта не разговаривает ни про школу, ни про учёбу, ни про основы высшей экономики. Он делится с Сычёном своими мечтами, собирает зачем-то фантики от конфет, отбирает чужой портфель и заставляет догонять. Сычён рассказывает ему о звёздах, об интересных книгах, которые прочитал, о картинах признанных миром художников. Он врёт маме, что идёт на очередные курсы, а сам отправляется с Ютой на скейтплощадку или в кино. Он просто берёт его за руку, закрывает глаза, и – забывает. О всех своих неприятностях, проблемах и неудачах. В середине октября Сычён понимает, что ему нравится Юта. Он чувствует это, когда снова гуляет с ним; когда в парке вечереет и красное солнце гуляет по крышам и верхушкам деревьев. Они сидят на одной из рамп, болтают о всякой ерунде и обмениваются леденцами. Сычён просто на миг задумывается о том, что с Ютой он бы мог пересечь целую Вселенную. Становится холодно, листья оранжевеют и в воздухе чувствуется осень. Для Сычёна – это лучшая осень в его жизни. Но всё рушится в один момент. Мама неожиданно сообщает Сычёну, что всего через неделю он отправится учиться в Бостон, находящийся на далёком материке Америки, и будет учиться там вплоть до окончания школы. На осознание всего этого – несколько секунд, на сбор, подготовку и прощание с нынешним местом жительства – едва ли неделя; согласия не спрашивает, о подробностях не упоминают. Жить Сычён будет один – мама, конечно, останется здесь и займётся своей личной жизнью. А Сычён отправится в США, обустраивать своё великое светлое будущее. Сычён ненавидит это. Он рассказывает всё Юте на следующий же день. Возле холодной реки, на набережной, где свободно гуляет ветер; солнце скрывается за пасмурные облака и угрожает дождём. Дождь, думает Сычён, был бы как раз в тему. – И что, совсем ничего нельзя изменить? – обеспокоенно спрашивает Юта; он не хочет отпускать Сычёна в другую страну, особенно, когда осталась всего одна неделя на прощание. – Ты не можешь отговорить маму? – Её невозможно отговорить, – обречённо отвечает Сычён. Он тоже не хочет покидать Юту. С реки дует холодный осенний ветер; Сычён чувствует, как к глазам подступают слёзы, и опускает голову. А потом и вовсе опускается сам, на мощённую кирпичом набережную. И тут-то вся его грусть, вся печаль и безысходность выливаются наружу отчаянным и безостановочным плачем. Тлен. Юта садится рядом с ним и тут же хватает чужую холодную руку, пододвигая её к своей груди. – Не плачь, Сычён-а, – тепло просит он, и не знает даже, что ещё должен сказать. – Я не хочу уезжать, – проговаривает тот сквозь слёзы. Юта только гладит его ладонь и тянет мнимую улыбку. – Всё будет хорошо. – Ничего не будет хорошо! – неожиданно повышает голос Сычён и вырывает руку. – Это ложь! Чёрная полоса моей жизни никогда не закончится... – он начинает плакать громче. – Это люди так убеждают себя, внушают себе, что всё будет хорошо, когда всё на самом деле не так, и никогда не будет так. Юта не выдерживает дальше смотреть на бессильные рыдания Сычёна; он собирается с мыслями и тормошит парня за плечи. – Сычён! – кричит он, пытаясь докричаться сквозь чужой плач и всхлипы. – Дун Сычён, послушай меня! Когда Сычён наконец поднимет на него свои расстроенные покрасневшие глаза, Юта сжимает его плечи ещё сильнее. – Давай сбежим. Сычён в ответ только хмыкает, и очередная слеза катится по его щеке. – Куда мы с тобой сбежим? – безынициативно спрашивает он. – И как?.. – Неважно, куда! – настаивает Юта, и в его глазах сверкает надежда. – Давай сбежим вместе и начнём новую жизнь! На Сычёна это не работает; он снова бессильно опускает голову и всхлипывает. – Да кому я такой нужен?.. – тихо проговаривает он. Юта пододвигает его за плечи ближе к себе. – Мне нужен. Он улыбается, и Сычёну кажется, что в этой улыбке скрыто всё самое лучшее мира. Сейчас, на этой ветреной набережной, все его предложения кажутся бесперспективными – просто глупые детские фантазии, наивная и слепая надежда на что-то лучшее. Возможно, если бы Сычён не согласился, ничего этого бы не было. Если бы он отказался бросить свою старую, неинтересную жизнь, порвать все связи со своим прошлым – сейчас бы не было в Сто двадцать семь никакого Винвина и, скорее всего, никакого Юты тоже. Сычён, возможно, улетел бы в Бостон, окончил там элитную гимназию и поступил бы в самый лучший университет. Возможно, потом он бы устроился работать экономистом в каком-нибудь офисе, если не в США, так хотя бы в Китае. Судьба Юты, должно быть, стала бы ему безразлична. Он бы и знать не знал ни о каких Сто двадцать семь. Но всё сложилось именно так, как сложилось. Они сбежали. Убежали от своего прошлого, оставили свою жизнь. Перемены оказались куда более резки, чем они ожидали, ведь ни Юта, ни Сычён никогда и не предполагали, что простое знакомство с парнем по имени Ли Тэён в зале ожидания на вокзале приведёт их в мафийский клан. Ничто не остаётся прежним. Люди меняются, жизнь меняется. Не все перемены всегда к лучшему, как говорят люди. Некоторые изменение всё же происходят в худшую сторону. Тем не менее, многие мирятся с болью, потому что боятся перемен. – Вот, видишь? – спрашивает Юта однажды, когда они с Сычёном сидят на крыше штаба. Небо наверху бледно-белое. Над головами кружат беспрестанно кричащие птицы, поддуваемые холодным ветром. Мимо пролетают сухие оранжевые листья. Юта подставляет голову встречному ветру, позволяя отросшим волосам развеваться на ветру. Сычён косит на него непонимающий взгляд. – Что? – спрашивает он. Юта улыбается и берёт его за руку. – Я же говорил, что всё будет хорошо.
