7. we go up
23 января 2020 г., 20:05
Когда к Джисону в один из дней приходит Чонло в синем пальто, тот понимает, как скучает по осени. От Чонло пахнет сырой листвой, холодом и городским дымом. Джисон давно не видел города и не помнит даже, когда в последний раз смотрел в окно. Наверняка там, за стеклом, всё серое: небо, земля, город в отдалении; но эта серость приятна и близка душе. Поздней осенью деревья не пестрят яркими золотыми цветами – они стоят голыми, травы уже не виднеется под слоем грязи и слякоти, замёрзшей по утрам. Дожди идут часто, но ещё чаще дуют холодные ветра. И всё это чувствуется в Чонло, только пришедшем с улицы; и Джисон даже радуется в душе, что он, хоть и не может увидеть осень своими глазами, – может хотя бы почувствовать её через Чонло.
– У меня есть для тебя предложение, – вдруг заявляет старший.
Джисон поднимает на него вопросительный взгляд – уже без робости или неуверенности.
– Какое?
Чонло задумчиво вздыхает, стягивая с себя пальто и бросая его прямо на бетонный пол.
– Ну, этот Тэён меня уже достал со своим Чону, – объясняет он. – Так что я хочу тебе кое-что предложить: я сделал тебя другом Сто двадцать семь, а ты расскажешь мне, где держат Чону.
Он воодушевлённо заглядывает Джисону в глаза; последний же озадаченно пропадает в своих мыслях. На самом деле, предложение выгодное для них обоих, да и Чонло стоит доверять, но. Последствия могут быть совершенно непредсказуемыми.
– Таким образом, я убью двух зайцев одновременно, – восторженно, но сдержанно продолжает Чонло. – Ну что, идёт?
Джисон мнётся. Станет ли ситуация лучше, если он подружится с врагами Вэй Ви? Будут ли к нему относится более спокойно? Стоит ли соглашаться?
Чонло настойчиво протягивает младшему руку и ещё раз, но уже громче, спрашивает:
– Идёт?
Джисон закатывает губу и берёт чужую руку.
– Идёт.
У него возникает ощущение, будто он заключает сделку с дьяволом. Чонло дружелюбно улыбается (точно дьявол) и резко дёргает Джисона за руку, силой заставляя того подняться.
– Отлично! – говорит он. – Тогда пошли.
Джисон не успевает и возразить – Чонло, по-прежнему крепко сжимающий его руку, тянет куда-то за собой, выводит из комнаты и двигается дальше по коридору.
Его непонятное поведение вполне обусловлено тем, что ему хочется поскорее избавиться от тяжёлого груза ответственности под названием: «Чонло-пожалуйста-спроси-его-где-Чону». Если Сто двадцать семь примут его не как заложника врагов, а как приятеля, то и сами вполне смогут всё узнать.
– Ну что, с кого начнём? – Чонло резко останавливается напротив какой-то двери, и Джисон едва ли не врезается в него. – С Ёнхо?
Он кивает на дверь, и младший понимает, что за ней находится кабинет Ёнхо. Правда, воспоминания с ним не самые лучшие; пожалуй, этот Ёнхо относится к Джисону хуже всех. Он переводит на Чонло неуверенный, даже слегка боязливый взгляд, и мямлит:
– Может, не надо?..
– Надо! – тут же громко заявляет в ответ Чонло и, не ожидая больше ни секунды, резким движением толкает дверь. – Пошли!
Он буквально запрыгивает в тёмную комнату, тяня за собой растерянного Джисона. Посреди всей этой тьмы в глаза бросается резко-яркий свет от экрана многочисленных мониторов. Они режут глаза и заставляют щуриться; Джисон едва не натыкается на совершенно не видимый стул, потом спотыкается об какую-то коробку и выдаёт приглушённое: «ай!».
Чонло свободной рукой тянется к выключателю. Одна секунда – и тьма рассеивается, а комната оказывается вполне себе большой и действительно заполненной всякими компьютерами, процессорами и коробками. От резкого света Джисон жмурится и опускает голову; под ногами он видит множество проводов.
– Что такое?! – откуда-то из глубины комнаты выходит ошарашенный и слегка – совсем слегка – разозлённый Ёнхо. Он прожигает Чонло непонятливым взглядом.
– Привет, Ёнхо-хён, – бросает Чонло. – Мы пришл-
– Ты зачем его привёл?!
Завидев Джисона, Ёнхо напрягается: его взгляд становится серьёзным, а сам он встаёт в боевую позу, точно готов обороняться и драться не на жизнь, а на смерть.
– Эй, ты всё не так понял! – возмущается Чонло и показательно поднимает свою и Джисона руки, сцепленные вместе. – Мы с миром!
Ёнхо же лишь больше напрягается, не покидая своей боевой позиции.
– Как я могу тебе верить? – спрашивает он.
– Да нет же, – теперь раздражается Чонло. – Послушай! Джисон сказал мне, что он больше не на стороне Вэй Ви, что он любит Сто двадцать семь и хочет с вами подружиться, а ты – его любимый хён! – он переводит на младшего взволнованный взгляд. – Так ведь, Джисон-а?
Джисон, однако, встречает его непонятливым, озадаченным выражением лица.
– Ч-что?..
Ёнхо догадливо кивает, вздыхает недовольно и скрещивает руки на груди.
– Это что, – снисходительным тоном начинает он, – какая-то шутка?
Чонло и Джисон одновременно переводят на него свои взгляды: первый – разозлённый, второй – растерянный; и они хором отвечают:
– Нет!!!
Ёнхо, по-прежнему не веряще, испытующе склоняет голову набок.
– Да я вас насквозь вижу, – сообщает он. – Но сегодня, вроде как, не первое апреля.
Чонло во все стороны машет руками и пытается произнести ещё что-то связное:
– Нет, мы правда...! Джисон, вообще-то, тебя уважает! А я-то вообще...! И, кстати... Неправильно отвергать человека, который хочет с тобой дружить! Ты же хочешь дружить с Ёнхо-хёном, Джисон?
Он то и дело метает взгляд на Джисона, и тот кивает каждому его слову, пока голова не начинает болеть. Однако на Ёнхо, кажется, ничего из этого не работает; он по-прежнему прожигает этих двоих каким-то своим уничижающим взглядом и, когда ему всё это надоедает, вздыхает и твёрдо произносит:
– Идите-ка вы отсюда, мне работать надо.
Он показывает руками жест «вон» и кивком показывает на дверь.
– Давайте, давайте, на выход!
Джисон первым сдаётся и без единого возражения уже отступает назад. А вот Чонло остаётся недовольным; чтобы не оставаться в проигрыше, он прожигает Ёнхо полным ненависти взглядом и как взрывается.
– Ну и ладно! – громко и возмущённо перекрикивает он. – Ну и сиди дальше в своей тёмной тесной комнатке с компами, задрот!
Он моментально обгоняет Джисона и, тащя за собой за руку, выходит в коридор. Резким движением захлопывает за собой дверь – хлопок отдаётся эхом вдоль тёмного коридора. Наивно полагая, что они оказались на свободе, Чонло раздражённо вздыхает, крепче сжимая руку Джисона.
– Вот же он...!
– А ну-ка повтори, как ты меня назвал? – из дверного проёма высовывается голова разозлённого Ёнхо, котырый не без агрессии смотрит на объект своей ненависти – Чонло.
Последний не на шутку пугается, как, собственно, и Джисон. Только и успевает благодаря своей быстрой реакции вкупе с инстинктом самосохранения вскрикнуть:
– Бежим!
И обоих как след простыл. Чонло стремительно несётся куда-то вперёд по запутанным коридорам, оснащённым аварийным освещением, нереально давящим на нервы. Джисон, которого старший крепко держит за руку и тянет за собой, выбивается из дыхания и мысленно молит об остановке: всё равно никакой Ёнхо сзади не преследует.
Как вдруг Чонло резко тормозит возле одной из дверей, в которой видит спасение: слегка приоткрытой, со струящимся из неё тусклым светом. Однако Джисон затормозить не успевает: в следующую же секунду Чонло уверенно забегает в дверной проём, таща младшего за собой.
То, что они видят в комнате, оказывается не совсем тем, что они ожидали там увидеть.
Тэён держит в вытянутых руках бутылку очевидно дорогого и элитного вина; Юно, стоящий в метре от него, зажимает в руках мачете, поднятое в воздух. Оба парня, завидев ворвавшихся в комнату Чонло и Джисона, так и замирают ошарашенно в своих позах: Тэён – с бутылкой вина в вытянутых руках, Юно – замахиваясь мачете.
Хотя, кому в этой ситуации более стрёмно, это ещё вопрос. Чонло, держащий Джисона за руку, неожиданно ворвавшийся в первую попавшуюся комнату – тоже необычное зрелище.
– Неловко как-то... – тихо произносит он.
– А чем это вы занимаетесь? – интересуется Тэён, по-прежнему зависший в своей позе.
– Да так, – нервно посмеивается Чонло. – Г-гуляем. А вы чем занимаетесь?
– Пробуем открыть вино необычным способом, – честно отвечает Юно, и с поднятым в его руках мачете это звучит нереально странно.
Джисон неожиданно сталкивается с ним глазами. Он помнит Юно, как того, кто его поймал. Вэй Ви предупреждали его, что «Джехёна из Сто двадцать семь следует опасаться больше всех»; и в итоге именно из-за него Джисон оказался в заложниках. Взаимная неприязнь остро чувствуется в холодных взглядах обоих; но Джисон, внезапно вспомнив про план Чонло «подружиться со Сто двадцать семь», мгновенно корчит более-менее дружелюбное выражение лица. И, чтобы уж совсем вписаться в картину, интересуется:
– Вы хотите открыть вино мачете?
Юно смеряет его холодным взглядом и, опуская орудие, равнодушно бросает словно куда-то в пустоту:
– Я не понял, почему Чонло гуляет по штабу вместе с заложником.
Тэён тоже отмирает; опускает руки, зажимая бутылку в одной из ладоней. Он не воспринимает всей этой серьёзности Юно, и по-дружески, даже с ноткой шутки, спрашивает у Чонло:
– Что, сбежать решили?
К счастью, Чонло не чувствует враждебности в его словах, и с облегчением выдыхает.
– Вообще-то, мы пришли под-
– Вы пришли не вовремя, – строго отрезает Юно со всей серьёзностью. – Уходите.
Он явно не в духе, и, видимо, это лишь по одной причине: Джисон. Чонло пытается что-то возразить, но Юно буквально выталкивает их обоих по направлению к двери. И прежде, чем он окончательно закрывает за ними дверь, Джисон только и успевает кое-как проговорить:
– Л-лучше использовать с-саблю!
Прямо перед его носом дверь с грохотом закрывается. Юно просто взял и выгнал их, и это было очень даже в его стиле.
Чонло, как ни в чём не бывало, вскидывает брови и спрашивает:
– С чего ты взял, что лучше использовать саблю? Чем тебе мачете не нравится?
– Сяоджун и Янян так делали, – Джисон невозмутимо пожимает плечами. – Они сказали, что саблей легче открывать.
– Оооо, – иронично протягивает Чонло. – Так у тебя опыт есть.
Джисон скромно усмехается. Хоть где-то его знания пригодились, или, точнее, могли бы пригодиться – если бы Юно их не выгнал. Но что сделано – то сделано. Чонло предлагает пойти дальше и поискать кого-нибудь ещё из Сто двадцать семь. Джисон соглашается, и они уже без особых надежд идут дальше.
Они приходят в ту большую и светлую столовую, в которой день назад вместе с Сычёном и Ютой ели рамён. Последний, кстати, оказывается там; и то, что он делает, вызывает много вопросов. В микроволновке, стоящей напротив него, что-то разогревается; Юта прожигает её пристальным, предвкушённым взглядом.
– Юта-хён! – завидев старшего, Чонло тут же выдыхает с облегчением.
Заметив их, Юта приветственно улыбается и машет рукой. Джисона, держащего Чонло за руку, он тоже сразу замечает, но – не удивляется. Улыбка не сползает с его лица.
– Чё делаешь? – мило интересуется Чонло, кажется, напрочь забывая про Джисона – только по привычке держа его за руку.
– Да вот, – Юта чешет затылок и бросает взгляд на микроволновку. – У нас в последнее время всё забито, некогда даже схавать тортик, который мне подарили. Сейчас минутка выдалась, так что я решил его съесть.
Он ставит руки на пояс и довольно задирает голову. А Чонло с каждым произнесённым его словом всё больше кривится в лице и нервно сжимает свободную ладонь в кулак.
– Ты же не хочешь сказать, что в этой микроволновке сейчас... торт? – неуверенно выговаривает он.
– Именно, – усмехается Юта, поправляя волосы. – С творогом, сгущёнкой и сметаной. Мой любимый.
Джисон вдруг хватается за голову и как закричит:
– Сейчас взорвётся!
Он даёт дёру куда-то в сторону, но Чонло резко одёргивает его назад – так, что младший чуть не падает.
– Ничего не взорвётся! – говорит Чонло. – Так ведь, хён?
Он метает на Юту слегка боязливый взгляд, но тот, вопреки обнадёживающим ожиданиям, тоже хватается за голову.
– Теперь, когда Джисон это сказал, я уже не уверен...
Циферки на микроволновке показывают двойку, и, как только она сменяется на единицу, Чонло придаётся общей панике и беспокойно кричит:
– Осталась одна секунда!
Юта командует: «Ложись!» и, схватив Чонло и Джисона, вместе с ними валится на пол. Микроволновка издаёт странные кряхтящие звуки, пиликает, дрожит и трясётся; но вскоре издаёт последний, умирающий свист и – затихает. Никакого взрыва не происходит.
Выждав ещё несколько секунд, Юта неуверенно отрывается от пола. Он видит микроволновку целой, но значительно подпорченной: из слегка съехавшей дверцы вытекает белая жидкость, очевидно, прежде бывшая тортом. Да и внутри, если хорошенько приглядется – всё облезлое и облупившееся, а в воздухе витает какой-то неприятный запах электричества.
Юта поднимается на ноги и протягивает разочарованное: «Неееет». Чонло и Джисон тоже встают, чтобы посмотреть, во что превратилась микроволновая печь. Младший от удивления аж ахает, а Чонло лишь скрещивает руки на груди и иронично ухмыляется:
– Кажется, кое-кто остался без торта.
Юта грустно опускает голову, точно вот-вот заплачет. Вдруг все трое слышат где-то в проходе кухни знакомый голос:
– Чонло-ши, ты уже здесь?
Это Тэиль; он вместе с Донёном стоят в нескольких метрах с портфелями на плечах. Заметив их, улыбка мгновенно сползает с губ Чонло. Только этих двоих здесь не хватало! С того момента, как Чонло накричал на них на музыкальном кружке, он их так и не встречал. А более стрёмно становится от того, как именно Тэиль выразился: «ты уже здесь?».
– Бля, Тэиль с Донёном пришли, – озадаченно шипит Юта, после чего бросает доверительный взгляд на Джисона и Чонло. – Только не говорите им, что это я испортил микроволновку! По-братски, ага?
Затем он, как ни в чём не бывало, убегает с кухни, проносясь прямо мимо самих Донёна и Тэиля. Те, однако ж, его словно не замечают: Донён делает уверенные шаги по направлению к Чонло и, глядя ему в глаза, говорит:
– Нам надо поговорить.
С каждым его шагом, приближающимся к ним, Джисон почему-то всё больше нервничает, и, когда Донён останавливается в паре метров, не выдерживает и выдаёт:
– Ю-Юта-хён не портил никакую микроволновку!
Чонло только ловит фейспалм. Тэиль нагоняет Донёна и, чувствуя нависшую неловкость ситуации, громко прочищает горло, после чего вежливо произносит:
– Чонло-ши, мы тебя повсюду искали! Пойдём, нам надо поговорить.
– Говорите здесь, – отрезает Чонло, не желающий никуда идти.
– Нам не нужны лишние уши, – говорит Донён, смеряя Джисона неожиданно строгим взглядом; у того аж мурашки по спине пробегают.
– Джисон-ши может подождать здесь, – сообщает Тэиль, а потом кивает в сторону выхода. – Пошли.
Чонло тяжело и раздражённо вздыхает, уже предвкушая, какие сказки ему сейчас будут затирать.
– Подожди меня здесь, – шепчет он Джисону, после чего вслед за Донёном и Тэилем покидает кухню.
Становится непривычно тихо. Джисон ещё пару минут тупо стоит на месте, а потом всё-таки решает присесть на стул. Садится он на то же самое место, на котором сидел и в прошлый раз.
Зачем им понадобилось говорить с Чонло, да ещё и без «лишних ушей»? Джисону становится не по себе. Но ещё больше вопросов вызывает странное поведение Чонло; с чего бы вдруг ему так усердно пытаться вовлечь Джисона «в компанию Сто двадцать семь»? Только ли ради всей этой мешанины с Вэй Ви, с которыми Чонло не хочет выступать посредником?..
Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Что-то на кухне жужжит, где-то слышится слабое гудение вентиляции. Джисон не знает, сколько времени проходит; может, десять минут, может, пятнадцать. В какой-то момент он слышит отдалённые шаги и приближающиеся к кухне голоса.
– Я, конечно, не ожидал, что она возьмёт тетради на проверку...
– Стоп, вы что, реально не смотрели новую часть?!
– Посмотришь тут, когда целый параграф зубрить надо...
– Пацаны, смотрите, как умею!
На кухню врывается Донхёк, делая одновременно сальто в воздухе – точнее, пародию на сальто. Он громко вскрикивает прежде, чем с грохотом валится на пол.
– Ай!
Джисон тут же бросается к нему.
– Ты в порядке? – он присаживается на корточки и протягивает руки.
Но Донхёк, заметив его, моментально отмахивается и с непониманием в глазах отползает назад.
– Ааа! – кричит он. – Ты кто?
– Донхёк, ты совсем? – вдруг рядом оказывается Марк и сердито ставит руки на пояс. – Это Пак Джисон!
Донхёк переводит взгляд с Джисона на Марка, с Марка на Джисона, и, проморгавшись, выдаёт:
– А, точно!
Он поднимается на ноги, и Джисон встаёт вслед за ним. Последний замечает, что на кухне теперь все друзья Марка: Ренджун что-то тараторит на ухо Джено, Джемин усердно тычет в экран телефона; сам Марк же бросает на Джисона озадаченный взгляд.
– А где Чонло? – спрашивает он.
– У-ушёл поболтать, – отвечает Джисон.
– С кем?
– С Д-донёном и Тэилем, – мямлит Джисон, отводя взгляд в пол.
Марк вздыхает и, отодвигая ближайший стул, садится за стол. Донхёк, как и остальные, тут же следуют его примеру и тоже садятся за стол. Один Джисон скромно остаётся стоять.
– Да уж, тяжело ему пришлось... – тихо произносит Марк.
– А что случилось? – робко спрашивает Джисон.
Марк удивлённо вскидывает брови.
– А ты не знаешь? Вэй Ви убили их бывшую горничную.
...Что?
Джисон чувствует, как его ноги парализует. Вэй Ви уже приступили к своему плану? Поэтому Чонло тогда плакал?..
– Ну что ты стоишь? – Донхёк оттягивает замершего Джисона за одежду. – Садись уже.
Джисон не понимает, почему неприятная новость о Чонло вызывает у него внутри такой шквал эмоций. Жалость, сочувствие, горечь, что-то ещё. Джисон садится за стол так, будто за него это делает кто-то другой. Чужая боль, кажется, воспринимается, как своя.
Только он садится на стул, как перед лицом мгновенно возникает Ренджун.
– Эй, ты уже смотрел новую часть «Покорителей Андромеды»? – спрашивает он с радостью в голосе, явно рассчитывая на положительный ответ.
Но Джисон не то что первую часть не смотрел – он вообще это название чего бы то ни было впервые слышит. Поэтому на вопрос Ренджуна он, слегка растерявшись, отрицательно мотает головой.
– Да блиииин, – расстроенно протягивает Ренджун и уныло опускает голову. – Никто, что ли, не смотрел?
Тут с другого конца стола раздаётся восхищённый голос Джемина:
– Ах, как же я люблю Джисона...
<tab Все – в том числе, и Джисон – тут же пронзают Джемина ошарашенными взглядами. Тот, чувствуя это, неохотно откладывает телефон.
– Я говорю про Джисона из Stray Kids! – объясняет он. – У них сегодня камбэк был. – Потом метает настороженный взгляд на Джисона. – Ты ведь знаешь Stray Kids?
Младший, к великому сожалению, отрицательно мотает головой. Джемин удивлённо откидывается на спинку стула.
– Да ладно...
– А Red Velvet знаешь? – как бы между делом интересуется Джено.
– Их все знают, – отрезает Донхёк.
Но – Джисон снова мотает головой. Этим он повергает всех в шок.
– Ты не знаешь Red Velvet?! – не веря своим глазам и ушам, удивляется Марк. – А Super Junior хоть знаешь?
Джисон неуверенно поднимает на него растерянный взгляд. Тем не менее, название знакомое, и он боязливо мямлит:
– А... Sorry... Sorry?
Марк мгновенно весь светится и как хлопает в ладоши – аж все вздрагивают – и радостно кричит:
– Да! Ты их знаешь!
Джисон, мысленно гордясь собой, немного краснеет и едва заметно улыбается; а про себя думает: главное, чтобы они не узнали, что знает он только одну песню. Донхёк начинает тихо напевать: «sorry, sorry, sorry, sorry», а Джемин снова утыкается в телефон.
– Ва-а, Феликс такой красивый...
– Кто красивый? Я?
На кухню заходит Чонло. Совершенно бесцеремонно подходит к столу и с демонстративным грохотом ставит на него руки. Однако у Джемина это вызывает лишь взгляд, полный презрения.
– Я про Феликса, вообще-то.
– Ну, я красивее, – Чонло, как ни в чём не бывало, пожимает плечами.
По кухне проносится тихий сдавленный смех. Донхёк с ноткой сарказма и вызова переспрашивает:
– Ты-то?..
– Насмешил, – усмехается Джено, и от улыбки его глаза превращаются в щёлочки.
Чонло смеряет всех полным осуждения взглядом и переводит переполненные надеждой глаза на Джисона – его последнее спасение.
– Джисон, ну скажи, а, – просит он.
Джисон бегает глазами, до конца не понимая, почему Чонло так умоляюще обратился именно к нему. Тем не менее, он смело поднимает голову и решает ответить максимально честно:
– Ты, конечно, не красавчик, но ты классный.
Чонло буквально чувствует, как ему в спину только что воткнули нож. Он обиженно цокает.
– Ну, спасибо!
Все снова смеются, а Джисон смотрит на Чонло и думает, что Чонло – он как искусство. Искусство вовсе не обязано быть красивым. Но оно обязано вызывать какие-то чувства.
Прямо как Чонло.
Потом он резко и сильно встряхивает головой. Вот это мысли в его голову лезут. На голодный желудок, наверное.
И всё же, Чонло – искусс...
– Может, по кофейку? – наконец предлагает Марк, главный «гость» в этом штабе, дабы разбавить атмосферу.
– Да! – отвечают (почти) все хором.
Марк кратко хлопает в ладоши – его обычный жест, чтобы собраться – и поднимается с места. Параллельно он хватает Чонло за руку и тащит за собой к стойке с кофемашиной.
– Эээ! – непонимающе протягивает тот.
– Поможешь мне кофе сделать, – командует Марк, и попробуй тут ему возразить. Только на свой страх и риск.
Чонло тяжело вздыхает. Когда они встают совсем рядом к стойке и позади уже слышатся голоса остальных – начали новый разговор – Марк наклоняется поближе к Чонло и снижает громкость голоса до уровня «как можно тише».
– Чонло, что ты вообще делаешь? – спрашивает он обеспокоенно.
– Что? – тот вопросительного изгибает бровь.
– Почему ты оставил заложника без присмотра? – спрашивает Марк. – И о чём с тобой говорили хёны?
– Во-первых, мы просто обсудили моё положение здесь, – шепчет Чонло. – Ничего нового, всё как всегда. А во-вторых, не называй Джисона заложником!
– Почему это?
– Я пытаюсь сделать так, чтобы эти Сто двадцать семь сами все вопросы с Джисоном решали, – объясняет младший. – Но пока он заложник, я несу за него ответственность.
– Воу... – удивляется Марк, слегка повышая голос. – Я такого не ожидал...
– А что? – Чонло тоже повышает громкость голоса.
– С тех пор, как ты стал временным врачом, ты словно повзрослел, – шепчет Марк, одаривая того похвальным взглядом.
– Чего? – спрашивает Чонло довольно громко; но ему всё равно, слышат ли что-нибудь другие или нет.
– В том смысле, что после встречи с Джисоном ты изменился, – заключает Марк и гордо улыбается. – Это, наверное, единственный человек, который на тебя так повлиял. – Не упусти его.
– Чего? – вновь громко спрашивает Чонло; теперь уже настолько громко, что внимание остальных приковывается к ним.
Но Марк лишь продолжает давить улыбку; совершенно игнорируя Чонло, он приступает к приготовлени кофе.
– Чё шепчетесь? – кричит им Донхёк. – Кофе делайте!
Чонло в очередной раз вздыхает; слова Марка – он уверен – не дадут ему покоя ближайшие несколько часов. Ну, разве что, только если он не забудет их прямо сейчас, просто выбив из головы. Собственно, это он и решает сделать.
Прямо здесь, прямо сейчас – ни мысли о тех словах Марка. С этого момента – ни секунды не думать о Джисоне, твёрдо решает для себя Чонло.
Решает, а, когда оборачивается невзначай, его взгляд ровно и метко падает прямо на Джисона.
Джисон – странный. Он прячет глаза и избегает любого зрительного контакта; его руки всегда холодные, а волосы отливают чем-то тускло-сиреневым и пахнут неизвестным шампунем. Да любому, кто увидит Джисона, он покажется странным.
Но Чонло знает, что, как только Джисон начнёт говорить – вся эта его холодная и неприступная странность тут же испарятся; из загадочного молчаливого мальчика он превратится в обычного наивного парня, который так много не знает о жизни и о людях, но именно поэтому задаёт много вопросов и отличается любопытством. С каждым днём Чонло замечает, как Джисон становится менее робким и скромным; он расспрашивает о том, как устроена школа и почему Чонло так её не любит. Он интересуется, какие есть профессии и почему Чонло хочет связать свою жизнь с музыкой, если у него так «отлично получается быть врачом». Он спрашивает обо всех непонятных ему вещах, которые для большинства людей уже давно являются частью повседневной жизни. И с каждым разом Чонло всё больше напрягает этот узкий кругозор Джисона; начинает казаться, что его и правда в подвале всю жизнь держали.
Но Джисон, тем не менее, всё же нормальный. В том смысле, что он адекватный, понимает то, что ему объясняют, и никаких странных наклонностей не проявляет. Просто Джисон – он другой. Он из другого мира, из другой системы. Он постоянно мечтает о какой-то мнимой свободе.
В мире Чонло много музыки и школы. Он учится петь ещё с самого детства, ненавидит прогуливать уроки в школе, потому что боится гнева учителей, исправно делает домашнее задание и успевает даже забегать в музкружок. В мире Чонло много друзей, с которым можно весело провести время; есть любящая семья, с которой можно быть собой. У него есть деньги, есть крыша над головой, есть еда и вода. Есть, где спать, в конце концов.
Джисон спит на холодном полу и отчаянно считает минуты до каждого приёма пищи, потому что живот от голода ужасно болит. У Джисона другой мир; он полон зла, реального и неизбежного. Зла, с которым каждый, абсолютно каждой сталкивается в своей жизни; просто кто-то раньше, кто-то позже. Джисон из тех, кто принял суровые реалии ещё в детстве. Мир Джисона – тёмный, мрачный и холодный. Жестокий, очень жестокий, но – свободный. На пути к свободе.
И надо было этим двум совершенно разным мирам столкнуться. Одной судьбе понятно, зачем встретились Джисон и Чонло. И последний уже не берётся утверждать, что между ними двумя нет совсем ничего, помимо неприязни; нет. Что-то есть. И он уже даже не уверен, плохо ли это – обоим быть минусами. Ведь минус на минус, как известно, даёт плюс.
***
Кун не любит людей. Города сменяются друг за другом для Куна бессмысленным калейдоскопом. Сегодня Шанхай, завтра Пекин, потом Бангкок, затем Сеул, и так до бесконечности. Люди из разных городов не отличаются друг от друга ничем, и даже лица начинают напоминать Куну одних и тех же. Одноликие бесхарактерные животные. Дома, деревья, улицы, машины. И хотя везде всё разное, в то же время всё такое одинаковое. Действует на нервы. У них всех одинаковые глаза, одинаковые уши и у всех в груди бьются одинаковые сердца, которые однажды просто перестанут. Кун не раз отнимал жизнь других людей, но это всё равно не позволяет ему почувствовать быстротечночть жизни. Он хочет однажды осознать, несколько ценна жизнь, и перестать думать о смерти, как о спасении, а о мести – как о единственной вещи, которая ещё удерживает его на земле. Но в толпе безликих людей на остановке метро Кун снова думает о том, как однажды всё это закончится, и вместе с его жертвами опустеет его душа. Но эта мысль больше не вызывает боли или счастья. Она не вызывает ничего. Обыденность давит, бьёт, ломает. Над асфальтом стелится туман. Перед глазами Куна мелькают однообразные серые дома, какие-то бессмысленные магазины, в витринах которых так больно видеть своё отражение. Кун смело наступает в лужи прямо ногами, ботинки промокают насквозь, но он убеждает себя, что ему плевать. Так проще. Над головой вяло проплывают серые облака. Кун мысленно молит о дожде. Он всегда смывает все самые навязчивые мысли, втоптывая их в асфальт и заставляя впитываться в землю. Кун навязчивые мысли ненавидит, но они прочно укрепились за ним и преследуют всю жизнь. Улица тянется бесконечной пепельной полосой. Когда мысли снова начинают пробиваться в его измотанное сознание, Кун считает до десяти. В лицо дует холодный ветер, заставляющий судорожно глотать ледяной воздух и зажмуривать глаза. Кун видит впереди бар и представляет, что это дверь в пустоту. За этой дверью нет ничего страшного: ни давящих воспоминаний, ни навязчивых мыслей. Он смело открывает её и делает шаг вперёд, оставляя все лишние фантазии у порога. Он не запоминает ни города, ни людей. У него нет календаря и наручных часов, потому что время для него ничего не значит. С последних дней его вообще раздражают чуть ли не все абстрактные понятия. Делая заказ красного сухого вина, Кун ловит себя на мысли, что впереди его не ждёт ничего хорошего. Но это не страшно. Жизнь вообще штука невыносимо бессмысленная, если только ты не носишь розовые очки. Куну плевать, какое сейчас время года, и он бы уже смирился, если бы на улице за окном его вечно встречала осень. Такая же серая, полная печальной тоски, безысходности и тлена. Куну по душе. Смотря на своё отражение в кровяной жидкости поданого стакана, он ловит себя на мысли, что не помнит свой родной город. У него нет дома, и ему не нужен никакой «дом». Люди придают этому слову слишком большое значение. Также как и любви. Что за бред. Детские сказки, больные фантазии и ничего более. Розовые очки бьются стёклами внутрь. Все любимые люди уйдут. Всё теряет смысл, бесследно растворяясь в пустоте осени. Ну и пусть, думает Кун. И тут же делает глоток вина, ругая себя за то, что снова слишком много думает. Это ещё не финал. До финишной черты ещё далеко. Этот Сеул, эти люди-моменты, эта дождливая осень – всё это закончится, и Кун забудет. Воспоминания – это просто ужасная вещь, и несколько таких Кун предпочёл бы себе удалить. Но какой в этом смысл? Его память медленно умирает, сбрасывая листья, как осенние деревья. Но одно воспоминание не меркнет никогда, как бы Кун ни старался его уничтожить и забыться в бокале крови со вкусом сухого вина. Это тоже случилось осенью. Начало сентября, или, может, конец октября. Кун никогда не отмечает годовщины смерти, потому что считает это бесполезной тратой времени. Когда его семью убили из-за долгов кучка людишек из Ассоциации бизнесменов, Кун поклялся, что отомстит им всем собственными руками.***
В тёмной комнате приглушённый, давящий на нервы свет. На двери весит табличка: «Не беспокоить», как будто кому-то может это понадобиться. Чону привязан к стулу уже не так сильно, как прежде, и, будь у него силы, вполне мог бы встать и уйти. Но Вэй Ви знают, что сил у него на это не хватит. Это уже второй допрос за последние двадцать четыре часа. В этот раз Кун вызвал его посреди ночи. Вообще-то, Чону уже засыпал, как вдруг появился Кун и заявил, что сейчас проведёт «допрос третьей степени». В темноте комнаты, где-то позади Куна, стоят Юкхэй и Хендери. Первый, как и всегда, спокоен, а может, это только маска; второй же как-то мрачно опустил голову. – Я обещал тебе, что дам последний шанс, – говорит Кун нарочито медленно, растягивая каждое слово. – У тебя есть время рассказать мне всё, пока я не применил силу. Чону не находит в себе ни сил, ни смелости поднять на него взгляд; хотя, вроде, смелости в нём достаточно, вот только – не в случае с Куном. С ним шутить страшно, перечить ему рискованно, даже знать его – опасно. Чону думает, что зря недооценивал Вэй Ви, когда они встретились на той заброшке. Он чувствует холод в руках и ногах. Но, подумав о том, что на его месте сейчас мог бы оказаться Донён, Чону становятся чуть легче. Эта тёмная, мрачная комната с приглушённым светом, этот холод стен и жёсткий стул, эти слова Куна посреди ночи – всё это явно предназначено лишь для самого слабого участника Сто двадцать семь. Для Чону. – Итак, – Кун присаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с парнем. – Ким Чону, двадцать один год, четвёртая группа крови, верно? Чону сохраняет гордое молчание. Говорят, молчание – золото. Если это так, то Чону мог ты молчать бесконечно долго, ведь ему за многое надо расплатиться. Но Кун так не думает. – Отвечай! – громко кричит он; внезапность – вот его метод. – Д-да, – мямлит Чону. Потому что уже нет сил и потому что отвечать не хочет. – Хм... – хитрым взглядом оглядывая парня, Кун загадочно улыбается. – Две руки... не слишком много для тебя? Где-то позади слышится, как кратко усмехается Юкхэй; точно для него это развлечение. Хендери нервно прикусывает губу. – Чону-ши, – неожиданно (поддельно) вежливо начинает Кун, – скажи мне, пожалуйста, дату основания фирмы отца Тэёна. Это ведь и дата основания вашей конторки, да? «Конторки». Гордость Куна так и прёт. Чону решает и дальше держаться уверенно – как и держался все допросы прежде. В конце концов, он ещё жив; в ситуации с Вэй Ви это очень даже хорошо. – Не скажу, – произносит он тихо; настолько тихо, что не уверен, услышал ли Кун вообще. Но он услышал. Его охватывает порыв злости. Он поднимается на ноги и резко-сильно замахивается рукой; но. Останавливается. В тот момент, когда его ладонь и лицо Чону разделяет несколько жалких сантиметров. Чону, однако, и не вздрагивает ни одной мышцей. Кун опускает руку и отрывисто выдыхает. – Меня тошнит от твоих «не скажу», не первый раз уже слышу, – нервно бормочет он. – Тупой ты мудак, назови мне точную дату или тебе будет очень больно. Сонное, слегка затуманенное сознание Чону медленно уплывает; но он задерживает мысли на своих ногах, на обуви, на стуле – хоть на чём-то. Сейчас совершенно не время засыпать. – Я... – вяло проговаривает он. – Я не знаю... Кун насмешливо ухмыляется. – Не знаешь? А код фирмы, который вы используете между собой? – Я не знаю, – мямлит Чону, искренне надеясь, что его слова понятны. – Это засекреченная информация... – Ты врёшь, ублюдок! В этот раз Кун не сдерживается: он смело бьёт Чону по лицу, что, однако, на последнего оказывает пробуждающий эффект. – Ответь на мой вопрос. Чону нервно сглатывает и чувствует, как начинают дрожать его холодные руки. – Я-я правда не знаю, – произносит он. – У м-меня не настолько высокое положение. – Не ври мне, мудак, даже таким жалким пешкам как ты доступна эта информация! Он приближается к Чону впритык и резко хватает за волосы, заставляя поднять голову. – Ты же притворяешься, да? Хендери инстинктивно делает пару шагов вперёд и обеспокоенно кричит: – Кун, ты- – Молчать! – перебивает Кун и сильнее сжимает в пальцах чужие волосы. – Тебе слова не давали. Юкхэй, принеси пентазол. Хендери мнительно отступает назад. Юкхэй тут же оживляется. – А, наркотик правды? – спрашивает он и тяжело вздыхает. – Чё так внезапно, думаешь я помню, куда его положил? – Без лишних разговоров, пожалуйста, – твёрдо проговаривает Кун. Юкхэй тут же испаряется. Чону наконец поднимает взгляд и они с Куном пересекаются глазами; в следующую же секунду Кун отпускает его голову. – Ты так испугался, – усмехается он. – У тебя просто дикие глаза, хах. – Ваш пентазол не подействует на меня, – мямлит Чону в ответ, стараясь придать наиболее злостную окраску своему голосу. – У меня сильный иммунитет к подобному. Кун смеряет его озлобленным взглядом и слегка отступает назад. – Как же ты меня бесишь, бестолочь, – цедит он сквозь зубы. – Не строй из себя героя. Уверен, ты ответишь на все мои вопросы, когда я сломаю тебе руку. Или сломаю тебя. И второго шанса не будет, ублюдок. Никто не умирает дважды. Хендери снова вздрагивает и решает вступить в разговор. – Кун, – тихо, но настойчиво зовёт он. – Это может заставить его говорить, но не именно правду. – Чёрт, Хендери, – тот бросает на него разозлённый взгляд. – Мы с Юкхэем провели уже пять допросов по проверенным нами методам, хотя обычно все раскалываются уже на втором. – Он устремляет на Чону хитрый взор. – Пытки – это единственное, что заставит его говорить. Чону набирает в грудь побольше воздуха и произносит: – Я не боюсь боли. Можете меня хоть убить, я всё равно ничего не скажу. – Вот уж точно, телёнок до последнего не знает, что его привели на бойню... – вздыхает Кун. – Учти, я сдерживался до последнего. Чону успевает только уловить тот момент, когда Кун резко протягивает к нему руки, и в следующую же секунду чувствует столкновение с холодным полом. Кун мёртвой хваткой заламывает его руки за спину. – Твоя прежняя жизнь никогда не вернётся! – с ненавистью кричит он, хотя злорадская улыбка не сходит с его губ. – Никогда! До сих пор не понял, где находишься? Отвечай, где ваш ёбаный штаб! Чону жмурится от боли, но, тем не менее, находит в себе силы твёрдо и решительно пробормотать: – Не скажу! Кун сильнее заламывает одну из его рук назад – до предела. – Дата основания? – Не скажу! – Код фирмы Ли? – Не скажу! Ай! Кун с каждым разом злится всё сильнее, бесится и раздражается, и его гнев отзывается в Чону болью. Кажется, остаётся только последняя капля – и эта боль разрастётся в невыносимый дикий крик. Кун задаёт последний вопрос: – Сколько всего у вас этих жалких убежищ для пряток? – Не скажу! Я ничего не скажу! В следующую секунду по всей комнате проносится ужасный пронзительный крик. Хендери даже рефлекторно закрывает уши, зажмуривается и пятится назад, пока не вжимается в стену. Через несколько секунд крик становится менее оглушающим, но не пропадает насовсем. Холод окружающего пространства сковывает Хендери; он открывает глаза и видит Чону, по-прежнему лежащего на полу, с ужасом сжимающим свою руку и корчась от боли. Всё перед глазами проносится так быстро, и уже в следующее мгновение Хендери встречается с диким взглядом Куна. Взглядом, полным жестокости, обиды, ярости и потерянности. Он метается со света в темноту и на Чону даже не оборачивается. Хендери впадает во внутреннюю панику и чувствует, как его ноги безнадёжно парализует. В дверях появляется Юкхэй с коробкой в руках. Он удивлённо оглядывает тёмную комнату, и даже открывает рот, чтобы что-то, наверное, спросить, но Кун уже хладнокровно минует его. – Хендери, за мной, – командует он прежде, чем выходит из комнаты. Хендери ступает за Куном, потом отступает назад, и, в конце концов, неуверенно замирает, всё ещё ошарашенно глядя на Чону. – Н-но нельзя же так человека бросать! – произносит он будто в пустоту. Юкхэй, сам охуевающий, кладёт ему руку на плечо: – Иди, а я тут разберусь. Хендери тут же ориентируется и буквально убегает за Куном. Он догоняет его в узком сером коридоре и, совершенно не раздумывая, хватает за плечо и силой разворачивает к себе. – Ч-что ты творишь?! Кун выдерживает короткую паузу, после чего его губы растягиваются в жуткой улыбке. – Какие-то проблемы? – Да! – у Хендери даже перехввтывает дыхание. – Ты сломал ему руку и бросил просто лежать там! И ты ещё думаешь, что он после этого тебе что-то расскажет? Он пытается найти хоть какой-то адекватный ответ в глазах Куна, но не находит там ровным счётом ничего. По крайней мере, ничего понятного. – Так и знал, что не надо было тебя допускать на допрос, – сообщает Кун. – Но хорошо, что на прошлых тебя не было. А этот, быть может, хоть чему-то научит. В выражении лица Хендери читается немой вопрос. Это был первый раз, когда он присутствовал на допросе; улавливая его непонимание, Кун самодовольно ухмыляется. – Я ломал не только руки, но и ноги, и рёбра, и кое-что похуже, – гордо-злостно произносит он, и Хендери кажется, что в такие минуты он похож на Дьявола. – А тут – всего лишь рука... Пф! Считай, этому Чону повезло. – П-повезло?! – переспрашивает Хендери; нервы начинают сдавать. – Кун, т-так нельзя! На это заявление Кун горделиво задирает голову. – Мне можно всё. Если бы Хендери сейчас попросили описать взгляд Куна, то он бы сказал: дикий, бешеный, безумный. Перед ним стоит самый настоящий псих. – П-после этого Чону тебе точно ничего не расскажет, – повторяет Хендери свои мысли, но уже менее уверенно. – Наоборот, – говорит Кун. – Ты вообще понимаешь, в каком мире живёшь, Хендери? Этот мир жесток. Этот мир не жесток, думает Хендери. Жестоким его делает Кун. Тем не менее, он не находит, что ответить. Кун замечает это, и, чувствуя себя победителем, смеряет его снисходительным взглядом. – Если хочешь выжить в этом жестоком мире, то будь на моей стороне, – проговаривает он. – Побеждает сильнейший. Юкхэй бросает коробку на пол и проходит вглубь тускло освещённой комнаты. Чону замечает его не сразу; его крик постепенно становится тише и в конце концов довольно быстро сходит на нет. Боль в руке не утихает. Она давит изнутри настолько сильно, что Чону чувствует подступающие к глазам слёзы; но сдерживает их изо всех сил, ибо перед врагом нельзя проявлять слабость. – Ох, н-да... – вздыхает Юкхэй, наклоняясь и рассматривая парня. – Кун в своём репертуаре... Чону пытается разглядеть Юкхэя сквозь бесконечно застилающие глаза слёзы, но в конце концов бросает эту затею. Юкхэй присаживается на корточки подле него. – Давай, вставай, – говорит он. – Я перевяжу. Он легонько тормошит Чону, но тот в ответ лишь отстраняется, как может, и бросает обиженно-злобный взгляд. – Опять ты! – он злится. – Не трогай меня! – Ну-ну, не агрись, – невозмутимо просит Юкхэй. – Давай, поднимайся. Он достаёт из кармана какую-то тёмную ткань, очевидно, аналог бинту. Выглядит не стерильно и вообще не доверительно. Юкхэй снова касается Чону, но тот тут же одёргивается: – Я сказал не трогай меня! Ты последний, кого я хочу сейчас видеть! Юкхэй набирает в грудь побольше воздуха и долго и медленно выдыхает. – Слушай, успокойся, – терпеливо просит он. – Кун не впервые такое вытворяет со своими жертвами, и если тебе больно, значит, ты сам виноват, что не отвечал на вопросы. – Т-ты серьёзно?! – кривится Чону. – Ай!.. – Тихо, давай сюда руку. Он аккуратно берёт руку Чону без особого сопротивления второго; затем также аккуратно перевязывает достанной прежде повязкой. Чону чувствует, как внутри что-то сдавливается, сжимается; боль будто становится легче. Это мало заметно, но всё же ощущается. Слёзы, неосознанно для самого Чону, отступают. Он больше не жмурится; только, разве что, прикусывает губу. Он находит радостным тот факт, что эта тёмная комната так тускло освещена; иначе, будь они в светлой яркой комнате, он бы точно не выдержал. Юкхэй продолжает аккуратно перевязывать его руку, и в какой-то момент говорит: – Знаешь, на самом деле ты молодец. Чону, ссылаясь на то, что не правильно расслышал, вопросительного вскидывает брови. – А? – Эта система допросов, разработанная мной и Куном, уже довольно долго работает, – Юкхэй по-доброму ухмыляется. – Ты второй человек из всех, дошедший до пятого допроса, и первый, кто дойдёт до шестого. Ты крутой! Он заканчивает перевязывать чужую руку и завершает всё это дело красивым и аккуратным двойным узлом. На последнее его заявление Чону, хотя и чувствует какой-то прилив гордости, тем не менее, ощущает себя игрушейной жертвой в руках Юкхэя. – Что с того?.. – спрашивает он. – Сколько ещё вы собираетесь меня тут продержать? – Не знаю, на всё воля Куна, – Юкхэй пожимает плечами, а потом его глаза загораются. – Но я реально потрясён! Ещё никогда не видел таких, как ты! Ни-че-го не выдал! Он для убедительности несколько раз проводит ладонью по чужой перевязанной руке, оценивая, насколько крепко «перебинтовал». – Это всё ради Сто двадцать семь, – поясняет Чону; больше для себя, чем для него. – Я понимаю, – заключает Юкхэй, после чего с довольным выражением лица отпускает руку Чону. – Ну, вот и всё. Как там говорится? До свадьбы заживёт. Он говорит это так обыденно, так житейско и просто; будто для него этого – повседневность, обычная будничная работа. Ему Чону совсем не жалко, наоборот – он, скорее всего, при желании мог бы и ещё жёстче поступить. Очевидно, что для него допросы и пытки – игра, развлечение, и, в какой-то мере, даже работа. Но, почему-то, глядя на Юкхэя, Чону совсем не чувствует страха. Ему не хочется спрятаться где-нибудь или прямо там разорвать на клочья, какое желание возникает с Куном. Но и ничего хорошего этот Юкхэй не сулит и доверия не внушает; только сидит, смотрит на Чону и почему-то улыбается. Так восхищённо-доброжелательно, будто на какого-нибудь кумира глядит. – Нет, ну ты реально крутой... – произносит он, и это последнее, что Чону успевает услышать, прежде чем закрываются его глаза.
