my first and last

      Для Тэна первый день зимы всегда был значимым, потому что зима для него – самое любимое время. Поэтому первое декабря он всегда старается сделать каким-то значимым днём; но это вовсе не означает, что этот день он должен проводить за уборкой штаба Сто двадцать семь.       Однако выбора нет.       Тэн тщательно трёт каждый угол зала, не оставляя ни пылинки, доводя всё до маразматичного блеска. Ведь как ещё можно задобрить своих бывших врагов, если не идеальной уборкой? Это ему Ёнхо подсказал.       Сам Ёнхо, кстати, пристально наблюдает за каждым шагом Тэна. Не то что бы он ему не доверял; наоборот, просто радуется, что наконец-то давно не убиравшаяся гостиная придёт в порядок. У Тэиля в кой-то веке появился конкурент.       Тэиль, кстати, этого не одобряет. Именно поэтому сейчас вместе с Ёнхо пристально контролирует Тэна, наивно полагая, что последний о его присутствии и не подозревает. Донён, наблюдающий за несчастным Тэном вместе с ним, считает также.       – Я всё-таки не понимаю, – деловито сообщает он, – что тебе в голову ударило, что ты привёл к нам в штаб бывшего члена Вэй Ви?       – Именно поэтому его кличут Королём сюрпризов, – подмечает Тэиль, не сводя глаз с Тэна.       – Не будьте так напряжены, – с улыбкой отмахивается Ёнхо. – Тэён разрешил, значит, всё в порядке.       Донён и Тэиль синхронно смеряют его недоверчивыми взглядами. Откуда-то из-за зала суетливо кричит Тэн:       – Джонни-ши, а зачем вам здесь не работающий телевизор?       – Не трогай, пусть стоит! – кричит ему Ёнхо, после чего с наивной улыбкой переводит взгляд на парней. – Да ладно, что за лица? Тэн нам больше не враг, ему можно доверять.       – Я испытываю смешанные чувства... – честно признаётся Тэиль.       Донён вздыхает и решает взять всё в свои руки.       – Мы ещё никогда так не делали, – объясняет он. – Чтобы вот так взять и неожиданно впустить в свой штаб человека, который до этого приходил к нам с намерением убить? – он недовольно щурится. – Это нонсенс.       Ёнхо в ответ закатывает глаза.       – Это было раньше, – утверждает он. – А сейчас – это сейчас. Он обещал больше никого не убивать.       – А Юно обещал больше не пить, – задумчиво возражает Тэиль. – Но он всё равно пьёт.       – Какой у тебя сегодня приятный вид, хён.       Никто даже не замечает, как Юно всё это время стоял позади Тэиля. Последний, кстати, вздрагивает от неожиданности и удивлённо выпячивает глаза. Неужели Юно слышал это?..       – Ю-Юно, я не это имел в вид-       – Если вы так переживаете по поводу Тэна, – бесцеремонно перебивает тот, по очереди смотря всем троим в глаза, – то почему бы вам просто прямо его не спросить?       Ёнхо уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но в последнюю секунду останавливается. Донён только недовольно хмыкает.       – Иди и спроси, если тебе так интересно, – бросает он.       – Хорошо, – Юно пожимает плечами и уверенно ступает вперёд.       Донён провожает его взглядом, полным недоверия, Тэиль – полным смятения, а Ёнхо – удивления. Тэн, кстати, ни о чём не подозревает; спокойно отмывает огромный плоский телевизор. Точнее, не спокойно: в один момент всё идёт не так.       – Джонни-ши, а экран телевизора так и должен гореть? – неуверенно кричит он в тот момент, когда Юно останавливается рядом.       – Эй, Тэн.       Тэн удивлённо поворачивает голову, потому что Юно – совсем не тот, кого он ожидал увидеть рядом. Последний, между тем, смеряет его оценивающим взглядом.       – Д-да? – Тэн старается натянуть доброжелательную улыбку; но Юно этим не взять.       – На вопрос ответишь?       Тэн придаёт своему взгляду уверенность.       – Отвечу.       – Что ж, – Юно скрещивает руки на груди. – Скажи: если ты больше не хотел убивать, тогда почему ты продолжал выполнять приказы Куна?       – А что я ещё должен был сделать? – недоумевает тот. – Куда должен был пойти?       – У тебя были деньги, ты мог пойти куда угодно.       Тэн сжимает ладони в кулаки, чувствуя, будто его сердце насквозь пронзают чем-то холодным, и проговаривает:       – Очень трудно тонуть, когда умеешь плавать.       Некоторое время Юно молча смотрит на него, словно ждёт чего-то ещё. Однако Тэн больше ничего не добавляет, и тот кивает так, как обычно кивают люди, которые что-то поняли.       – Скажи, Тэн, – вновь начинает он, – мы правда можем тебе доверять?       – Да, – с прежней уверенностью бросает Тэн. – Я больше не тот Тэн, который был убийцей.       – Вы это ясно услышали? – громко возмущается Ёнхо. – У вас ещё остались вопросы?       Он с Донёном и Тэилем подходят к парням; Тэн, завидев Ёнхо, тут же чувствует облегчение. Ёнхо, пожалуй, единственный, кто ему действительно доверяет. Без всяких там проверок и расспросов. Вот только Тэн не может понять, почему.       – Я всё ещё не уверен... – щурится Донён. – Ты нам так и не рассказал, как и почему решил привести сюда Тэна...       – А ведь точно, – подмечает Тэиль. – Где вы вообще встретились?       Тэн тут же спохватывается объяснять:       – О, Джонни-ши нашёл меня на-       – А-а-а вам это знать не обязательно! – перебивает Ёнхо так неожиданно, что Юно рядом с ним вздрагивает. – Главное, что теперь Тэн встал на правильный путь!       Всё бы ничего, но он вдобавок смеётся, нарушая вполне убедительное утверждение. Тэиль бегает глазами, а Донён с Юно прожигают Ёнхо скептичными взглядами. Тэн решает немного разбавить атмосферу.       – Я правда хочу измениться, – с улыбкой сообщает он. – Каждый ведь может изменится, да?       – Да! – моментально срывается у Ёнхо. – Парни, вы же помните, каким я был, когда пришёл в Сто двадцать семь?       Кажется, это оказывает нужный эффект: Тэиль задумчиво и медленно кивает, Донён озадаченно отводит взгляд, а по лицу Юно заметно, что он всерьёз размышляет над его словами. Это вгоняет Тэна в раздумья; неужели Джонни, когда пришёл сюда, был каким-то другим?       – Да уж... – выдыхает Юно. – Ты сильно изменился с того времени.       – Вот именно, – улыбается Ёнхо. – К тому же Тэн никому не помешает. Джисон вообще был вне себя от радости, когда узнал!       – Зато Сычён закатил скандал... – замечает Тэиль с досадой.       – Кажется, я услышал своё имя.       Сычён, который, оказывается, волшебным образом был неподалёку, останавливается рядом с парнями. Его появлению, вообще-то, никто не удивляется. Никто, кроме Тэна.       – Вы что, сговорились? – интересуется он, переводя всё в шутку. – Настолько не доверяете мне, что караулите?       – Вообще-то, не так-то просто поверить бывшему вра- О НЕТ, ТЕЛЕВИЗОР!       Он расталкивает всех на своём пути и лихорадочно бросается к телевизору. Обхватывает тонкую плазму дрожащими руками, стучит по пестрящему непонятными цветами экрану, пытаясь найти хоть какие-то отголоски жизни, но – телевизор безнадёжно заглох.       – Что ты с ним сделал? – чуть ли не слёзно обращается Сычён к Тэну. – Мой любимый телевизор!       – П-прости, – Тэн виновато кривится. – Я думал, он не работает. Наверное, туда попала вода...       – Н-да-а, – тянет Ёнхо, лучший из лучших программистов, кстати. – С техникой у тебя не лады, верно?..       Тэиль, между тем, суетливо метается к Сычёну, который, кажется, вот-вот взорвётся от переизбытка эмоций.       – Дыши, Сычён-и, главное – дыши, – тараторит он. – То, что нас не убивает, делает нас сильнее.       Абстрагируясь от всего происходящего идиотизма, Юно всё же собирает волю в кулак и, прочистив горло, говорит:       – Вообще-то, Сычён прав. Как мы можем доверять бывшему врагу, тем более тому, который работал на Куна?       Но Тэну не понятно его предъявление; он вопросительного изгибает бровь.       – А что такого в Куне?       Его слова заставляют Юно и Ёнхо напряжённо переглянуться. Донён ошарашенно округляет глаза, с непониманием глядя на парня.       – Ты сейчас серьёзно?       Тэн, вообще-то, не понимает, что сказал не так; но одно ясно точно: Кун, как-никак, их враг. И его теперь тоже – враг.       – Я понимаю, что вы считаете его ужасным, – произносит он. – Но Кун совершенно не плохой человек. Поверьте, я знаю, о чём говорю.       – Если он не плохой, – хмурится Юно, – то почему он выгнал тебя из Вэй Ви?       – В этом только моя вина, – объясняет тот. – Кун не тиран и не изверг. Да, он, может быть, злой, – он понижает голос, – но за гневом всегда скрывается боль.       Ёнхо опускает задумчивый взгляд в пол и бормочет:       – В этом есть смысл...       – В этом нет смысла, – строго протестует Юно. – Ничто не может оправдать деяний Куна.       – Ребята! Тэиль-хён! – неожиданно где-то у вдоха в зал появляется Чонло, радостно-нетерпеливо зовущий старших. – Эй! Вы Джисона не видели?       Он со всех ног бежит к ним, ярко улыбаясь, но. В один момент он замечает Тэна и сталкивается с ним глазами. Это заставляет его резко затормозить.       – О, Чонло-ши? – Тэиль тем временем отрывается от сломанного телевизора. – Я как раз тебя ждал.       Когда он поворачивает голову, то вместо приветственной улыбки встречает лишь холодный отстранённый взгляд, устремлённый на Тэна.       – Чонло-ши?..       Чонло знает, что Тэн теперь будет со Сто двадцать семь. Да, он знает, и уже почти успел смириться. После всех этих рассказов и убеждений Джисона о том, что Тэна больше не стоит бояться. Он отлично смирился с таким исходом событий.       Но он всё ещё не может забыть дуло пистолета, направленное прямо ему в глаза.       – Опять пришёл? – невозмутимо подмечает Ёнхо, видимо, не улавливая чужого страха и напряжения, написанных, однако, прямо на лице. – Сегодня же, вроде, выходной.       Сычён быстренько хлопает себя по щекам, шмыгает носом, поправляет волосы и, деловито задрав голову, направляется к Чонло.       – Пошли. Я тебя провожу к ним.       Но дойти он не успевает, потому что замирает от удивления. А удивление вызывает Тэн, который становится напротив Чонло прямо на колени. Напротив Чонло. Прямо. На. Колени. Он виновато опускает голову к самому полу. Младший ошарашенно отступает назад, не в силах хоть что-то произнести.       – Пожалуйста, прости меня, Чонло, – твёрдо, но с ноткой сожаления произносит Тэн. – Мне очень жаль за тот случай. Я знаю, мне нет прощения, но я всё же надеюсь, что ты меня простишь.       Тот растерянно пятится назад; вот и как реагировать на такие глубокие извинения? Тэн ради этого даже унизительно встал на колени! Тот самый Тэн, который его едва ли не убил. Теперь он искренне просит за это прощение, и Чонло просто теряется.       – Эээ...       – Такого больше не повторится, – прежним тоном продолжает старший. – Мне правда очень жаль, что так вышло. С тобой ведь всё в порядке?       – Ну... – недоумённо тянет тот. – Ну, да...       – Ты, вероятно, не в курсе, – говорит Тэн, – но, направив тогда на тебя дуло пистолета, я мог навредить тебе. Я слышал, что люди, мысленно распрощавшиеся с жизнью, после «спасения» морально ломаются в девяноста девяти случаев из ста.       И вот от этого ни сколечки не легче и не понятнее.       Чонло нервно сглатывает. Вообще-то, в недоумении не только он: Донён и Тэиль ошарашенно переглядываются, Сычён так вообще рот разинул. Один Юно, кажется, не удивлён. А Ёнхо прочищает горло и наклоняется к Тэну, хватая его за руку.       – Ты чё творишь? – вполголоса шипит он. – Встань!       – Пусти! – Тэн, однако, свою руку резко вырывает, возвращаясь в прежнюю позу, и хладнокровно бросает: – я исправляю свои ошибки.       Ёнхо вслух огорчённо цокает, но потом всё-таки понимает. Тэн извиняется потому, что таким образом действительно хочет исправить свою ошибку. Встаёт прямо на колени перед каким-то там Чонло. Нет, не каким-то там, а временным врачом Сто двадцать семь и одной из целей Вэй Ви, которой уже могло бы не быть. Ёнхо решает, что это, на самом деле, ну... похвально.       – Да я... – с трудом пытается выговорить Чонло. – Я не... Я п-прощаю...       Тэн бодро поднимает голову, бросая на него умоляющий взгляд.       – Правда?       Чонло нервно сглатывает и медленно-медленно кивает, мол, конечно, что же ещё, если не правда. На лице Тэна появляется улыбка, но младший не успевает толком её разглядеть, потому что Сычён возникает перед ним и ловким движением отворачивает за плечи в сторону двери.       – Я очень рад за вас, но тебе пора идти, – говорит он, кажется, не выдерживая больше подобной странной атмосферы.       Чонло чувствует, как старший постоянно подталкивает его в спину, пока они не выходят из зала. Даже в коридоре он ещё не окончательно приходит в себя; только после ненавязчивого комментария Сычёна это получается:       – Я думал, ты там злорадствовать будешь, а ты растерялся. Не похоже на тебя.       Это замечание Чонло пропускает мимо ушей и решает сосредоточиться на происходящем. Сычён ведёт его по коридору, вероятно, к Джисону. Да, только что произошло нечто странное, но раз уж оно произошло, то пусть всё будет так, как есть. Чонло, вообще-то, в это не особо верит, но что, если Тэн и правда изменится? Может же такое быть? Может же человек признать все свои ошибки и измениться?..       – Сычён-хён, – робко начинает он, когда они минуют поворот. – Разве человек может измениться?       – Каждый может измениться, но только в одном случае, – Сычён, к счастью, подходит к его вопросу с полной серьёзностью, – если он сам этого захочет.       Их шаги раздаются эхом по коридору. Спустя минуту молчания Чонло решается на ещё один вопрос:       – Но разве не говорят, что люди не меняются?..       – Меняются, – утверждает Сычён. – Я сам был свидетелем подобного.       Они минуют ещё один поворот, и Чонло даже кажется, что они идут целую вечность. Может, это просто из-за его бесконечных мыслей, целиком поглощающих голову. В один момент Сычён беспечно добавляет:       – Начало этой зимы преподносит сюрпризы. Я не узнаю уже двух человек.       – А кто второй? – удивляется Чонло.       – Тэн, – ухмыляется тот.       – А первый?       – Ты.       – Что? – только и успевает удивиться тот, как вдруг старший открывает дверь прямо перед его носом.       – Пришли, – деловито замечает он, кривая в сторону открытой двери, тем самым пропуская Чонло вперёд.       Младший, быстро смирившись с происходящим и пытаясь забыть о последней части разговора, проходит внутрь. Конечно же, помимо серого света из окон его встречает радостный голос Джисона:       – Чонло-хён!       Но Чонло это – что странно – не бесит. Окна в комнате большие, и он видит лишь силуэт Джисона, до этого мирно сидевшего на кресле, а потом резко подскачившего.       – Привет, – обыденно бросает Чонло, проходя вглубь комнаты. – Слушай-       – А стучать не учили? – слышится сбоку возмущённый голос Юты.       Чонло замирает на месте и поворачивает голову. Он видит Юту, сидящего на кресле напротив Джисона, а потом понимает. Это, вообще-то, не просто комната, а комната для допросов. Ну, для мягкой версии допросов. Тут стены светлые и длинные жалюзи, и, конечно, Джисон не мог здесь просто так сидеть; но Чонло, почему-то, не обратил на это внимания.       – Как всё продвигается? – спрашивает Сычён, скрещивая руки на груди.       – Да мы только начали, – протягивает Юта разочарованно. – Ничего не успел толком спросить.       Джисон делает незаметный шаг к Чонло и, слегка наклонившись, шепчет:       – Ты вовремя.       Чонло поворачивается к нему и встречает добрый, довольный взгляд и милую улыбку. Стоп. Милую? Обычную, самую обыкновенную улыбку.       – Ну, сейчас Чонло с ним о чём-то там поговорит и ты продолжишь, – Сычён тихо констатирует факт, адресованный Юте. Вот только Чонло его тоже слышит.       – Вообще-то, нет, – деловито замечает он, натягивая улыбку. – Я его забираю.       Юта и Сычён невинно улыбаются, в унисон переспрашивая:       – Что?       Джисон тоже переводит на старшего недоумённый взгляд.       – Что?       Выражение лица Чонло принимает загадочный вид. Он выглядит, как зачинщик тайного заговора.       – Сегодня первое декабря, – деловито поясняет он, смеряя Юту с Сычёном хитрым взглядом. – В этот день мы с парнями обычно ходим куда-нибудь вместе. Сегодня мы решили взять с собой Джисона.       – Серьёзно? – синхронно переспрашивают Юта и Сычён.       – Серьёзно? – также переспрашивает и Джисон.       – Да, – Чонло довольно улыбается и кивает. – Марк сказал, что Тэён дал добро.       – Подожди! – командует Юта и резко встаёт. – Мы так не договаривались!       – Вы не расстраивайтесь, – произносит Джисон приободрившимся голосом. – Я бы всё равно вам ничего не сказал на допросе.       – Нам пора! – Чонло, однако, реагирует быстро: тут же хватает Джисона за руку и тащит за собой. Уже через несколько секунд дверь за ними захлопывается.       Несколько секунд Юта пытается это осознать, тупо пялясь на закрытую дверь. Потом он, кажется, всё же принимает реальность таковой, какая есть. Всё-таки он свои действия с Тэёном не согласовывал, в отличие от Марка с Чонло. В общем-то, винить некого. Сычён это тоже понимает, поэтому раздражённо вздыхает.       – Знаешь что, Сычён-а? – задумчиво произносит Юта.       – Мм? – бурчит тот, заранее разочарованно.       – Чонло теперь с удовольствием приходит туда, куда раньше бы ни под каким предлогом не пошёл, – говорит старший. – Наверное, это и есть любовь.       Тусклые серые краски неба смешиваются с нежными голубыми кляксами. С утра на жёлтой траве виднеется серебряный иней. В морозном воздухе витают нотки зимы; осень, которая принесла Чонло так много нового, теперь навсегда ушла.       Он держит Джисона за руку вплоть до того, пока они не подходят к краю оврага. Впереди склон, по которому предстоит подняться; Чонло останавливается, чтобы перевести дух, и отпускает чужую руку.       – Парни сказали, что будут ждать нас в конце поля, – говорит он, поднимая глаза на мягкий, серо-голубой небосвод.       В волосы закрадывается холодный, но такой привычный ветер. Джисон зажмуривает глаза и вскидывает руки, словно подставляя себя его порыву, желая унестись куда-нибудь далеко-далеко.       – Неужели уже зима? – тихо спрашивает он сам себя. – Как же быстро пролетело время.       – А по-моему, – комментирует Чонло, – оно прошло супер-медленно.       Он делает шаг вперёд, крепко втаптывая ботинок в замёрзшую землю, и медленно поднимается наверх. Джисон следует за ним, то и дело скользя вниз – он поднимался по этому склону значительно реже Чонло.       Наверху по серебряному полю свободно гуляет ветер. Чонло вдыхает побольше этого воздуха – свежего, леденящего, пробирающегося в самую душу; иней с травы тает на ботинках. Наступившая зима чувствуется в каждом вдохе.       – В тот день, когда мы гуляли, ты сказал, что это был первый и последний раз, – неожиданно говорит Чонло, когда ветер утихает. – Но ты обломался. Чёрт, если бы мы тогда поспорили, я бы победил...       Джисон на него смотрит с какой-то мнимой радостью и ожиданием чего-то хорошего; улыбается и даже глаза, кажется, загораются. Но Чонло – это Чонло.       – Не обольщайся, – говорит он. – Считай, сегодня прощальная туса для тебя.       И бесцеремонно шагает вперёд. Поле серебрит, отражает голубое небо. Иней с травы опадает на ботинки. Впереди виднеется город; где-то там их ждут друзья Чонло. В какой-то момент Джисон выравнивается с ним и чётко спрашивает:       – Чонло-хён, тебе ещё не надоело?       – Ты о чём? – почти равнодушно интересуется тот.       – Мы оба постоянно говорим, что хотим покончить с этим, что скоро наши пути разойдутся, – объясняет Джисон, при этом слегка улыбаясь. – Но почему мы ещё здесь? Если бы мы хотели, мы ты уже давно ушли. Но мы нагло врём друг другу, находя всё новые и новые отговорки.       – Честно говоря, – комментирует Чонло, – я не совсем понимаю, о чём ты.       – Зато я отлично понимаю, что ты сейчас притворяешься.       Ветер снова дует, колышет засохшую серебристую траву. Белые ватные облака быстро бегут по небу, словно убегая от совсем чуть-чуть выглянувших лучей солнца. Солнце. Как давно его не было видно.       – Ну и к чему ты клонишь? – спрашивает Чонло, все ещё сохраняя невозмутимый тон.       – Давай на чистоту, хён, – настаивает Джисон. – Что тебя держит?       – Что меня держит? – тот неожиданно повышает голос, похоже, преодолев отметку «раздражение». – А тебя что держит?       Джисон незаметно ухмыляется и решает ответить прямо.       – Ты.       – Что?       – Ты мой первый друг, – на лице Джисона снова появляется улыбка. – И, наверное, последний.       – Я тебе вообще не друг! – возражает Чонло и активно жестикулирует руками (похоже, и правда разозлился). – Когда это мы успели друзьями стать?       – Тогда кто мы? – искренне удивляется Джисон, хотя и подмечает про себя, что где-то в глубине души всё же был готов к подобному.       – Я тебя использую, – говорит Чонло. – Я впервые почувствовал себя действительно нужным и незаменимым, когда стал временным врачом, и до сих пор чувствую себя так только рядом с тобой. Но это вовсе не значит, что ты для меня особенный или типа того. Мне просто нравится это чувство. Я делаю это ради себя.       Его голос звучит неискренне.       Ветер завывает, подгоняет белую вату облаков. Джисон думает о том, что не всё в этом мире так уж плохо, как многие любят думать. И не нужны ему никакие хорошие слова от Чонло; главное, чтобы он просто был рядом. Чтобы он просто был. Остальное неважно.       Даже если ему плевать на Джисона. Даже если он ему безразличен. Даже если он – просто условие, чтобы Чонло чувствовал себя хорошо. Пусть он самоутверждается за его счёт, пусть он использует его, как хочет, лишь бы только почувствовать себя нужным и значимым в чужих глазах. Джисон не против быть для него лишь средством, если так Чонло будет чувствовать себя лучше.       – Не чуди сегодня, – в какой-то момент произносил старший. – Сегодня я хочу повеселиться.       Они встречают Марка и остальных около обычного небольшого кинотеатра с яркой привлекательной вывеской. Сквозь витрины виднеются афишы кинокартин, премьеры которых, по видимости, состоятся в этом месяце. Над украшенной огоньками вывеской кинотеатра виднеется довольно большая – около двух метров в высоту –пластиковая фигура звезды. Выглядит дёшево и не к месту.       – Ну наконец-то пришли! – стонет Донхёк, после чего метает предупредительный взгляд на Джисона. – Он так и тебя приучит опаздывать...       – Я не опаздываю, – Чонло деловито запрокидывает голову. – Я просто соблюдаю этикет.       – По правилам этикета опаздывать надо на пять минут, – Ренджун тоже решает сумничать. – А ты обычно опаздываешь на все двадцать.       Джисон сдерживает приглушённый смех и исподтишка бросает на старшего насмешливый взгляд. Тот, в свою очередь, недовольно хмыкает.       – Точно, – как бы между делом подмечает Марк. – В тот раз, в октябре, мы так и не сходили в кино.       – Зато Куна встретили, – усмехается Донхёк.       Услышав знакомое имя, Джисон мгновенно оживляется. Солнце выглядывает из-за облаков, опадает на серый асфальт, медленно освобождая его от ночного заморозка. Верхушки зданий и голых деревьев окрашиваются в приятные персиковые цвета.       Марк отводит их внутрь, заявляя, что сам купит все семь билетов, а те, мол, пусть просто ждут. Время на часах показывает несколько минут третьего. Донхёк разглядывает разнообразные афиши, развешанные на красной стене, зачем-то комментируя их вслух. Ренджун не отстаёт от друга, уговаривая его потом как-нибудь всем вместе сходить на его любимых «Покорителей Андромеды». Джемин уставляется в телефон, и туда же не без интереса уставляется Джено.       – Ну давай сходим потом, ну пожалуйста!..       – Да сходим мы, сходи- О-па, а эта актриса ничё такая...       – Хён, кто твой биас в Stray Kids?       – Хм... Мне нравится вот этот, с рыжими волосами.       – А-а, Джисон, что ли?       Чонло абстрагируется от происходящего и разглядывает картину за окном. Люди внизу куда-то спешат наперегонки с машинами, не давая друг другу проехать или пройти. Сегодня природа обновляется, и на смену надоевшей серой и холодной осени приходит долгожданная зима. В окнах высоких домов напротив отражаются белые стремительно уплывающие облака.       – Даже солнце обрадовалось приходу зимы и решило выглянуть, – рядом неожиданно оказывается Джисон, с таким же умиротворённым выражением лица выглядывающий в окно.       – Угу, – безмятежно соглашается Чонло.       Он наконец может спокойно выдохнуть – сегодняшний день он обещал себе провести хорошо, с друзьями, не думая ни о чём таком, что могло бы испортить настроение. И он даже улыбается, метая свой спокойный, полный пассивной радости взгляд на Джисона.       – Остался всего месяц, – мягко продолжает тот, разглядывая нежно-голубое небо. – Скоро этот год закончится.       Когда в его глазах отблёскивает сияние светящихся на солнце крыш, Чонло словно ощущает всю тяжесть своего тела. Осознание момента «здесь и сейчас», так долго спавшее где-то на кромке сознания из-за постоянной занятости и загруженности, только теперь всплывает на поверхность. И всё это действительно происходит с ним. С Чонло, а не с кем-то другим. И всё это, конечно же, – в режиме реального времени.       – Что бы ты хотел успеть сделать до того, как этот год закончится? – невинно интересуется Джисон, провожая взглядом ватную дорожку от самолёта, оставшуюся на бледном голубом небе.       Ощущая все ароматы, вписывающиеся в эти красные стены кинотеатра, чувствуя лёгкий холодок на коже под тоненькой курткой, вызывающий мурашки, Чонло в полной мере осознаёт одну вещь. Джисон, стоящий перед ним, – он такой же живой и настоящий человек. Со своими мыслями, чувствами, надеждами и сожалениями. Он осознаёт это так глубоко, насколько никогда прежде не осознавал – у Джисона тоже имеется своя собственная жизнь и свой способ её проживать, и, возможно, где-то там, в его мире, нет места Чонло. И так, наверное, было с самого начала.       Джисон всегда был сам по себе: когда он попал к Сто двадцать семь, он и не собирался сдаваться. Его внутренний стержень просто не давал ему проявить слабость. Кто знает, может, если бы Чонло так и не появился в его мире – он бы не многое потерял. Джисон бы всё смог сам. Он бы выдержал и один. Разве он когда-нибудь жаловался на трудности, на суровые условия, на жизнь? Чонло не может вспомнить ни одного раза. Джисон отличается от него тягой к жизни, неутомимым желанием выжить, и, кажется, его совсем не смущает отсутствие «своих». Ведь он – чужой; сплошь и рядом – его враги, люди, которым на него плевать. Но он всё равно безмятежно улыбается, и даже ничего не говорит вслух, хотя Чонло и уверен, что внутри-то он всё абсолютно понимает, по-взрослому.       В окна заливает нежный персиковый свет и оставляет прямоугольные следы на красной стене. В солнечных лучах Джисон по-настоящему сияет; нет, это вовсе не эффект «тональника с эффектом сияния» или чего-то подобного. Он сияет сам, изнутри, потому что у него внутри – есть свет. Свой собственный и ни от кого не зависящий. И даже не важно, что его волосы тонкие и сухие, а под глазами – усталые синяки. Всё это меркнет на фоне сияния, которое, возможно, на самом деле видит только Чонло, да и то – только сейчас.       И совершенно очевидна одна вещь. Тот из них, кто всегда был сильнее – это Джисон.       Он не живёт такой же жизнью, как Чонло; его не ждёт добрая семья в богатом доме, у него нет большого количества друзей и он вовсе не умеет оказывать первую помощь при пневмотораксе. Он даже не имеет такого благородного положения, как временный личный врач Сто двадцать семь, но. В отличие от Чонло, он свободен.       А стремление к свободе, думает Чонло, гораздо лучше неумелого поиска себя и своей значимости. Джисон – он как созидающая сила; он сам по себе, но в то же время всегда готов оказать помощь Чонло, проявляет искреннюю заинтересованность в нём и не останавливается, даже если продолжает обжигаться раз за разом. Чонло не такой; он – разрушающая сила. Он обращается плохо с тем, кто этого не заслуживает, он реализует себя за счёт других. В поиске самоутверждения, бесконечной гордости и постоянных доказательств кому-то чего-то он пытался сделать лишь один глоток воздуха, глоток жизни. И этот глоток он сделал, когда встретился с Джисоном. Но после – снова упал на дно, и теперь выглядит настолько жалко и беззащитно, что даже не знает: а стоил ли этот глоток того?..       Чонло всего лишь испугался, что его отец в опасности. Испугался Вэй Ви, испугался Куна, испугался вероятности собственной смерти. Маячивший на горизонте шанс обеспечить себе безопасность, сохранить жизнь – сохранить, а не бороться за неё – всё это подтолкнуло к решению стать временным врачом Сто двадцать семь. А тут ещё и этот Джисон, благодаря которому, несомненно, Чонло почувствовал свою значимость. Почувствовал, что теперь-то его обязаны спасти; обязаны гарантировать ему спокойное существование и бесконечную белую полосу жизни.       Но Джисон гораздо сильнее Чонло, и теперь он это понимает.       Чонло – всего лишь капризный ребёнок, зависящий от других. Сам по себе он – ничего не стоит. Просто пустое место. И только рядом с кем-то другим – например, с Джисоном – он имеет значение. Это не Джисон – просто средство, просто дополнение, это – Чонло.       – Хён?       Джисон метает на Чонло взволнованный взгляд. Пожалуйста, только не этот взгляд. Почему именно Джисон? Почему всегда только именно ему есть дело до Чонло?..       – А?..       – Так что бы ты хотел сделать до нового года? – повторяет младший с улыбкой свой вопрос.       – А, ну... – Чонло растерянно мнётся. – Я не думал об этом... А ты?..       Джисон улыбается так, будто долго-долго ждал этого вопроса.       – Стать твоим другом.       Они пересекаются глазами. У Джисона взгляд тёплый, мягкий, искренний; в нём всё – лучи долгожданного солнца, тяга к жизни, тяга к свободе, и – что-то странное, непонятное и до ужаса необычное. Что-то, что заставляет его так сильно желать стать другом Чонло, что-то, почему он от него ни на шаг не отходит. И ведь всё это – добровольно; никто Джисона не заставлял так с Чонло обращаться, никто не просил – он сам этого хочет. Чонло даже не знает, заслуживает ли он такого вообще.       Любить себя непросто, а любить других ещё сложнее. Особенно, когда все против тебя. Но разве Джисону что-то может помешать?       Я – его спаситель? Очень смешно, никакой я не спаситель. Спаситель – это Джисон.       Он продолжает мило улыбаться, глядя на старшего так, как никогда прежде ещё не глядел. Чонло не выдерживает; к счастью, вовремя прибегает Марк с семью билетами в руках.       – Пацаны, – торжественно объявляет он, – премьера через двадцать минут! Давайте поторопимся.       – О! – тут же обрадованно восклицает Джено. – На «Зверя»?       Все остальные также в предвкушении замирают; Марк, однако, смеряет их неловким взглядом.       – Э... Как бы вам сказать...       – Ну и куда ты купил билеты? – уже ожидая наихудшего спрашивает Джемин.       Марк слегка виновато опускает голову, хотя и пытается сохранять улыбку, и с ноткой сожаления признаётся:       – «Сиротский Бруклин».       Пару секунд уходит на осознание, а потом:       – Какой Бруклин?.. – Джемин.       – Почему именно туда? – Ренджун.       – Но мы же договаривались! – Джено.       – Ты что, издеваешься? – Чонло.       – А мне нравится афиша, – Донхёк.       Он тут же приковывает к себе всё внимание. Стоит, показывая пальцем на афишу, и Марку мило улыбается. «Подлиза», – шипит Джемин.       – Простите, – вздыхает Марк. – До «Зверя» нам ещё пять часов ждать, а этот фильм уже через двадцать минут. – И чуть тише добавляет: – да и эта кассирша была слишком настырной...       – А о чём там? – интересуется только один-единственный Джисон.       Марк сначала задумывается, а потом бормочет:       – Что-то про сироту, которого спас преступник и который расследует убийство...       – Скукота, – расстроенно заключает Ренджун.       – А мне нравится.       – Что? – переспрашивает Марк с надеждой и одновременно неверием в глазах.       Джисон одаривает его всё такой же благодушной улыбкой и объясняет:       – Мне кажется, сюжет интересный.       – Да ну-у-у, – тянет Ренджун, оборачиваясь на афишу и смеряя её безинициативным взглядом. – По-моему, скучный.       – Ну да, – Чонло саркастично закатывает глаза. – «Покорители Андромеды» куда интереснее.       Джисон сдерживает смех, а Ренджун с настороженным прищуром смотрит на обоих:       – Не трожьте святое.       Марк, как это для него характерно, громко хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание.       – Вот что! – собранно объявляет он. – Мы сходим и посмотрим!       Он бодро и энергично шагает вперёд, готовый встретиться со своей судьбой с глазу на глаз. Донхёк, конечно же, с неменьшим энтузиазмом следует за ним; остальные, преодолевая разочарование и неохоту, плетутся сзади. Джисон, также без возражений поддержавший идею Марка, неожиданно берёт Чонло за руку (тот даже вздрагивает) и приободряюще улыбается.       – Пойдём, – говорит он. – Разве не ты хотел сегодня повеселиться?       Он улыбается – и Чонло улыбается. Голос младшего звучит так, словно он никакой и не младший здесь. Ступает вперёд, тяня Чонло за собой за руку; тот подстраивается под его шаг, подстраивается под настроение, подстраивается под всё. И думает: вот и проявилась его рабская натура.

***

      Когда они выходят из кинозала, за высокими окнами уже виднеется вечернее тёмно-синее небо. Яркий жёлтый свет от причудливых люстр падает на красные стены, увешанные афишами. Напротив одной из них – той, что с «Сиротским Бруклином» – останавливается Ренджун, смеряя угнетённым взглядом, и тихо спрашивает в пустоту:       – И что это было?       Марк останавливается рядом с ним, тем не менее, мило улыбаясь, и уже хочет что-то сказать, как вдруг ощущает непреодолимое желание чихнуть. Что, собственно, он и делает; Ренджун не успевает прикрыться.       – Марк, блин!...       – Прости, – сожалеюще протягивает тот, жалобно щуря глаза.       Он, однако, не успевает и глазом моргнуть – Джено тут же протягивает перед его носом бумажную салфетку и с совершенно невинной улыбкой произносит:       – Вот, держи.       – О, спасибо-       – Лучше это! – неожиданно перекрикивает Джемин и настойчиво суёт носовой платок (между прочим, качественнее какой-то там салфетки).       – Хах, – Марк берёт платок, – спасибо.       Донхёк же, видя всё это, не выдерживает. Правда, под рукой ничего особо нет, а в голову не приходит ничего лучше, чем...       Он снимает с себя рубашку, нелепо комкая её в тряпку, и с совершенно невозмутимым – даже гордым – выражением лица протягивает её Марку.       – Вот.       Тот нервно метает взгляд с Донхёка на рубашку, с рубашки на Донхёка и, не представляя даже, как на такое реагировать, напряжённо прочищает горло.       – О... – пытается произнести и неуверенно корчит подобие улыбки. – Спасибо...?       Руку протягивает ещё не увереннее, чувствуя на себе молчаливые и не менее удивлённые взгляды друзей. Донхёк продолжает как ни в чём не бывало мило улыбаться и выглядит довольно гордым, когда Марк всё же преодолевает себя и берёт его рубашку.       – Да не за что!       Где-то там, позади них, стоит Джисон. Он пропускает самое интересное за бессмысленным рассмотрением афиши только что закончившегося фильма. Серые и бежевые тона, дождь, туман, одинокий человек, осень... Всё это так прочно ассоциируется у него с ним.       Человек, который как осень. Он медленно умирает, сбрасывая с себя грехи, как пожелтевшие листья с сухих веток, и смывает боль в дождевой воде. Прозрачен и понятен, как блестящий серебряный асфальт, но также скрытен и загадочен, как глубина тумана. Именно такой он. Его брат.       – О чём задумался? – Чонло неожиданно оказывается рядом с ним, самым последним выходя из кинозала. Однако афиша фильма – не совсем то, что он ожидал увидеть в таком задумчивом и глубоком взгляде младшего.       – Да так... – вполголоса бросает тот, даже не вдаваясь в суть вопроса.       – Понравился фильм хоть? – ненароком интересуется Чонло, пробегая взглядом по списку каста на плакате б       – Да, – со сдержанным довольством в голосе тянет Джисон. – Мне даже кажется, что я посмотрел на его жизнь с другой стороны.       – На жизнь кого? – опасливо уточняет старший, изгибая бровь.       – Моего брата.       Чонло непонимающе вскидывает брови. Твой брат тоже детектив с синдромом Туррета, расследующий убийство своего босса? Тем не менее, спрашивать что-либо вслух Чонло не собирается – он знает, что от некоторых вопросов ситуация может стать только хуже. Свет от люстр отражается в глазах Джисона, с мнимым интересом всматривающихся в афишу. Однако он словно стмотрит не на сам постер, а куда-то сквозь него. Будто за этой картинкой скрывается нечто гораздо больше, совершенно не связанное ни с фильмом, ни с кинотеатром, ни с чем-либо вообще из находящегося здесь, но связанное с самим Джисоном. Что-то, что вырывает его из реальности и погружает в воспоминания. Воспоминания эти, возможно, не так уж хороши и приятны, но Джисон продолжает удерживать на лице улыбку. Она, как вот-вот погасающий огонёк разожённого и без того с большим трудом костра, заставляет язык Чонло повернуться вопреки его разуму и здравому рассудку:       – Что-то не так?       Ну вот, теперь выглядит так, будто я о нём беспокоюсь.       – Я просто подумал кое о чём... – бормочет Джисон, когда уголки его губ наконец опускаются вместе с глазами.       С другой стороны, если бы я не беспокоился о нём, то я бы и не беспокоился о том, что он подумает обо мне...       – О чём? – спрашивает Чонло.       – Это правда, – задумчиво начинает Джисон, – что каждому важно знать, что он кому-то нужен?       Его голос звучит так, будто он правда заинтересован именно в ответе Чонло. И ему хочется услышать именно его мнение, а не кого-то другого.       Вот только ответить Чонло нечего. Он мог бы просто сказать «да», но разве это не лицемерно? «Каждому нужно знать, что он кому-то нужен». Значит, и Чонло тоже, и Джисону тоже. Но всё, что Чонло когда-либо говорил младшему, это сухое «ты мне не нужен».       – Слушай, хватит уже всякий бред спрашивать, – он неожиданно ворчит, нарочно отводя глаза от Джисона.       К счастью или к несчастью, взгляд падает прямо на Донхёка. То, что его рубашку Марк зажимает в руках, его вовсе не напрягает. В эту секунду Чонло в глаза бросается лишь одно; ухватившись за шанс сменить тему, он тут же бросается к Донхёку с недовольным воплем:       – Зачем ты снял рубашку, дебил? Ты сейчас замёрзнешь!       Донхёк от неожиданности передёргивается; Чонло трясёт его за плечи и включает на всю катушку ту артистичность, что у него только есть.       – Да ладно, мне не холодно, – фальшиво отмахивается Хёк. – К тому же, это ради Марка...       Не успевает он только осознать, что вообще только что сказал, как вдруг кто-то позади накидывает на него толстую шерстяную кофту. Он недоумённо оборачивается и сталкивается глазами с улыбающимся Джисоном.       – Бери мою кофту; она очень тёплая, а мне уже жарко, – сообщает он, и звучит это так, будто они давние друзья, для которых подобное – совершенно обычное дело.       Это выглядит так мило, что Чонло бесит. Вообще-то, он не знает, что конкретно его бесит; тем не менее, смеряет обоих брезгливым взглядом и демонстративно оборачивается на Марка, громко предлагая:       – Пошли уже на улицу! – и язвительно добавляет: – а то тут капец, как душно.       Высокие красные стены и золотистый свет люстр кинотеатра остаются позади. Когда парни выходят на улицу, их лица тут же обдувает морозный зимний ветер. Небо тёмно-синее, и звёзд на нём не видно; разве что слабая растущая луна где-то на востоке.       Их дорогу в никуда сопровождают свет в окнах одиноких домов и высокие чёрные деревья. Вечер первого декабря выдаётся довольно холодным, и кажется, будто вот-вот с нависших синих облаков посыпятся белые хлопья и укроют собой надоевший серый асфальт, а вместе с ним и всё остальные – весь серый город. Но в Сеуле снег первого декабря выпадает редко.       По тёмным улицам ходят люди; кто-то просто гуляет, кто-то куда-то торопится, но, в целом, кажется, у каждого есть цель. Пункт отбытия и пункт прибытия. Под часто встречающимися белыми лучами фонарей и неоновыми вывесками магазинов можно разглядеть лицо каждого торопящегося куда-то человека. В какой-то момент Джисон ловит себя на всех этих мыслях, подмечая только, что он не может понять этих чувств на их лицах. Идти туда, куда тебе надо, туда, куда ты хочешь, туда, где тебя ждут... Такое сложно даже представить. Гораздо легче понять, что творится в голове у бродячего бездомного кота, живущего самого по себе, нежели человека, спешащего из одного дома в другой и наверняка самого не понимающего, зачем он это вообще делает.       Бесцельно побродив немного по округе, так и не отойдя от кинотеатра далеко, Марк вылавливает где-то на тротуаре взглядом две скамейки, приставленные друг к другу спинками, и садится на одну из них.       Он вдыхает холодный воздух и выдыхает его тёплым паром. Рядом с ним уже сидит Донхёк, и Марк знал, что так будет. Куда он не пойдёт – остальные пойдут за ним. С другой стороны от него садится Чонло, почему-то устало вздыхая, а на скамейке позади занимают места Джено, Джемин и Ренджун. Всё это происходит молча и без каких-либо возражений, будто Марк здесь – негласный лидер.       Джисон уже не теряется и смело садится рядом с Чонло, на самый край скамейки. Голову задирает к небу в надежде высмотреть там хоть одну звезду, но – на тёмно-синем полотне совсем ничего. Тогда он опускает взгляд в ноги, как вдруг слышит где-то за спиной голос Джено:       – Давайте, что ли, в правда или действие сыграем?       Все каким-то невнятным голосом протягивают неожиданно воодушевлённое «да». Бывшая меланхоличная атмосфера вмиг безвозвратно расстворяется в холодных вечерних сумерках. Фонари отсвечивают ярким белым цветом, льющимся прямо в глаза, на прохожих, заставляя людей отбрасывать длинные чёрные тени.       – Хорошо, с кого начнём? – интересуется Марк.       – Вот с тебя и начнём! – мигом прилетает ответ от Джено. – Пойдём по старшинству. Итак, Марк-хён, правда или действие?       На пару секунд Марк задумывается, обводя взглядом слепящий силуэт фонаря, а потом уверенно выдаёт:       – Действие.       – Отлично! – Джено хлопает в ладоши, будто только этого он и ожидал. – Сгоняй-ка в магаз и купи нам всем колу.       – Чего?! – Марк от недоумения даже со скамьи подпрыгивает, смеряя тихо хохочущего Джено презрительным и в то же время удивлённым взглядом. – Да тут же до ближайшего магазина ещё минут десять идти!       – Не гони, – расслабленно бросает Джено. – У тебя ноги быстрые, тебе пяти минут и туда и обратно хватит.       – Я с тобой! – Донхёк неожиданно хватает Марка за рукав.       – По правилам он пойдёт один, – тут же возражает Джено, руководитель всея происходящего произвола.       Донхёк обиженно цокает, а Марк неуверенно шарит по карманам.       – Думаю, мне денег не хватит...       – Возьми мои!       Донхёк тут же обрадованно (вероятно, от того, что смог хоть чем-то оказать пользу старшему) протягивает ему свою карту. Марк берёт её неуверенно, все ещё отдалённо надеясь, что Джено сжалится и поменяет действие. Тэён помилуй, ну не принято в их компании самим менять действие на правду и наоборот, и уж тем более – отказываться от выполнения. Ничего не поделаешь; Марк набирает в грудь побольше воздуха, и, мысленно обещая себе отомстить Джено, когда сам станет водой, ступает вперёд, вдоль по освещённой фонарями синеве.       Когда он уже удаляется на приличное расстояние, Донхёк разрешает себе разозлённо тонуть ногой и заворчать на Джено:       – Это слишком жестоко!       Джено хитро ухмыляется, только больше ввергая старшего в негодование, и невинно спрашивает:       – Правда или действие, хён?       Донхёк буквально краснеет от злости и чуть ли не кричит:       – А вот и действие!       Джено щёлкает пальцами – опять же, злоумышленно; будто только этого он и ждал – и с улыбкой проговаривает:       – Давай в армрестлинг.       Одна секунда – и они уже по одну сторону скамейки. Присев на асфальт, положив согнутые в локте руки на дощечки скамьи, прожигают друг друга нереально враждебным и, к тому же, пристальным взглядом. Джисон мысленно добавляет это в копилку всех тех поступков, очевидно привычных для этих парней, но незнакомых ему от слова совсем.       – Дже-но! Дже-но! – подбадривающе кричит Джемин, вскидывая в воздух кулаки.       – Дон-хёк! Дон-хёк! – как бы ответочкой восклицает Чонло, хотя в его голосе не чувствуется никакого азарта и уж тем более искренности.       Джисон воздерживается от роли болельщика. Тем временем, Ренджун уже оказывается рядом с Джено и Донхёком, выступая судьёй. Он сжимает и без того сжавшиеся ладони друзей и торжественно отпускает, громко вскрикивая:       – Начали!       В следующую же секунду победа начинает безнадёжно клониться в сторону Джено. И как бы сильно Донхёк не старался, мышцы Джено оказываются заметно сильнее, как и та мысль, которая давит на него и умоляет ни за что не проиграть.       – Давай, Донхёк! – неожиданно спохватывается Чонло, но поздно; рука Хёка краснеет и едва удерживается не то что под прямым, а даже под острым углом.       А в конце концов она и вовсе опускается на скамью, соприкасаясь с холодной дощечкой. Донхёк наконец выдыхает, но не с облегчением, а с досадой. Джемин радостно (радостнее чем сам Джено) громко вопит:       – Да-а-а! Джено!       – Джено победил! – также не без улыбки заключает Ренджун.       Джено, общепризнанный победитель, горделиво шипит: «есть!», и точно он ни секунды не сомневался, что выиграет. Чонло недовольно хмыкает, потому что его ожидания, пусть и поддельные, не оправдались. Донхёк с жалостью гладит свою побледневшую руку, тем не менее, не унывая, и бросает на Джено холодный взгляд.       – Ну победил и победил. Знаешь, как говорят? – он понижает голос. – Победив, наточи нож.       – И кто же так говорит? – скептично интересуется Джено.       Донхёк деловито запрокидывает голову.       – Марк-хён.       – Опять за своё... – неожиданно утомительно бормочет Ренджун. – Сколько можно подлизываться к Марку?       – Я к нему не подлизываюсь! – возражает тот. – Вы же знаете. Я его лучший друг.       Джемин громко усмехается:       – Когда это он такое говорил?       – Ты один так считаешь? – вдобавок посмеивается Джено.       – Ну... – Хёк слегка неуверенно бегает глазами. – В любом случае, я хочу быть его лучшим другом.       Джисон совсем ничего не понимает – почему это все так говорят о Марке, будто о каком-то супер-крутом популярном парне? – как вдруг Чонло заявляет общеизвестную истину:       – Все хотят быть лучшими друзьями Марка?       Его слова не сопровождаются никакими возражениями, поэтому Джисон не выдерживает и наконец спрашивает:       – Почему?       – Ну, потому что он классный! – тут же прилетает необычно выразительный ответ Джемина. – Он очень умный и крутой.       Все согласно кивают головами, и Джисон интересуется:       – Даже круче Чонло?       На секунду воцаряется тишина, которую нарушает самодовольный голос самого Чонло:       – Нет, конечно.       – Да все круче Чонло! – Джемин прыскает смехом.       Его настрой мгновенно подхватывают и остальные: Джено прикрывает улыбку рукой, а Ренджун без капли скромности издаёт громкий язвительный хохот. Видя нарастающее раздражение в глазах Чонло, Джисон решает разбавить атмосферу и пока не поздно предлагает:       – Давайте дальше.       Чонло только недовольно хмыкает. Мимо в белом свете фонарей проходят люди, шаркая кедами или отстукивая каблуками. Кажется, вечерняя улица становится более шумной, а воздух заполняется отдалённым людским гулом.       – Хорошо, – Джено оборачивается на Ренджуна, стоящего на коленях и перевешивающегося через спинки скамеек. – Правда или действие, Ренджун?       – Правда, – уверенно и без раздумий отвечает тот.       Джено задумывается на некоторое время, обводя взглядом тёмное небо, и, наконец, задаёт свой насущный вопрос:       – Если бы был пожар, то кого бы ты спас: меня или Джемина?       Ренджун насмешливо отмахивается рукой, будто и не воспринимая данный вопрос всерьёз.       – Конечно же тебя.       – Ах, ты...! – шипит Джемин, после чего безобидно смеётся.       – Оу, – артистично ухмыляется Джено. – Я польщён.       – Ну-ну, конечно, – тем временем с сильно выраженным сарказмом кивает Чонло. – А если бы это Джемин спросил, ты бы его выбрал.       – Неправда! – возмущается Ренджун. – Я бы в любом случае выбрал Джено.       И Джисон, как всегда, вовремя вставляет своё любимое чтобы-не-успели-поссориться:       – Давайте дальше!       Джено пожимает плечами.       – Ладно, – говорит он. – Джемин, значит, следующий, – и с азартом проворачивается к последнему. – Правда или действие?       – Правда! – сходу бросает тот и натягивает улыбку.       – Правда, значит...       Джено озадаченно поднимает глаза на тёмное небо. Джемин предвкушённо распахивает глаза, когда понимает, что Джено, похоже, что-то резко пришло в голову. И старший вдруг так хитро улыбается, словно придумал что невероятно злорадское, и с прищуром спрашивает:       – Хёнджин или Феликс?       – А... – Джемин от удивления даже открывает рот.       Такого предательства от друга он не ожидал. Ещё и Ренджун тихо посмеивается. В итоге Джемин бросает на Джено какой-то странный – телепатический – взгляд и как-то заговорщически произносит:       – Давай я шёпотом скажу.       Старший только и успевает, что вопросительно изогнуть бровь – Джемин резко наклоняется близко к нему и начинает что-то шептать на ухо. С каждой секундой лицо Джено меняется: хитрая улыбка медленно слезает, превращаясь постепенно в натянуто-нервную. Когда Джемин отстраняется, тот как-то наигранно произносит:       – Хорошо-хорошо, Джемин, я понял твой ответ, – и нервно хихикает.       Первым на происходящее реагирует Чонло; его глаза загораются возмущением и он как начнёт:       – Это что ещё за наглость! Что он тебе там прошептал? Он угрожает? Или это сговор?! Это вообще не по правилам! Так нельз-       – Чонло! – прерывает его Джено, намеренно поднимая голос и растягивая слова. – Твоя очередь, друг мой. О, и Джисон! Давайте я вам вместе задам.       – Не убегай от ответа! – злится Чонло.       – Вместе?.. – переспрашивает Джисон.       – Правда или действие, парни? – спрашивает Джено с улыбкой. – Сразу говорю: если выберете правду, то будет скучно.       Чонло прочищает горло и деловито начинает:       – Мне, конечно же, правд-       – Мы выбираем действие! – громко и азартно выкрикивает Джисон.       После чего он мгновенно ловит на себе раздражённый, однако быстро смирившийся взгляд Чонло.       – Ура, не подвели! – чуть ли не кричит Джено от радости. – Я такое придумал! Короче, помните ту звезду над кинотеатром?       – Мне это уже не нравится, – комментирует Чонло.       – Ваша задача: забраться на неё и сделать фото, – как ни в чём не бывало заключает Джено.       – Ч-чего?! – вопит Чонло.       – Давайте-давайте, пошли! – Джено с энтузиазмом вскакивает на ноги и рукой подзывает встать и остальных.       – О-о-о, капец, классно ты придумал, – тянет с интересом Джемин, поднимаясь со скамьи. – Надо было мне тоже действие выбрать...       – Фото-доказательство, как я понимаю, мы припасём себе? – скорее утверждает, нежели спрашивает, Донхёк, и Джено улыбается так заговорщически, мол, «ну ты же и сам знаешь ответ».       – Завидую вам, ребята! – смеётся Ренджун, который, конечно же, издевается, и смеряет младших насмешливым взглядом.       Чонло обиженно цокает; он знает, что противостоять бесполезно. Между тем, Джисон наоборот воспринимает задание с азартом и энтузиазмом, и на Чонло смотрит с нескрываемой широкой улыбкой, которая того просто не может не бесить. Чего в этом такого крутого? Забраться на какую-то хрень над кинотеатром в людном месте и сделать тупое фото буквально с риском для жизни?.. Чонло понимает: все его друзья какие-то ненормальные.       Когда вся компания приходит к кинотеатру, Чонло эта идея кажется ещё более худшей, чем прежде. До сих пор он не замечал, на какой высоте расположена эта дурацкая звезда, а теперь отчётливо видит, что от неё до земли метра три с половиной, не меньше. И, конечно, забираться туда нельзя – по крайней мере, никто этого не делает. Нигде не написано этого, никаких запрещающих знаков не стоит, но Чонло-то чувствует, что делать так нельзя. Если и делать – то не попадаться никому на глаза. А, между прочим, вокруг кинотеатра всегда болтается много людей, и без свидетелей просто не обойтись. Слава Тэёну, уже темно и людей гораздо меньше, чем днём.       – Готовы? – спрашивает Джено, точно он ведущий какой-то комедийной программы, где издеваются над людьми.       – Нет! – тут же прилетает ответ от Чонло. – Как нам туда забраться-то? А если я умру?!       – Ты будешь покоиться с миром, – тихо отвечает ему Ренджун; бесить Чонло явно одно из его любимых занятий.       Тот, в свою очередь, даже не успевает ничего ответить – Джено за плечи подталкивает Чонло ближе к стене, подбадривающе выговаривая:       – Любой дурак может покоиться с миром, а ты – Чонло!       – Д-да как мне туда забраться-то?.. – Чонло уже скорее нервничает, нежели злится.       – Хён, – тихо зовёт откуда-то со стороны стены Джисон, – тут лестница есть.       – О, – тот тут же меняется в лице; невозмутимо прочищает горло и выпрямляет спину. – Вот как.       Джисон улыбается ему, и это, Господи, так мило. Настолько мило и приторно, так дружелюбно и открыто, что Чонло просто не может не отвести взгляд. Не хватало ещё видеть Джисона таким... Таким прямодушным и открытым. Это вызывает непонятное чувство в груди, и чувство это Чонло не нравится. Ему не нравится всё, что он не понимает.       Джисон забирается по лестнице первым; без жалоб и возмущений. Чонло поглубже вдыхает, стараясь мысленно унять нарастающую внутри злость на друзей, заменить её на что-то более положительное. Вот, как Джисон: хотя бы попробовать воспринять задание с энтузиазмом, хотя бы немного заинтересоваться. Пока он собирается с мыслями, Джисон уже оказывается наверху.       – Эй! – кричит Джено, и это заставляет Чонло вернуться в настоящий момент. – Ну как там?       – Свежо, – слышится в ответ голос Джисона. – И красиво!       Чонло тоже забирается по лестнице. В конце концов, не просто так же она здесь стоит? Она предназначена именно для того, чтобы залезть наверх. Оказаться на крыше холла кинотеатра. Может, не они одни такие сумасшедшие, кто забирается туда ради фотографии со звездой?       Когда Чонло наконец забирается наверх, в первую очередь взору открывается просторное тёмно-синее небо. Четыре метра – не такая уж высота, но небо в любом случае – с каждым метром может стать ближе. Джисон стоит к нему спиной, ухватившись руками за статую звезды, и смотрит вниз, на парней. Чонло подходит к звезде с другой стороны и тоже берётся за неё руками.       – Давайте, делайте фото! – громко настаивает Джено, который, кажется, вот-вот в голос засмеётся от происходящего.       А вот Чонло не смешно. Он неохотно достаёт из кармана телефон, демонстративно прожигая друзей недовольным взглядом. Внизу они кажутся такими маленькими.       – Сделайте селфи, – советует Джемин. – И чтобы мы тоже в кадр попали.       – Да пожалуйста, – бросает Чонло и широким шагом перебирается куда-то к центру звезды.       Джисон поступает также. Они встают на самый край крыши, которая ничем не ограждена. Джисон крепко ухватывается за выступы звезды; Чонло, в отличие от него, в обеих руках держит телефон и включает камеру, кажется, совсем не заботясь о том, где сейчас стоит и что одно лишнее движение может послужить причиной падения.       – Хён, – зовёт он, – возьмись за что-нибудь.       Чонло цокает. Но всё же хватается за выступ статуи. Свободной рукой он направляет камеру на себя.       – Джисон, давай ближе.       Джисон наклоняется поближе и видит на экране телефона себя и старшего. Из-за темноты их лица не так легко разглядеть. Зато когда Чонло слегка наклоняет телефон там, внизу, отчётливо видно оставшихся парней. Это благодаря ослепительному фонарю кинотеатра. Донхёк первым ориентируется и складывает из пальцем знак «V». Ренджун следует его примеру и показывает «класс». А Джемин и Джено и вовсе складывают из рук большое сердечко. С такого ракурса они все выглядят маленькими-маленькими человечками.       Чонло замечает, что Джисон тоже улыбается. Выглядит так мило и неподдельно. Теперь не улыбается только Чонло, и это, вообще-то, портит фотографию, думает он. Поэтому тоже натягивает улыбку. Даётся она ему, почему-то, без особого труда.       Он наконец тыкает на кнопку и делает фото. Тёмное, вечернее, странное фото; где он, хозяин телефона, стоит на выступе здания кинотеатра вместе с Джисоном, а там, внизу – все остальные, почему-то весёлые до невозможности. Теперь это фото, каким бы странным оно ни было и каким бы загадочным не показалось кому-то несведущему, всегда будет напоминать этот день. Эту дурацкую игру в Правда или действие, это необычные задание, данное ему с Джисоном на пару, этот момент. Маленький отпечаток дня в виде фотографии.       – Ну как получилось? – тут же интересуется Джисон.       Чонло протягивает ему телефон, и Джисон с удовлетворением разглядывает получившуюся фотографию. Потом произносит:       – Ты вышел очень милым.       Чонло хмыкает и резким движением убирает телефон обратно в карман. В лица неожиданно ударяет внезапный порыв ледяного ветра. Откуда-то снизу кричит Ренджун:       – Можете уже спускаться!       – Марк-хён!       Донхёк замечает приближающегося Марка и тут же несётся к нему. Ещё с ходу начинает тараторить о том, какое задание получили Чонло с Джисоном, о том, что они сделали фото (и с нескрываемым сожалением добавляет, что Марка на нём нет), спрашивает, во сколько обошлась кола и всё такое. Он не даёт Марку толком дойти до друзей – они неосознанно сворачивают куда-то в сторону парка, где, собственно, и сидели до этого. Джемин и Ренджун тоже направляются туда, будто это теперь негласное место их игры. Джено напоследок кричит Чонло и Джисону: «Догоняйте!», после чего и сам чуть ли не бегом отправляется в парк.       – А нас не подождать?.. – тихо бормочет Чонло себе под нос, глядя им вслед.       Они с Джисоном остаются вдвоём на крыше.       – Это всё влияние Марка, – то ли всерьёз, то ли в шутку замечает Джисон.       – Пожалуй, – со вздохом соглашается Чонло. – Не пойму: и как Марк может не замечать, что нравится Донхёку?..       Да уж, – думает Джисон. Тебе ли не знать, как не замечать, что кому-то нравишься?       – Ладно, – говорит Чонло, когда холодный ветер начинает дуть. – Давай спускаться.       – Подожди. Тут так красиво.       Джисон стоит у самого края крыши и разглядывает раскинувшийся город перед ними. В нём тёмно-синее небо сливается с однообразными чёрными многоэтажками. Свет в окнах домов почему-то отдаётся горьким чувством одиночества где-то в груди. Там, наверху, на зимнем вечернем небе, – пусто, даже звёзд не видно. Зато внизу, у подножия зданий, снуют туда и сюда люди, бросающие исподлобья безразличные взгляды в свете фонарей. Ветер не унимается и обдаёт холодом. Медленно крадётся конец первого дня декабря.       Джисон и не замечает, как Чонло встаёт рядом с ним. Он также смотрит на тёмный город, на чужие светлые окна, на анфиладу фонарей; смотрит своим усталым, измотанным взглядом. Он выдыхает, и его дыхание превращается в пар на морозном воздуха. Он ничего не говорит, и даже, кажется, улыбается; ищет, и вправду – только кажется. Он прикрывает глаза, и Джисон почему-то ощущает себя хорошо. По крайней мере, думает он, они с Чонло смотрят на одну и ту же картину, живут в одном и том же городе, существуют в одной и той же реальности.       – Люблю зимние вечера, – безмятежно произносит он, и его слова тут же превращаются в пар. – Дышится будто свободнее и легче.       Да, знаю, бред сказал.       – Возможно, и так, – кивает Чонло. – Вечером мир будто охладевает, и ты чувствуешь, будто можешь делать всё, что хочешь.       ...Или, всё-таки, не бред?       Лицо обдувает холодный ветер. Кое-где в окнах домов гаснет свет, а где-то – наоборот зажигается. Джисон чувствует, как все его мысли выветриваются из головы. И хорошие, и плохие; все. Он смотрит на детей, играющих в большой собакой где-то в свете далёкого фонаря. Недалеко от них закрывается магазин; уставший работник, весь увешанный сумками и пакетами, с выдохом облегчения закрывает дверь на ключ. На одной из скамеек вдоль дороги сидит какой-то мужчина, глядит на всё отстранённым глазами и пьёт. Рядом с ним валяются две пустые бутылки дешёвого алкоголя. А совсем недалеко от него – семейная пара; они ведут за руку маленькую весёлую девочку, должно быть, на ночной сеанс в кинотеатр. Джисон уже не может вспомнить, о чём он думал. Было ли в его мыслях что-то плохое, или там было исключительно хорошее? Голова пуста. Есть только настоящий момент – и ничего больше.       Чонло рядом. Его глаза безнадёжно метаются по синему небу в поисках звёзд. Их не видно, да и всё равно не увидеть – это же город, здесь воздух загрязнён. Джисон не знает, сколько времени проходит, но в какой-то момент Чонло негромко спрашивает:       – Помнишь, я сказал, что моё здоровье застраховано на большую сумму?       – Да, – произносит Джисон.       – Я соврал.       – Соврал?       – Да, – кивает старший. – На самом деле оно застраховано на огромную сумму.       Губы Джисона растягиваются в улыбке. Чонло продолжает:       – Нашим друзьям в жизни эту сумму не выплатить, поэтому ты должен помочь мне спуститься. Пошли.       Джисон тихо и безобидно усмехается. Чонло уже отворачивается и направляется в сторону лестницы, как вдруг младший с ноткой чего-то хитрого спрашивает:       – Без меня ты не спустишься?       – Нет, – невозмутимо отрезает Чонло. – Я высоты боюсь.       – Что?       Послышалось? Чонло только что признался, что боится высоты?       – Я сказал, высоты боюсь, – как ни в чём не бывало повторяет старший. – Давай уже, спускайся первый.       Не послышалось. Разве это не странно?.. Говорят, свои страхи нельзя рассказывать всем. Ведь страх – это слабость, а слабость могут использовать против тебя. Свои страхи можно рассказывать только людям, которым ты доверяешь. Чонло ли не знать об этом? Ведь он осторожный и внимательный как никто другой.       – Хён, в высоте нет ничего страшного, – дружелюбно произносит Джисон, проходя к лестнице. – Ты ведь боишься не высоты. А падения.       Он резко разворачивается назад себя и сталкивается глазами с Чонло. Ещё и руки скрещивает на груди, тем самым преграждая выход на лестницу и чётко давая понять, что просто так он старшего не пропустит.       – Джисон? – Чонло сначала недогоняет, а потом рассерженно хмурится.       – Ты же знаешь, что нельзя рассказывать о своих страхах кому попало. Только тем, кому доверяешь, – говорит Джисон, и, на самом деле, он сам не до конца понимает, что и зачем делает. – Страхи нужно преодолевать. Правильно? Поэтому ты должен спуститься сам, чтобы преодолеть свой страх высоты.       Чонло ещё несколько секунд прожигает его своими разозлёнными глазами, и что у него сейчас на уме – Кун его знает. Может, и вправду спустится первым, гордо демонстрируя своё бесстрашие. Поборет страх, как это обычно бывает в мотивирующих фильмах, где человеку, боящемуся, например, летать, говорят: «лети», и он летит. Азарт, желание показать Джисону крутую сторону себя, как он это обычно и делает, даже какое-то абстрактное желание признания загорается в его глазах и доходит до предела. Джисон уже готовится уступить этот несчастный проход на лестницу, но. Чонло просто безмятежно вздыхает, отводя взгляд куда-то в сторону. Ветер слегка унимается.       – А кто сказал, что я хочу его преодолевать?.. – произносит он тихо, размеренно, без каких-либо лишних мыслей. – И кто сказал, что ты – это кто попало?..       Пауза была недолгой, и вот порыв ветра ударяет с новой силой. Несмотря на это, Джисон замечает, что вокруг словно становится непривычно тихо. Дети не смеются где-то вдалеке, машины не гудят, ничьи шаги не раздаются эхом вдоль улиц. Он слышит только слабое дыхание Чонло, видит его усталые глаза, отражающие вечерние городские огни, видит его всего на фоне этой дурацкой статуи звезды. Почему-то он не чувствует в нём ничего чужого. Пусть он и знает Чонло не долго, и пусть даже мало что знает о его жизни. В нём нет ничего чужого, незнакомого, враждебного. Может, сам Чонло так не считает, может, Джисон всё ещё просто временный человек в его жизни. Но Чонло для Джисона уже давно стал кем-то большим, нежели просто врачом Сто двадцать семь. Он важнее, чем человек, который его спас, и значительнее, чем тот, кто проведывает его каждый день. Даже определение «друг» не подошло бы, пусть Чонло и запрещает его так называть. Джисон наконец решается, хоть и не уверенно, спросить:       – Что это значит?       – «Что это значит»? – слегка усмехается Чонло в ответ, всё ещё не поворачивая головы. – Это значит, что я поборю свой страх. Обязательно поборю, но не сегодня. Когда-нибудь, когда придёт время, и я смогу спокойно-       – Нет-нет! – мотает головой Джисон. – Вторая часть.       – Ах, вторая... – тот снова неопределённо вздыхает. – Ну, я имею в виду, что ты – не кто попало для меня.       – Тогда кто? – у Джисона искорки в глазах неожиданно загораются, но он всё ещё говорит довольно сдержанно.       – Кто? – озадаченно повторяет Чонло. Он по-прежнему выглядит устало. – Не знаю. Ты просто Джисон.       В какой-то момент в воздухе появляются совсем маленькие-маленькие белые крошки. Это происходит незаметно, поэтому никто из них двоих не обращает внимания. Повисшее наверху небо смешивает в себе синие и чёрные краски с редкими белыми точками. Джисон понимает, что не может оставить это всё так.       – Скажи, хён, – начинает он. – Ты ведь не только ради своего спасения остался со Сто двадцать семь? Есть же что-то ещё, да, хён?       – О чём ты?       – Ты не ушёл, когда у тебя был шанс, – Джисон сам удивляется, насколько он настойчив. – Это только из-за того, что ты боишься Вэй Ви?       Чонло опускает взгляд. Белые крошки в воздухе с каждой минутой увеличиваются в размерах и сокращают расстояние между друг другом. Обычно когда идёт дождь, говорят, что это небо плачет. Тогда что означает снег?       – Ну, ладно, – неожиданно выдыхает Чонло, и его голос звучит так, будто он признаётся в чём-то совершенно сокровенном. – Может, я это не только ради себя делаю.       Продолжения не следует. Джисону хватит и этого. Он улыбается, искренне улыбается, сам не зная чему. Небо переливается всеми оттенками тёмно-синего. Снег – это слёзы неба, которые замерзают. Именно. Снег. Снег!       – Хён! – Джисон повышает голос, с трепетом озираясь по сторонам. – Снег пошёл!       И до Чонло, кажется, только сейчас доходит, что и вправду – снег. Большие белые хлопья падают с неба на землю и тут же безвозвратно расстворяются. Это, на самом деле, большая редкость – снегопад в Сеуле первого декабря. Наверное, именно это делает сегодняшний день ещё удивительнее. Хотя, куда уж удивительнее, думает Джисон; чудо и так уже произошло. Сквозь хлопья падающего снега он разглядывает улыбку Чонло. Видит, как тот радостно поднимает голову к небу, а потом резко её опускает, так как снежинки попадают прямо в глаза. Из-за снега всё вокруг будто становится светлее.       Джисон смотрит на Чонло сквозь падающий снег. Сердце начинает биться быстрее, губы расплываются в улыбке, становится как-то парадоксально жарко, и даже морозный ветер не чувствуется в волосах. Он только прячет покрасневшие пальцы в карманы, когда сталкивается со старшим взглядом. И, честно говоря, он готов отдать всё за этот полный радости, уставший взгляд.

***

      Светло-серая стена полна тонких маленьких трещин. Чону успевает изучить их всех вдоль и поперёк, пока лежит в кровати. Он уже чувствует себя лучше, чем прежде, и вполне мог бы встать, но его ноги так не считают; стоит только подняться, как они тут же подкашиваются. Остаётся только лежать.       Он переворачивается на спину. Потолок. Такой же серый, как и стена. Очень увлекательно.       В гробовой тишине, помимо своего дыхания, Чону слышит только тиканье часов. Он уже успел привыкнуть к тишине за всё то время, что был у Вэй Ви, поэтому она ему не наскучивает. В какой-то момент он слышит глухие приближающиеся шаги в коридоре, и к этому – привыкать тоже не приходится. Чону быстро отворачивается обратно к стене и зачем-то прячется под одеяло.       Дверь открывается, и кто-то входит в комнату. По шагам Чону понимает, что это Тэён. Он проходит к окну и раздвигает шторы; в комнате становится несколько светлее. Чону замечает это даже сквозь одеяло. Тэён подходит ближе к нему и с характерным звуком ставит на стол возле кровати стакан с водой.       – Чону-я, – ненавязчиво зовёт он, – я принёс воды. Почему опять отворачиваешься?       Почему? Да потому что я даже не могу нормально посмотреть тебе в глаза. Никому из вас. Я настолько бесполезный, что даже сейчас только и могу, что прятаться под этим дурацким одеялом.       – Ладно, – вполголоса вздыхает Тэён. – Если не хочешь говорить, я не настаиваю.       Он – совсем нехотя – отворачивается и медленными шагом направляется к двери. Так, словно бы хочет, чтобы Чону его остановил. И Чону слишком хорошо его знает, чтобы это понять. Поэтому он делает над собой усилие и бормочет из-под одеяла:       – Мне стыдно.       Он даже не уверен, достаточно ли понятно это прозвучало. Тем не менее, Тэён останавливается; он понял.       – Почему? – спрашивает, выдержав недолгую, но такую нужную паузу.       – П-потому что, – голос Чону дрожит, хотя он и пытается заставить его звучать громче. – Я обещал не подводить вас. Я обещал Юно, что буду осторожней. Я дал столько обещаний, но в итоге всё испортил.       Никакого прогресса. Совершенно никакого прогресса! Я бесполезный!       Тэён снова выдерживает паузу, после чего его ненавязчивые шаги приближаются. Он останавливается в нескольких сантиметрах от кровати.       – Ты ничего не испортил, – произносит он. – Донён сказал, что это ты его спас. К тому же, – он понижает голос, – ты хорошо держался у Вэй Ви. Я думаю, что ты молодец.       Любой из вас на моём месте вёл бы себя точно также. Моё пребывание у Вэй Ви нам ничего не дало. Мы по-прежнему не знаем их месторасположения и всего остального. Хотя, может есть какие-то плюсы? Например, я знаю, благодоря чему можно не спать всю ночь – холод и боль. И я научился ещё многому другому, ха...       – Мы уже говорили с тобой об этом, – продолжает Тэён непонятным тоном; смесь строгости и мягкости. – Не принижай свою роль. Ты недооцениваешь свои способности.       Чону шумно выдыхает.       – Забудь, – хрипло и неубедительно. – Я хочу поспать.       – Хорошо, Чону, – тот не видит, но чувствует, что Тэён понимающе, как он это обычно делает, кивает.       Он разворачивается и направляется к двери, теперь уже без намерения остаться на подольше. Правда, перед самым выходом он всё-таки оглядывается напоследок на Чону.       – Не забудь попить воды, – говорит он уже более хладнокровным тоном. – И, если что-то будет нужно, зови.       Чону дожидается, пока со скрипом закроется дверь. Только теперь он может позволить себя вылезти из-под одеяла и снова встретиться с однотонной серой стеной. Солнечный свет из окна отбрасывает на неё жёлтый прямоугольник. Холодно.       Всё-таки, этой зиме быть. Вернее, это Чону быть этой зимой.       На него неожиданно накатывают давние воспоминания, которым уже, возможно, больше года. Он помнит, как сидел когда-то с Тэёном в одной из таких же безликих серых комнат их другого, основного, штаба. Тогда была зима; солнце так же отбрасывало жёлтые прямоугольники на стены, опускалось с потолка до самого пола. Чону помнит, как рассматривал чистое голубое небо, гулял по нему взглядом, а белый яркий снег на земле слепил глаза. Он тогда ничего не мог себе представить из настоящего; ни огромной вычислительной работы и выматывающих тренировок, ни преследований и сталкерства, ни бесконечных миссий, сверкающего отовсюду оружия, денежных сейфов и обозрения обратной стороны жизни. И уж точно он не мог себе представить, что где-то в мире существуют некие Вэй Ви, заложником которых ему предстоит стать.       – Ты можешь уйти и жить сам по себе, понимаешь? – говорил тогда Тэён. – Мы тебя не держим.       Далёкий самолёт в глубоком небе стремился куда-то прочь из Сеула, оставляя за собой белоснежный след. Чону разглядывал бродящие по сияющим крышам солнечные лучи и, кажется, только в полуха слушал Тэёна. А последний всё говорил и говорил одно и то же:       – Последний выбор за тобой. Хочешь – уходи.       Говорил, а потом добавлял:       – Но помни: как только ты переступить через порог, ты будешь сам за себя. – И его глаза сияли на зимнем солнце ничуть не хуже снежных сугробов и блестящих крыш. – А пока ты член Сто двадцать семь, ты часть нашей группы, нашего клана, нашей семьи.       Чону, на самом деле, слушал его внимательно; так внимательно, как слушают только дети своих родителей и учителей, или как дотошно слушают заложники предназначенные им инструкции по выживанию. Тэён указывал пальцем на дверь и продолжал:       – Там ты будешь жить для себя, но здесь ты будешь жить для нас, ради нас и с нами.       Зимнее небо окрашивалось глубоким и чистым голубым цветом, прямо как сейчас. Солнце спадало на серые стены отражениями оконных стёкол, в точности как сейчас. Чону не был один тогда – никогда не был один – и прямо сейчас он тоже не одинок. Меняются места, меняется время, сменяют друг друга времена года; но люди не меняются. Они остаются, лишь больше раскрывая свою внутреннюю суть.       Чону всегда будет выбирать Сто двадцать семь.