my first and last

      С неба сутками напролёт сыпится белый пушистый снег, окутывая землю в бархатный сияющий на солнце пуховик. Холодная промозглая осень остаётся где-то в прошлом; откликается в мыслях неясным отпечатком перемен, дождливого серого октября, с которого всё это и началось. Теперь его след только и остаётся где-то внутри, а снаружи – снежный декабрь, последний месяц уходящего года, последний шанс закончить всё начатое и навсегда распрощаться с прошлой жизнью.       Хотя, такая ли уж это «прошлая» жизнь? Звучит красиво и поэтично, но с новым годом, на самом-то деле, никакой новой жизни не настанет. Это вовсе не так работает. Новая жизнь – если она и настаёт – совсем не обязательно должна зависеть от какого-то определённого числа или месяца. Более значимую роль здесь играют какие-то перемены. Для Джисона, например, новая жизнь началась тогда, когда он встретил Чонло.       Он пережёвывает эту мысль в голове тысячу раз, с огорчением понимая, что, если произнести её вслух, она уже вряд ли будет такой искренней и осмысленной. Всё произнесённое вслух всегда кажется каким-то упрощённым, наивным, недостаточным. Он скашивает взгляд в окно, за стёклами которого летают снежинки. Хочется самому постоять под этим вихрем снегопада.       Чонло уже не приходит так часто, как раньше. Впрочем, как и остальные. У него ведь свои, личные дела, школьная жизнь; хочешь, не хочешь – а учиться надо. Джисон это не отрицает и Чонло не винит. Вот только с каждым днём он ощущает себя всё более одиноким и опустошённым, серые стены надоедают до ужаса, а не задуматься о собственной нужности нахождения в чужом штабе просто невозможно.       Джисон сам не знает, чего ждёт. От нечего делать он слоняется по штабу до десятка раз в сутки. Временами Юта и даже сам Сычён относятся к нему как-то дружелюбно; вместе делают уборку (к счастью, заставлять Джисона через силу не приходится), по очереди моют посуду, и даже, бывает, мило беседуют между собой без всяких там предубеждений. Джисону это всё больше напоминает приятельские отношения, которые с каждым разом всё туже завязывают узел доверия; из самого низшего ранга – заложника – он будто медленно-медленно, но верно поднимается на уровень «сожителя». Именно сожителя; соседа, с которым вместе делишь домашние обязанности, контролируешь их выполнение и, хотя и стараешься не пересекать черту, в конце концов всё равно открываешь душу где-нибудь за чашкой чая уютным зимним вечером.       Тэиль, чуть ли не половину обязанностей которого Джисон негласно принял на себя, редко бывает в штабе. Он ведь подрабатывает, в конце концов; и не кем-то там – а самым настоящим репетитором по вокалу. Пожалуй, заниматься с Марком, Чонло и остальными довольно выгодно для обеих сторон. Донён от Тэиля не отстаёт и тоже занимается вокалом, хотя в плане преподавания он скорее любитель, нежели проффесионал. Да и вообще; все уже прекрасно поняли, что его любимчик – это не кто иной, как Джено. Но это, в общем-то, не важно; важно то, что Тэиль и Донён в последнее время уходят на свои занятия слишком часто. То ли это их так поглотила жажда заработка, то ли они наконец поняли, что музыка им очень даже по душе; не суть. Так или иначе, Джисон каждое утро наблюдает, как эти двое погружаются в работу, безжалостно сочетающую в себе муторную репетиторскую подработку и бесконечные миссии, высылаемые боссом и тщательно фильтруемые Тэёном. Заметив Джисона, Тэиль в лучшем случае бросится его осматривать и допрашивать подолгу о самочувствии; в худшем – просто задаст пару вопросов. Донён же последний пункт выполнит в лучшем случае.       Помимо вечно занятых Тэиля и Донёна, а также вечно не занятых Юты и Сычёна, Джисон часто пересекается с Юно. Последнего редко когда увидишь одного; чаще всего он в компании Тэёна. По наблюдениям Джисона, их самое любимое занятие и наиболее приятный вид досуга – это выпивка. Тэён настоящий винный маньяк; он знает, должно быть, все виды вина, и если ему в руки попадается что-то новое – пробует совсем немножко, в полной мере распознавая вкус, и только потом, как истинный гурман, делает выводы. А Юно – что Юно; он просто бухает, чаще всего за компанию. Никакой он не гурман, понял однажды Джисон, а – самый настоящий ал-ко-го-лик. Слава Тэёну, у Юно очень высокая устойчивость к воздействию спиртного. Наверное, самая высокая из всех людей, что Джисон только знает.       Но это всё, вообще-то, лишь субъективное восприятие Джисона. На самом деле Тэён, конечно, не проводит дни напролёт за дегустацией вина. У него много дел, очень много дел; и Юно, как его главный помощник, тоже не скучает сутки напролёт за выпивкой. Просто Джисон намеренно игнорирует в своём уме всё это, все эти миссии, заключающиеся в основном в торговле, поиске чего-то или кого-то, грабеже, преследовании и прочей,в общем-то, незаконной деятельности. Джисон хочет держаться от этого подальше. Надоело. И, может, это странно: всё необычное для большинства людей для него такое обычное, повседневное, скучное, что хочется просто сбежать. Сбежать и узнать: а какая она – обычная жизнь?       На самом деле он действительно готов это сделать. Вот так просто взять и бросить всё и всех: и Вэй Ви, и Сто двадцать семь. Разве его что-то держит? Разве так уж сложно начать эту самую «новую» жизнь?       Джисон относится к тем людям, которых называют самодостаточными. У них нет болезненных привязанностей ни к вещам, ни к привычкам, ни к людям. Им не нравится контроль. Их самодостаточность – путь к внутренней свободе.       Но что-то в голове подсказывает ему: чтобы начать новую жизнь, не надо никуда бежать. Не надо убегать от этих мест, этих людей, этих обстоятельств. Причина этому очень проста: новая жизнь уже началась.       Я впервые почувствовал себя действительно нужным и незаменимым, когда стал временным врачом, и до сих пор чувствую себя так только рядом с тобой. Но это вовсе не значит, что ты для меня особенный или типа того. Мне просто нравится это чувство. Я делаю это ради себя.       Падающий беспрерывно белый снег, укутывающий серый асфальт, голубое небо с полосой синевы на горизонте, одинаковые дома за белоснежными полями, виднеющиеся из окна на кухне – всё – всё говорит Джисону одно. «Оставайся».       Ну, ладно. Может, я это не только ради себя делаю.       Да, это так. Новая жизнь уже началась. И началась она тогда, когда в неё пришёл Чонло. Холодной и серой осенью, дождливым октябрём, когда небо было пасмурно и одиноко нависало над бледным заброшенным зданием. Это было их первой встречей.       Джисон помнит этот день. Вэй Ви тогда взяли его с собой. Джисону не хотелось, но Янян просто предложил взять его с собой на «очень увлекательно встречу со Сто двадцать семь». Сяоджун с энтузиазмом поддержал эту идею, а после согласились и остальные. Против был только разве что Хендери, потому всё время держал Джисона за руку, хотя Кун и говорил ему перестать это делать, если жизнь дорога. Они пришли в то заброшенное огромное здание и затаились где-то на втором этаже.       Джисон помнит, какими ему описывали Сто двадцать семь. Взломщик Джонни, гений Винвин, неуловимый Юта, умеющий всё Донён, бдительный Тэиль, жестокий Юно, неудачник Чону и босс всей этой конторы – хладнокровный Тэён. На Юкхэе и Тэне изначально стояла задача только ранить их; как можно серьёзнее и как можно больше. Никто не ожидал, что, в итоге, Чону окажется в заложниках. Правда, когда Кун подорвал бомбу, произошёл обвал. Джисон помнит, как падал куда-то вниз и зажмурился, а потом, когда открыл глаза, оказался в полнейшей темноте. Тогда он встретил Чонло. Между прочим, ни о каком приходе этого самого Чонло и остальных парней никто не сообщал. Они не должны были прийти. Джисон и Чонло не должны были встретиться там. Это всё было лишь чистейшей воды совпадением.       В тот день Джисон и представить себе не мог, что где-нибудь в декабре, сидя на кухне в чужом штабе и рассматривая снегопад за окном, он будет думать о Сто двадцать семь не как о врагах. Что будет делать уборку вместе с Ютой, выслушивая недовольные замечания Сычёна. Что будет пересекаться взаимно подозрительными, но постепенно теплеющими взглядами с Юно и выполнять мелкие, незначительные поручения Тэёна, после чего получать от него такую похвалу, будто он и сам участник Сто двадцать семь. Что Чону, который был взят Вэй Ви в заложники, теперь каждый день будет тренироваться в большом зале штабе, а Джисон будет втихоря за ним наблюдать, поскольку просто подойти и сказать что-нибудь не хватает решимости. Что Тэн, его хён из Вэй Ви, будет всё своё время проводить с Ёнхо. И, конечно, Джисон не мог представить, что будет в его жизни какой-то Чонло; фигура вроде маленькая и не занимающая каких-либо главенствующих позиций, но для Джисона такая значимая, весомая и важная.       Однажды, когда Джисон всё также сидит на кухне, рассматривая снежные поля за окном, к нему неожиданно приходит Тэн. Последний, как замечает младший, выглядит непривычно: его чёрные, как смоль, волосы идеально причёсаны и даже без укладки смотрятся идеально; новый свитер белого цвета выглядит необычно, так как Тэн почти всегда носит исключительно тёмное; а глаза оживлённо блестят и даже, может, горят по ему одному ведомой причине. Тэн изменился и даже сильно. Он ведь не был таким... Вот таким. Он был другим: серьёзным, жестоким, хладнокровным. Молчаливым и суровым. Тэн – это чёрный цвет, это цепи на одежде, это татуировки на плечах и блестящие острые ножи. Тэн – это киллер, у которого нет недостатков и слабых мест; он идеально выполняет свою работу и не любит по-пусту чесать языком. Таким был Тэн.       Но теперь он не такой. Чёрный цвет смешался с кристально-белым, подобно знаку инь-янь. Чёрная кожанка сменилась на бежевый свитер, а холодное оружие на чашку горячего чая. И, должно быть, если бы Джисон знал Тэна хуже или не знал вовсе, то ему эти изменения показались бы слишком резкими и не правдоподобными.       Джисон знает, что Тэн давно изменился. Это началось давно, когда Джисон впервые увидел в его глазах отрешённость, а в голосе, говорящем что-то об убийствах, фальш и неискренность. Именно поэтому Джисон сразу понял, что Кун выгнал Тэна из Вэй Ви, когда тот привёл Чону. И именно поэтому он не испугался, когда тот направлял пистолет на Чонло, потому что знал, что Тэн его не убьёт. Он больше вообще никого не убьёт.       Но, вообще-то, люди действительно не меняются. Они просто всё больше и больше раскрывают себя, становясь самими собой.       – Опять окно гипнотизируешь? – безмятежно спрашивает Тэн, отодвигая с шумом стул и усаживаясь напротив Джисона.       – Хён, – откликается Джисон, метая на него приветственный взгляд.       Тэн ещё пару секунд улыбается ему, после чего устремляет взгляд куда-то в глубину бледно-голубого неба. Только теперь Джисон замечает гудение электрического чайника на фоне.       – Странно, да? – спрашивает Тэн. В его тёмных глазах отражается белоснежный свет.       – Что? – не понимает Джисон.       – Мы оба из Вэй Ви, а сидим в штабе Сто двадцать семь, – произносит Тэн. – И Рождество мы тоже будем встречать здесь. Удивительно, не правда?       Он тихо усмехается. Джисон не знает, что на это ответить, и не находит ничего лучше, чем усмехнуться тоже. На стол льётся белоснежный свет. Младший мысленно замечает, что снегопад ему уже порядком надоел. В благополучной тишине, нарушаемой лишь негромким гудением чайника, проходит некоторое время.       В какой-то момент Тэн неожиданно спрашивает:       – Не планируешь возращаться к Куну?       Это не тот вопрос, на который легко ответить. Джисон поникше опускает взгляд в стол. Он чувствует, что Тэн смотрит на него. Смотрит и, кажется, догадывается о неутешительном ответе, но где-то в глубине его души всё же теплится надежда.       – Нет. – Джисон безжалостно убивает эту надежду.       Тэн хмыкает. Когда Джисон наконец решается поднять взгляд, старший на него уже не смотрит. Снегопад за окном медленно утихает, открывая обширный обзор на однотонное чистое небо. И сколько времени уже прошло с начала зимы: два, три дня, неделя, полмесяца?.. Сколько бы ни прошло – ощущается, словно целая вечность. А если Джисон скажет это Чонло, то тот наверняка возразит, что время, наоборот, пролетело очень быстро.       – Ты очень изменился, – продолжает Тэн всё так же безмятежно. – Словно повзрослел. И выглядишь гораздо лучше, знаешь... – он задумчиво чешет затылок, – словно бы ты нашёл своё место.       – Своё место?.. – переспрашивает Джисон, хотя прекрасно расслышал. Он повторяет это вслух, чтобы осознать мысль, переосмыслить её и, в конце концов, принять.       Ну, может быть, что-то вроде того действительно произошло. Снегопад за окном совсем заканчивается.       – Ты тоже, Тэн-хён.       – Хм? – тот слегка вскидывает брови. На самом деле он понимает, к чему клонит Джисон.       – Ты тоже изменился, хён. Будто нашёл своё место в этой жизни.       – Я просто... – но вот что ответить, он не знает. Совершенно. – Я...       – Ты как будто исцелился.       Джисон совсем не замечает его растерянности.       – Ну, можно и так сказать, – замечает Тэн, пожимая одним плечом. – Да, наверное, так оно и есть. Знаешь, как говорят? «Любовь исцеляет».       – Любовь?.. – тихо переспрашивает Джисон и хмыкает. Разве может существовать любовь в столь жестоком мире?       – Не верь людям, которые говорят, что любви нет, Джисон, – говорит Тэн, будто мысли его прочитал, и в своих словах, похоже, ни чуть не сомневается. – Не позволяй никому заставлять тебя думать, что этот мир жесток. Это люди жестоки.       У Джисона только один вопрос крутится в голове.       – А как же Кун?       – Кун – это Кун. Заблудшая душа, – заключает Тэн. И, кажется, хочет добавить что-то ещё, но тут вдруг свистит чайник, и он срывается с места.       Джисон понимает, что ничего не понимает. До него доносится обыденный, расслабленный голос Тэна: «Чай будешь?»; Джисон не может вспомнить, когда в последний раз слышал его голос таким. Изменения, которые произошли с Тэном, и вправду похожи на исцеление. Может, так оно и есть? Но то, что «любовь» исцеляет, Джисону всё ещё трудно понять. Как это вообще?..       Через какое-то время Тэн со стуком ставит перед ним кружку чая. Джисон приходит в себя и все его мысли испаряются. Он видит своё задумчивое отражение в глубоком чёрном чае. Тэн снова садится на него. Всё это так обыденно и безмятежно, словно бы они каждый день так вдвоём приходят на кухню попить чай, будто это какое-то повседневное и совершенно обычное занятие. Он отхлёбывает совсем чуть-чуть из кружки, из которой безостановочно идёт пар, а потом произносит:       – Один человек сказал мне: «Когда ты опускаешься на самое дно, всегда появится тот, кто тебя оттуда вытащит». Если не появляется – значит, это ещё не самое дно.       Пар от горячего чая поднимается вверх причудливыми формами и пропадает в никуда. Снежные поля и бледно-голубое небо окрашивают своим сиянием всю кухню в нежные бежевые цвета. Уютно, красиво, всё хорошо.       – Это не так, – говорит Джисон.       – Почему? – спрашивает Тэн, ставя свою кружку на стол.       – Когда ты опускаешься на самое дно, ты должен спасать себя сам, – объясняет тот, пристально глядя в стол. – Не нужно ждать, пока появится кто-то, кто тебя спасёт. Никто не придёт и не поможет. Помогай себе сам.       С этими словами он берёт кружку в руки и делает кроткий глоток горячего чая с ароматом чего-то травяного. Тэн почему-то ухмыляется, после чего его губы растягиваются в улыбке. А потом он произносит:       – В этом твоя главная проблема, Джисон.       – В чём? – тот сводит брови к переносице.       – В том, что вместо мостов ты строишь стены.       Становится слегка прохладно. Ситуацию исправляет только кружка горячего чая в руках.       – А должен мосты? – не понимает Джисон.       – Ты сам решаешь, – всё с прежней улыбкой говорит Тэн. – Но в одиночку не выжить, Джисон. Мы все люди, и мы не одиноки. – И добавляет, понизив голос:– думаю, ещё ни одна капля воды не пожалела о том, что стала океаном.       Джисон не отвечает. Кухня на некоторое время погружается в тишину, сонную и тягучую, освещённую белоснежными красками, льющимися из окна. Тэн то и дело попивает горячий чай, не дожидаясь, пока тот остынет. Джисон только улавливает приятный травяной аромат и о чём-то раздумывает, пока его мысли не поглощают его целиком. Слышно отдалённое тиканье часов.       Из мыслей его вырывает громкий, постепенно приближающийся шум. Неожиданно на кухню заходит Марк; он весь в снегу, и снежинки падают на пол прямо с его пушистой шапки. Он выглядит так, будто только что знатно повалялся в сугробах. Следующим заходит Донхёк, и он точно такой же, если не хуже; одежда мокрая, и капли стекают на кухонный пол, оставляя за собой следы. После Марка с Донхёком заходят и Джено, Джемин и Ренджун, и они, конечно же, тоже все мокрые и в снегу, а глаза – бегают и губы – странно улыбаются. Тэн тут же поднимается с места; слегка удивлённо, но с ноткой недовольства смотрит на них. Последним на кухню совершенно спокойно заходит Чонло, и он, как ни странно, абсолютно цел и невредим: одежда сухая, а следов того, что он валялся в сугробах, совсем нет. Кажется, он здесь единственный такой.       Джисон встречается с ним взглядом. Он не слышит, как Тэн тут же принимается расспрашивать парней, что произошло и почему они такие «снежные», как предлагает им попить чай, как они все садятся за большой стол в центре кухни и что бурно обсуждают. Он видит только то, как Чонло тут же направляется в его сторону, садится напротив без всякого «привета», устало (устало?) сдёргивает с себя шапку и выдыхает.       – Приветик, хён, – говорит Джисон и чувствует, как на лице образуется улыбка.       Взгляд Чонло, однако, отдаёт какой-то отрешённостью и чем-то задумчивым. Он неожиданно произносит, чётко выговаривая каждую букву:       – Я убью их.       – Кого? – младший вопросительно вскидывает брови.       – Этих, – Чонло с недовольством кивает головой в сторону Марка и остальных, сидящих за большим столом. – Они сожрали всё печенье и даже нам с тобой не оставили.       В некоторой степени Джисон испытает облегчение. Спрашивает:       – Что за печенье?       Чонло непонятно хмурится, роется в кармане и выискивает оттуда шуршащую пустую упаковку из-под печенья. Он швыряет её на стол перед Джисоном. Тот читает на обёртке: «Dream. Песочное печенье с шоколадом». Чуть ниже изображены довольно аппетитные круглые печеньки с вкраплениями шоколадной крошки. Самым главным разочарованием является то, что упаковка эта абсюлютно пуста – даже крошек нет.       – Это же самое зимнее печенье, которое только есть! – возмущается Чонло куда-то в пустоту. – Мы всегда его вместе покупали... А они... Они...       Джисону кажется, что ещё чуть-чуть – и начнётся истерика. Однако Чонло довольно быстро успокаивается; сжимает ладони в кулаки и вздыхает.       – Ну ничего... Я нам с тобой таких десять штук куплю. – И чуть громче добавляет: – и с ними не поделюсь!       Джисон по-доброму усмехается. Ему нравится видеть Чонло таким... Таким... Ну, любым. Искренним. Раздражённым или весёлым. Злым или спокойным. Чонло можно быть каким угодно. А даже сейчас, когда он сидит здесь, напротив, он такой милый, и красивый, и вообще – самый-самый классный, и... И если подумать, многое в настроении Джисона зависит от Чонло, да и вообще, он... После встречи с Чонло... Не может быть...       Он что...       ...Влюблён?       – Знаешь, я немного боюсь Тэна, – говорит Чонло негромким голосом, водя пальцем по столу. Голову он подпирает свободной рукой.       – Боишься? – Джисон тоже понижает голос. – Почему?       – Мм... Наверное, это из-за того случая, – проговаривает Чонло. Его голос звучит до ужаса грустно и как-то откровенно. – Когда Тэн направил на меня пистолет, я впервые ощутил страх смерти. У меня вся жизнь пронеслась перед глазами. Хорошо, что меня спас ты.       – Чонло-хён, – произносит Джисон как можно более мягко и подбадривающе, – Тэн-хён тебя бы ни за что не убил.       – Не защищай его, – продолжает Чонло всё тем же тоном и по-прежнему занимаясь увлекательным вождением пальца по столу. – Не оправдывай убийцу.       – Тэн-хён больше не убийца, – возражает Джисон. – Он изменился. Не называй его больше так.       – Да что с тобой такое? – старший наконец поднимает свой взгляд, но взгляд этот очень недовольный и по-прежнему печальный. – Он убил нашу бывшую горничную. Он и моего отца убить мог. И меня!       – Нет, не мог! – Джисон неожиданно повышает голос. – Тэн-хён больше не такой! Он больше никого не будет убивать. Он обещал.       – Только ты так и считаешь, – хмыкает Чонло с ноткой досады и наконец прекращает рисовать узоры на столе, перекладывая голову на освободившуюся руку. – Хотя, кто знает, в каких ты отношениях с этим Тэном. Быть может, у тебя Стокгольмский синдром.       – Что-что у меня? – щурится Джисон.       – Ну, ты оправдываешь человека, который плохо к тебе относился, – без особого энтузиазма поясняет старший. – Это свойственно людям, пережившим жестокое обращение. Ты же, всё-таки, в Вэй Ви был.       Джисон только недовольно ухмыляется в ответ.       – В Вэй Ви никто со мной жестоко не обращался.       – Тебе незачем врать, – тянет Чонло. Потом он вытягивается, поднимает руки вверх и зевает. Он по-прежнему выглядит очень усталым и измотанным. Тем не менее, Джисон смотрит на него слегка раздражённо.       Но он не позволяет себе злиться на Чонло. Поэтому, медленно выдохнув, произносит довольно дружественным тоном:       – Ты всё неправильно понял. Вэй Ви ко мне не плохо относятся. – А потом его как будто осеняет: глаза загораются и он выпрямляется. – Хочешь, докажу?       Чонло промаргивается и протирает глаза, и только потом спрашивает:       – Что докажешь?       – В каких я хороших отношениях с Тэном, – говорит тот, а потом с милой улыбкой поворачивается куда-то в центр кухни. – Эй, Тэн-хён!       Тэн, занятый в это время расставлением кружек с чаем по столу, оборачивается на Джисона. Оборачиваются и все остальные.       – Что? – только и успевает спросить он, как вдруг в следующую же секунду Джисон неожиданно вскакивает с места и обнимает его.       Тэн, конечно же, ничего не понимает. Джисон просто ни с того ни с сего обнимает его, хёна, который ему чуть выше ушей по росту. Кто-то из парней за столом – то ли Донхёк, то ли Джено – тянет умилительное «о-о-о-у». Тэн неловко улыбается, а потом также неловко интересуется:       – Ты чего, Джисон?       Такой же вопрос и у Чонло. Вот Джисон. Не пойми кто для него. А вот Тэн. Тоже не пойми кто. Однако человек, который прежде направлял на Чонло дуло пистолета. А также человек, убивший их бывшую работницу. И убивший ещё очень и очень много людей. Убийца. И Джисон, который, вроде как, на стороне Чонло. Человек, который уже несколько раз говорил о том, как хочет стать его другом. Обнимает убийцу.       – Весело тут у вас...       Неожиданно на кухню заходит Тэён. Как всегда, в самый подходящий момент.       – О, Т-Тэён-ши, – тут же спохватывается Тэн и освобождается от чужих объятий. – А мы тут... Э-э...       – Чай пьёте? – Тэён деловито заглядывает в первую попавшуюся на глаза кружку. Потом переводит взгляд на Тэна. – Не хочешь чего-нибудь покрепче?       – Я хочу чего-нибудь покрепче! – доносится неожиданно громкий голос Чонло.       – Лимонад в третьей полке, Чонло, – хладнокровно комментирует Тэён, после чего разворачивается в сторону выхода. – Тэн, идём.       Тэн тут же кивает, прощается с Джисоном и буквально убегает вслед за Тэёном. Джисон несколько секунд смотрит ему вслед, и, когда смотреть там остаётся не на что, с довольным выражением лица оборачивается к Чонло.       – Видишь?       Чонло прожигает его враждебным взглядом. Только теперь Джисон понимает, что их разговор зашёл слишком далеко. И что сказать, что сделать теперь?.. Только тихий, претендующий на разумность голос Ренджуна отвлекает их от этой игры в гляделки:       – Ну Тэён и алкоголик, конечно.       – Он не алкоголик! – тут же прилетает ответ от Марка.       – Да ладно вам, – отмахивается Джено, для глоток чая. – Каждый выживает так, как может.       – Ага, и умирает каждый тоже так, как может, – с долькой иронии замечает Джемин. – Кто-то курит, а кто-то пьёт.       – Ну, а кто-то влюбляется, – меланхолично заключает Донхёк.       Джисон чувствует, как его словно насквозь пронзает молния.       У всех свой способ умирать.       Время идёт. Пока все готовятся к Рождеству – украшают дома и город, развешивают праздничные гирлянды, устанавливаю ёлки, покупают близким подарки – Вэй Ви упорно игнорируют происходящую суету. Даже Сто двадцать семь начинают по-немногу готовится к празднику. Конечно, подарками больше, чем восемь с каждого, так просто не закупишься, но они-то могут себе позволить. Подарки – неотъемлемая часть Рождества, как-никак. Но помимо них есть также много всего другого.       Вслед за обеденным временем наступают холодные декабрьские сумерки. В штабе начинается сначала тихая и незаметная, но ежедневно нарастающая предпразничная суета. Джисон любит следить за тем, как темнеет серое зимнее небо на горизонте, как погружаются в темноту поля за окном. Кухня и все остальные комнаты тут же погружаются в тихую домашнюю тишину, где возятся в очередной раз какие-нибудь Юта с Сычёном, которые никак не могут повесить гирлянду или венок так, чтобы они «придавали рождественское настроение». Джисон вечерами бродит по тёмным коридорам, исследуя их, в лучшем случае, по аварийному освещению, и наблюдает за тем, как повсюду – в каждом углу штаба, в каждой комнате на каждом из этажей – постепенно становится ярче, веселее, новее. Джисон никогда не праздновал Рождество. Ни со своей семьёй, ни с Вэй Ви.       “Каждый выживает так, как может”...       Кун запретил им праздновать. Не забил на это, не сказал Вэй Ви: «делайте, что хотите», как он это обычно делает. Просто запретил, никак это не аргументируя. По крайней мере, Джисон до сих пор не понимает, за что Кун так ненавидит Рождество. Тэн говорил, что это из-за чего-то вроде того, что все праздники напоминают ему о его умершей семье.       “Умирает каждый тоже так, как может: кто-то курит, кто-то пьёт...”       В любом случае, Джисон не знает. Кун ему не говорит. Кун никогда ничего ему не говорит. Ни о том, почему запретил праздновать Рождество, ни о том, по какому принципу составлен список его жертв, ни о том, зачем ему вообще понадобилось убивать этих людей и почему он не может остановиться. Другим – говорит, объясняет, что-то рассказывает, но Джисону – нет.       “А кто-то влюбляется...”       Кун бесцельно бродит по крыше их бетонного штаба. Он рассматривает голубое небо, чистое и глубокое; жмурится от солнечных холодных лучей; вдыхает морозный воздух и просто позволяет мыслям покинуть его голову. Он мог бы стоять так бесконечно долго, глотать свежий воздух и позволять волосам развеваться на ветру, но каждый раз заходит внутрь штаба, как только начинается снегопад.       – Как же меня всё это задолбало, – однажды говорит Хендери.       Он сидит на подоконнике у совершенно открытого окна и слышит, как Кун хлопает дверью, в очередной раз запираясь в своём кабинете. Каждый день одно и то же: развлекаловка, алкоголь, ночное безделье Сяоджуна и Яняна, внезапные новости Юкхэя, злое лицо Куна, какие-то непонятное ожидание, когда же Кун прикажет приступать к следущей жертве. Хендери задолбало. Там, на улице, адекватные люди уже готовятся к Рождеству, уже подарки друг другу покупают и ёлки украшают. Гуляют под снегопадом, играют в снежки, катаются на льду. У одних Вэй Ви всё не как у людей, всё через одно место.       – Что тебя задолбало? – спрашивает Сяоджун, сидя на кресле и перебирая своими быстрыми пальцами денежные купюры, небрежно уложенные в малиновый блестящий кошелёк.       – Всё! – сходу бросает Хендери, вжимаясь спиной в стену. – Вот ты, например, на что эти деньги потратишь, а?       – Как на что? – усмехается Сяо. – На игры, конечно же.       – На какие? – тот запрокидывает голову. – Покер? Рулетка? Лото?       Сяоджун как-то заговорщически ухмыляется, останавливаясь перебирать купюры, и деловито сообщает:       – Блэкджэк.       Хендери в ответ только закатывает глаза. Окно с одной стороны от него так и манит прыгнуть вниз и сбежать от Сяоджуна с другой.       – Опять на говно какое-то деньги спустишь, – с осуждением комментирует он, не ожидая ответа. Но ответ, однако, поступает.       – Сам ты говно! – возмущается Сяо, чуть ли не роняя кошелёк из рук. – Азартные игры – это искусство, вообще-то!       – Реально, Хендери, – Янян, всё это время лежащий на диване с каким-то журналом в руках, наконец подаёт голос. – Чё прикопался?       – Да что вам объяснять!.. – Хендери тяжело вздыхает и отмахивается рукой, как можно сильнее отворачивая голову к окну. – Маргиналы без чувства чести...       – И ты такой же, как мы, – замечает Янян не без улыбки.       – И я такой же, как вы...       – О чём толкуем? – спрашивает бодро Юкхэй, неожиданно вошедший в комнату.       Он, как всегда, с синяками под глазами и растрёпанными волосами. Опять всю ночь работал, должно быть. Он себе так все остатки здоровья посадит, думает Хендери, но вслух решает не говорить. Сяоджун наконец захлопывает свой малиновый гламурный кошелёк, с довольным лицом откладывая его на стол, и говорит:       – Да так, ни о чём... Как думаете, Кун из Тэна фарш сделает?       – Ой, я люблю фарш, – комментирует Янян, как вдруг журнал из его рук падает ему прямо на лицо.       – Вот вы все! – Хендери вдруг как соскакивает с подоконника, эмоционально крича и указывая поочерёдно на всех троих пальцем. – Вы, дети кукурузы! Неужели вы даже не хотите отпраздновать Рождество?       – Нет, – тут же бормочет Сяоджун.       – Вообще насрать, – добавляет Янян.       – Я неверующий, – ухмыляется Юкхэй.       – Да при чём здесь это? – Хендери натурально бесится. – Вам разве не хочется окунуться в эту праздничную атмосферу? Встретить вместе Рождественскую ночь? Ну, вот, смотрите: возьмите, например, Новый год-       – Ага, возьмите его к Куну отсюда! – усмехается Юкхэй.       Сяоджун и Янян тут же взрываются смехом. Безжалостным и беспощадным. И у Хендери сдают нервы. По-настоящему. Натурально.       – Как же вы меня задрали! Вы, отбросы! – кричит он громко-громко, злобно и рассерженно; так, что у всех остальных дыхание от неожиданности перехватывает. – Сидите тут целыми днями, только и думаете, что о деньгах! Мусорщики убогие! – он хватает со стола малиновый кошелёк Сяоджуна и гневно швыряет его куда-то в угол комнаты. – Достали со своими картами и рулетками! И с журналами, – завидев Яняна, подходит к нему и со злостью вырывает из чужих рук несчастный журнал, – тоже задрали! Уроды моральные! Нет бы делом занялись! А ты... – он устремляет свой дикий взгляд на Юкхэя, и последний тут же делает несколько шагов назад, пока не вжимается в стену. Но Хендери всё равно его настигает, и как заорёт: – а ты тут вообще самый отбросный отброс! Сидишь круглыми днями у своего компа и рубишься в свои долбанутые программы! Вы, отмороженные, знали бы вы, что такое Рождество!.. – он становится в центр комнаты, выразительно и эмоционально размахивая руками. – ...Но вам не понять! Вы – кто? Вы – опущенное социальное дно, вот вы кто! Вы только и можете, что воровать и...       Он резко замолкает, и наступает непродолжительная и нереально неловкая пауза. А нарушает её никто иной, как Янян, и ничем иным, как своим милым приторным голосом:       – Мы не воруем. Мы пиздим и убиваем.       И Хендери взрывается с новой силой.       – Ой, да что вам говорить!.. Мусор! Отребье! Изгои! Выродки вы, вот вы кто! Поняли? Вы, дети кукурузы! Несчастные, заблудившиеся дети!..       – Эй, Хендери-гэ, просыпайся. Ты чё, реально заснул, что ли?       Хендери неожиданно открывает глаза, и в них тут же ударяет яркий свет из окна. Он чувствует, как Янян теребит его за плечо, когда вдруг понимает, что всё это был сон. Ну конечно, сон. В реальности Хендери всё так же сидит на подоконнике, а Сяоджун всё так же перелистывает свои купюры.       – А? – Хендери протирает глаза и встряхивает головой. – Янян?       – Как ты вообще умудрился заснуть днём? – усмехается тот, убирая руку с чужого плеча. – Ещё и говорил во сне про каких-то «детей кукурузы»...       Конечно же, только во сне Хендери мог психануть и на всех наорать. Ну, нервы сдали, подумаешь. Высказал всё в лицо, что только думает о них, унизил и оскорбил, проорался хотя бы во сне, с кем не бывает. Хендери и не знал, что может быть таким громким и эмоциональным. Как говорится, нервишки шалят – это пройдёт.       – Ну ты и чудак, гэгэ, – ещё раз усмехается Янян, после чего проходит к тому самому дивану и позволяет себе бесформенной массой свалиться на него и растечься.       – Блин, – вдруг бормочет Сяоджун, с какой-то непонятной ненавистью откладывая стопку денег на край стола. – Скоро Рождество, а мы опять не будет праздновать.       Хендери не сразу верит в то, что слышит и впадает в ступор; округляет глаза и спрашивает:       – А вы бы хотели?       – Конечно! – отвечает за друга Янян, растекаясь лужей по дивану. – Иногда хочется даже бунт против этого Куна устроить...       – Ага! – согласно кивает Сяоджун. – Поднять восстание!       – Мятеж! – подхватывает Янян.       – Переворот! – Сяоджун.       – Забастовка! – Янян.       – Революция!       – Да я понял, блять! – перекрикивает их Хендери. Главное, чтобы только в реальности нервы не сдали. Глубоко вдохнув, он делает над собой усилие и предлагает уже спокойным, рассудительным тоном: – так давайте мы ему что-нибудь подарим.       – Ооо! – воодушевлённо протягивает Янян, чуть ли не подпрыгивая на диване. – Какая хорошая идея! Да ты гений, Хендери!       Не успевает кто-либо что-либо ответить, как вдруг в комнату вбегает Юкхэй. Он лихорадочно бегает глазами и пытается отдышаться. Всё внимание тут же приковывается к нему.       – Пацаны! Вы не поверите!.. – возбуждённо кричит он, и даже слегка шатается, будто земля уходит у него из-под ног. – Я... Я только что вычислил штаб Сто двадцать семь!       И все – все трое: Сяо, Янян и Хендери – знатно охуевают от услышанного. Первый широко распахивает глаза, второй от удивления открывает рот, а последний вообще, кажется, сейчас в обморок грохнется. Однако как раз он первым находит в себе силы совладать с собой; делает глубокий-глубокий вдох и глубокий-глубокий выдох. А потом произносит каким-то хитрым, заманчивым голосом:       – Парни, я, кажется, придумал, что мы подарим Куну.

***

      В один из декабрьских дней, когда Джисон и Чонло сидят у последнего в кабинете, на улице наступает тотальный мороз. Близится Рождество, и Чонло всё время говорит о каких-то там подарках, которые уже подготовил каждому. Какая-то научная книга для Ренджуна, сладкий подарок для Донхёка, видеоигра для Джено, альбом Stray Kids для Джемина, и, конечно же, для Марка... Для Марка – двадцать пакетиков рамёна. Нет, тридцать. Ему хватит.       – А ещё недавно разговор зашёл о Марке с Донхёком, – рассказывает Чонло, усаживаясь на кровати и болтая ногами в воздухе. – Джено сказал, что Хёку нравится Марк, но он боится об этом сказать, а так как Марк ни о чём не подозревает, он предложил, чтобы мы взяли всё в свои руки.       – Как это – «в свои руки»? – недоумевает Джисон, распологаясь рядом на кровати и растягиваясь вдоль.       – Ну, то есть, чтобы мы их... Как сказать... – он чешет затылок. – Скрестили?..       Джисон от удивления даже слегка приподнимается на локтях.       – Скрестили?!       – Джемин предложил сделать это на Новый год, – терпеливо и невозмутимо разъясняет Чонло. – Типа, мы напишем ненастоящие письма о приглашении на встречу в нашем музыкальном клубе, чтобы они думали, будто пригласили друг друга.       – Но... – младший даже и не знает, что на это сказать. – Всё ведь может пойти не так...       – У нас всё под контролем! – уверяет Чонло, для убедительности самоуверенно улыбаясь. – Просто Марк подумает, что Донхёк его пригласил, а Донхёк – что его пригласил Марк, ну, а дальше дело уже само пойдёт...       – Ну вы даёте... – бормочет тот, пребывая одновременно в удивлении и в заинтересованности.       Проходит некоторое время в приятной тишине. Где-то на фоне тикают часы. Чонло болтает ногами по воздуху, а Джисон продолжает мирно лежать рядом, разглядывая потолок. Они сами не заметили, с каких пор им стало так уютно в компании друг друга, что даже помолчать можно, а потом резко начать что-либо бурно обсуждать – и это даже странным не будет. Это произошло как-то само по себе, естественно, неосознанно. В какой-то момент Чонло решает нарушить тишину и продолжает рассказывать:       – Я, кстати, уже давно заметил это за Донхёком. Ну, то, что ему Марк нравится. Как-то на физ-ре года три назад, помню, Марк повредил ногу, а Донхёк тогда... Джисон?       Однако Джисон его уже почти не слушает, и Чонло замечает это по его улыбке невпопад.       – А? – тот встряхивает головой. – Что?       Чонло подозрительно щурит глаза.       – О чём задумался?       – Да так...       Чонло вскидывает руки и падает на спину, ложась на кровать рядом с Джисоном. На сером потолке взгляду зацепиться не за что.       – Ну скажи... – просит он довольно странным и непривычным для него тоном.       Джисон медлит – немного непривычно слышать это из уст Чонло, тем более с такой интонацией – но всё же произносит:       – Да мне просто сегодня странный сон приснился...       – Какой? – тут же интересуется тот.       – Ну... Я плохо помню, – бормочет младший, – но я помню, что там были я и ты, и мы ходили в школу, и мы были друзьями... А потом случилось кое-что плохое. Не хочу это рассказывать.       Чонло некоторое время молча смотрит в потолок, и Джисону уже кажется, что он оставит это без комментариев. Однако в тишине неожиданно слышится его спокойный, ровный голос:       – Это просто сон. Забудь.       – Да, это просто сон, – вздыхает младший, будто подчёркивая последние слова. – Такое возможно только во сне. Только там мы бы могли быть друзьями.       Чонло слегка приподнимается на локтях, бросая на Джисона явно наигранный удивлённый взгляд.       – Разве? – спрашивает приподнятым тоном. – Значит, сейчас сон?       Джисон тоже приподнимается на локтях. Только удивляется он вовсе не наигранно, а очень даже по-настоящему.       – В смысле?       – Ну, мы же друзья, а это всё-таки не сон, – как ни в чём не бывало поясняет с невинным лицом Чонло, слегка пожимая плечами и взгляд отводя куда-то в сторону. – Кстати, чуть не забыл! Я же кое-что принёс.       Он молниеносно вскакивает с кровати, оказываясь на полу около своего портфеля, и суетливо роется в нём. Он даже не представляет, с каким ошарашенным лицом смотрит на него Джисон, сидящий на кровати позади. Наконец старший вынимает из портфеля ту самую заветную вещицу и, торжественно становясь ровно напротив Джисона, восторженно поднимает её на уровень глаз. Вещицей оказывается не что иное, как целая, ещё не вскрытая упаковка печенья «Dream», того самого, что Чонло назвал «самым зимним», песочное, с шоколадной крошкой.       – Та-даа! – впервые за весь день на лице Чонло появляется настолько широкая и радостная улыбка, что даже кажется, будто и глаза улыбаются. – Я их всё-таки купил!       «На деньги Сто двадцать семь, конечно же», – мысленно добавляет он. Джисон растерянным взглядом пялится на упаковку, видимо, пытаясь что-то сообразить. Чонло так и замирает в своей торжественной позе, и уже спустя несколько секунд непонятного молчания Джисона она начинает казаться ему до жути неловкой. Он уже собирается швырнуть младшему эту упаковку в лицо и деловито прочистить горло, как вдруг Джисон нарушает его планы.       – Хё-ё-ё-ён! – он кричит, широко улыбается, распахивает радостно глаза, резким жестом вытягивает руки сначала вверх, а потом вперёд, и – прыгает.       Точнее, в буквальном смысле набрасывается на Чонло. В некоторой степени он надеется, что тот устоит на ногах, но тот, конечно же, падает. Роняет из рук пачку печенья и вскрикивает от удивления. Джисон крепко зажимает его в своих объятиях, и даже не замечает, как они оба оказываются лежащими на полу.       – Д-Джисон!       Младший мило смеётся, и ему, наверное, невдомёк, что Чонло только что ударился спиной об пол и теперь ему тяжело от того, что Джисон на него наваливается. Нет, это совсем не важно. Джисон сжимает его в своих объятиях ещё крепче и так радостно, трепетно проговаривает:       – Я рад не столько печенькам, сколько тому, что ты, наконец, признал нас друзьями!       Да и вообще: Чонло в принципе какой-то не такой. Не ворчит, как обычно, и не высказывает никаких своих циничных мыслей. И окружающих не достаёт, и даже какой-то уж слишком спокойный. Ну, если мерить по «шкале Чонло», конечно.       – Может, слезешь с меня? – просит он умоляющим голосом. – Мне, вообще-то, тяжело!

***

      – Это точно правильный адрес?       Янян больше не выдерживает ходьбы по заснеженному тёмному полю и всем своим весом облокачивается на Сяоджуна. Тот, наоборот, бодр и полон сил и энтузиазма; он ещё раз сравнивает проделанную Юкхэем кривую линию маршрута по карте в телефоне с дорогой позади, и, наконец, твёрдо убеждается, что здание впереди, виднеющееся в овраге поля, действительно их конечный пункт назначения. Штаб Сто двадцать семь.       – Да, – чётко выговаривает он. – Это точный адрес.       – Пиздец, нашли, где обитать, – вздорно комментирует Янян, бодро вытягивая руки вверх и поднимаясь на носочки. – У меня ноги сейчас отвалятся.       Потом он зевает и как бы невзначай щёлкает костяшками шеи. Небо укрывает тёмно-синим полотном; звёзды – маленькие белые вкрапления, не успевшие расствориться во всепоглощающей синеве сумерек. Позади кипит городская жизнь; неоновые вывески навязчиво сулят свои услуги, а игра вечерних цветов отвлекает от сонных мыслей. Снег отсвечивает белоснежным, и, хотя уже темно, не даёт этому пустынному полю без единого источника света окончательно расствориться во тьме. Сяоджун ступает по сугробам первый, проваливаясь чуть ли не целым сапогом в холодную глубь, а Янян лишь наступает чётко в его следы. Снег хрустит, леденит и завораживает. Воздух стоит морозный; кожа от него краснеет и высыхает. На такой холод, конечно, не каждому захочется выходить, и Янян с Сяо тоже бы не стали, будь их воля, гулять по вечерним улицам при столь низких показателях термометра, однако – они договорились сделать Куну сюрприз. Так называемый подарок на Рождество.       – А как ты думаешь, – спрашивает Янян полукриком, буквально прыгая по следам друга, – почему Кун никогда не отмечает Рождество?       – Он же уже говорил сто двадцать семь раз, – Сяоджун суетливо убирает свой телефон обратно в карман с твёрдой уверенностью, что в ближайшее время тот не пригодится. – Любые праздники напоминают ему о его семье.       – Да, я в курсе, – отрывисто сообщает младший и выдыхает паром в холодный воздух. – Но, тем не менее, прошло уже много, много лет. Он что, до сих пор не смог изменить своё отношение?       – Не знаю, Янян, не знаю, – вздыхает Сяо. – Мы не знаем Куна так долго, как Тэн или Юкхэй...       – Или Джисон, – подмечает тот, окуная ногу в очередной проём в снегу.       – Да, или Джисон, – не отвлекаясь от дороги, кивает Сяоджун. – Но мы знаем его достаточно, чтобы утверждать- Ааай!       Он неожиданно натыкается на чересчур глубокий сугроб – должно быть, какая-то яма или углубление – хотя с виду и совсем не примечательный. Нога почти по колено проваливается в снег, тут же получая свою дозу морожения. Янян оперативно прыгает к нему, как собака-спасатель, и со спины хватает за подмышки. Со всей силой, что только есть, тащит парня вверх, параллельно проговаривая сквозь напряжённую челюсть:       – Аккуратней!       Когда, наконец, Сяоджун высвобождается от сугроба и ощущения дикого холода, нащупывая подошвой твердый снег, он с облегчением выдыхает. Затем решает закончить начатую мысль:       – ...Достаточно, чтобы утверждать, какой он упрямый и помешанный.       Янян поправляет красными от холода пальцами шапку на голове.       – Это да... – протягивает.       Зимой, обычно, днём блестит снег, в то время как небо безмолвно и мягко. Но сейчас, вечером, всё наоборот – небо блестит, сверкает в сумерках, а снежный покров тихо и безмятежно укрывает землю. Парни ещё какое-то время шагают по полю, перебирая ноги через сыпучие сугробы; наконец Сяоджун останавливается, а за ним тормозит и Янян.       – Как спускаться будем?       Янян поднимается на носочки, выглядывая из-за чужого плеча. Впереди виднеется снежный склон, ведущий прямо к штабу. Не долго думая, он выдаёт:       – Как на горке.       – В смысле «как на горке»? – только и успевает спросить Сяо, прежде чем Янян, молниеносно прыгнув вперёд, начинает скатываться по склону. И ладно бы ещё он делал это на ногах, но он катится вниз в позе лёжа, явно ловля кайф от происходящей весьма детской забавы.       – У-хуу!       Сяоджун бьёт себя по лицу. Ну за что мне это?..       Он начинает спускаться по склону медленно, аккуратно и осторожно; нащупывает кончиком ботинка твёрдую опору, двигает ногу прямо сквозь снег и элегантно скользит вниз. Элегантно – да, пожалуй, самое подходящее слово для него. Наконец он спускается вниз без малейшего недочёта и без каких-либо проблем; наступает ботинком на горизонтальный слой снега и гордо улыбается сам себе.       – Получай!       Улыбка тут же пропадает с его губ, как только в лицо прилетает холодный, леденящий душу дурацкий комок снега. Большая часть его падает вниз, какие-то остатки попадают за шиворот, а что-то остаётся на коже, замораживая её до красноты и растекаясь противными каплями.       – Янян! Пидор ты, – с ненавистью цедит Сяо сквозь зубы, пытаясь прикоснутся пальцами к лицу. Однако ни лица, ни пальцев он уже не чувствует. – Сейчас не до игр!       – Титяс ни до игль! – пародирует Янян, после чего взрывается громким и заливистым смехом.       Хохот его режет по ушам, и в какой-то момент до Сяоджуна доходит, что его могут и услышать. Поэтому он быстро метается к Яняну, зажимая ему ладонью рот. До того не сразу доходит, что и зачем и почему.       – Тише ты! – шипит старший. – Нас могут услышать.       Янян отодвигает его холодную руку от своего лица и с сожалением в голосе шепчет:       – Прости.       Сяо вздыхает.       – Я тебе потом так пиздану, – с ненавистью шипит он. – Мало не покажется. Обещаю.       – Ладно, пошли уже, – дабы перевести тему, Янян мило усмехается и почти что на цыпочках, краткими, вкрадчивыми шажками подбирается к большому серому штабу.       Сяоджун следует за ним. Здание возвышается безликой серой махиной. Из некоторых окон виднеется свет, но большинство всё же тёмные, словно и нет внутри никого. Парни прижимаются почти вплотную к стене, ведущей вдаль, и начинают медленно красться вдоль неё. Из самого первого и нижнего окна на этой стороне светит свет, отбрасывая прямоугольное свечение на снег.       – Стоп, а как мы узнаем, где Джисон-то? – шепчет Янян и озадаченно чешет затылок. – Минутку.       – Кун тебя побери, мы просто найдём его, – констатирует Сяо, настоящий гений. – Будем надеяться, что его будет видно из окна.       – «Просто найдём»? – младший заметно повышает голос и неожиданно останавливается прямо под тем светящимся окном. – Просто найдём среди этих двух этажей и дохренища метров в длину?!       – Во-первых, тут не два этажа, – деловито и стараясь сохранять спокойствие замечает Сяоджун, тоже останавливаясь возле этого окна, как вдруг именно оттуда слышится шум.       Они с Яняном синхронно замирают. Их ошарашенные глаза останавливаются друг на друге. Палево. Окно прямо над Яняном открывается. Однако, как ни странно, откуда выглядывает не кто иной, как сам Пак Джисон.       – Сяоджун-хён, Янян-хён, – шипящим шёпотом зовёт он, растягивая слова. – Вы чё здесь делаете?       Они испытывают такое облегчение, какое не испытывали, должно быть, ни разу в жизни. Джисон разглядывает их одновременно озадаченным и настороженным взглядом, может, даже в какой-то степени рассерженным. Одной рукой он крепко держится за ручку приоткрытого на форточку окна.       – Фух, Джисон, – выдыхает Сяо, когда наконец отмирает. – Господи. Слава тебе, Тэён.       – Напугал! – между тем возмущается Янян и хватается за собственные плечи.       – Это вы меня напугали! – возражает Джисон. Говорить через столь узкую щель ему совсем не удобно, но и открыть шире он не решается. – Зачем вы пришли сюда?       – В смысле «зачем»? – Сяоджун включает харизму и деловито ставит руку на талию. – За тобой мы пришли. Мы тебя забираем.       – Ну тупи, Джисон, – настаивает и Янян. Потом он делает уверенные пару шагов вперёд и протягивает к окну руку. – А ну-ка, дай-ка залезть!       – Нет! – взбудоражено говорит Джисон, и только потом понимает, как же это было громко. Он даже на секунду жмурится.       Янян так и зависает с вытянутой рукой. На его лице читается только одна эмоция – непонимание. Сяоджун тоже офигел от этого джисонова «нет». Младший, между тем, не спешит это как-то комментировать, и только продолжает смотреть сверху вниз своим непонятным взглядом. Комната позади него светлая, широкая, а наверху висит даже не просто какая-то там лампа, а самая настоящая люстра. Украшена она довольно по-рождественски: с вытянутых блестящих краёв свешивается голубая мишура, а на самом длинном конце закреплена бумажная разноцветная мишура. Янян упорно игнорирует всё это в своём уме и сосредотачивается полностью на Джисоне.       – Что значит «нет»?       Младший в некотором роде теряется. Он отводит глаза в сторону, но потом, похоже, собирается с мыслями.       – Э-э... «Нет» значит нет! – сообщает он, с каждым словом набираясь уверенности. – Я вас не пущу! И-и вообще: никуда с вами я идти не собираюсь!       – Что-то я не понимаю, – честно признаётся Сяо. – Мы к тебе сами пришли, чтобы тебя забрать... Ну, не хочешь впускать нас – вылезай тогда сам!       – Вы, видимо, не поняли, – говорит Джисон. Он всё ещё крепко сжимает пальцами ручку окна, будто готов закрыть его в любой момент. – Я не собираюсь никуда с вами идти.       Янян и Сяоджун удивлённо переглядываются – ничего не понимают. Потом в унисон спрашивают:       – Почему?       – Потому что я не хочу возращаться в Вэй Ви.       Джисон говорит это смело и гордо, о последствиях не думая вообще. Конечно, о каких последствиях задумаешься, когда ты – здесь, внутри, в здании, смотришь на них сверху вниз через окно, через преграду, через которую им не пробраться, и пусть делают, что хотят. Сяоджун несколько секунд тупит, а потом не находит ничего лучше, чем просто перевести всё в дурацкую шутку.       – Джисон, кончай забавляться, – усмехается он так правдоподобно, как только может. – Давай-ка, впусти нас.       – Ещё один шаг, и я кого-нибудь позову! – очень быстро ориентируется Джисон, хватаясь и второй рукой за ручку окна. – Вот прямо сейчас позову! Т-Тэён!       Сяоджун от внезапности даже делает несколько шагов назад. Голос Джисона звучит действительно громко. Громко и неподдельно.       – Мелкий, ты чё творишь?       Осознавая, что его ход сработал, Джисон уже чувствует какой-никакой контроль над ситуацией.       – Вот так, стойте, где стоите, – проговаривает он тихо, настороженно. Даже враждебно. – А теперь по порядку. Почему вы объявились так внезапно? – он смеряет их оценивающим взглядом сверху вниз. – Да ещё и не подготовленно.       Тем временем Чонло не спеша направляется прямо в ту самую комнату, где сейчас находится Джисон. Он, конечно, ни о чём не подозревает; шагает бодро и с улыбкой. Настроение у него отличное; сегодня день зимнего солнцестояния, и до Рождества осталось каких-то три денька. Нужно только обсудить, как Сто двадцать семь будут отмечать праздник, чем будут заниматься в этот день; ведь Джисона тоже надо будет поздравить, наверное?.. С подарком или без, но увидеться в этот день они точно должны, решает Чонло. Поэтому и идёт к нему.       – Да мы просто хотели Куну сюрприз сделать.       Чонло резко тормозит в каких-то жалких метрах от открытой двери, ведущей в нужную комнату. Этот голос для него незнаком.       – Да, – вдруг говорит ещё один голос. Второй. – Мы хотим сделать ему подарок.       Чонло затаивает дыхание, хотя умом и понимает, что это ну совершенно никак не повлияет на ситуацию. Он встаёт близко-близко к двери, чтобы было лучше слышно. И едва-едва успевает сделать выводы: это точно комната, в которой должен находиться сейчас Джисон, и незнакомые голоса, раздающиеся откуда, звучат будто через какое-то стекло. Например, окно.       – Подарок? – переспрашивает и сам Джисон. – И какой же?       – Ты ещё не понял? – спрашивает один из голосов, а сразу после второй задорно заявляет:       – Ты!       – Я-я?       Чонло осторожно выглядывает из-за проёма. Он видит в первую очередь Джисона, стоящего к нему спиной и глядящего на кого-то через окно. В окне он не может разглядеть ничего, помимо тёмного неба и такого же тёмного заснеженного поля.       – Мы хотим подарить ему тебя! – как бы подтверждая всё сказанное ранее, произносит Сяо, а Янян, между тем, в согласном жесте кивает головой.       – Я, конечно, всё понимаю, – бормочет Джисон неуверенным голосом, – но, по-моему, это немножко ненормально.       – Ну, мы же ненормальные, – Янян беззаботно пожимает плечами. – Так что для нас это нормально.       Чонло нервно сглатывает. Он не совсем понимает, к чему ведёт этот диалог, да и, собственно, не понимает он почти ничего. Понятно, пожалуй, только одно: это явно пришли люди из Вэй Ви. Чонло никогда не слышал их голоса вживую, помимо, разве что, Куна и Тэна. Он вспоминает всех оставшихся и приходит к выводу, что за окном находятся Хендери, Янян или Сяоджун (вариант с Юкхэем отпадает за счёт неподходящих столь мягких голосов для его черезчур пафосной внешности).       Джисону нечего сказать. Он только опускает взгляд куда-то вниз, на блестящий в темноте снег. Из приоткрытого окна в комнату проникает морозный ледяной воздух.       – Юкхэй просто совсем недавно вычислил этот штаб, – Сяо спохватывается объяснять, видя расстерянность на лице Джисона. – Мы решили, что заберём тебя, и это будет в качестве подарка. Быть может, Кун полюбит Рождество, – его голос становится слегка меланхоличным. – Он ведь и знать не знает, что мы вычислили Сто двадцать семь...       Глядя на то, как Сяоджун рассуждает логически, Янян тоже подключается. Может, и получится убедить Джисона (хотя кто мог предположить, что его вообще придётся уговаривать?)...       – Зима для Куна, наверное, самое непростое время... Тут ведь и Рождество, и Новый год сразу с его Днём рождения... А потом, в феврале, и у тебя днюха, и у Юкхэя с Тэном... Ой, т-то есть-       – Я понимаю, что вы хотите сделать Куну сюрприз, – перебивает его Джисон и также меняет тон на более мягкий, – но я уже принял решение. Возращаться в Вэй Ви я не буду.       – Но ты должен, – не сдаётся Сяо. Его не особо волнуют причины; его волнует только следствие. – Мы ведь именно за этим и пришли.       – Нет, не должен. И вообще, никто никому ничего не должен! – заявляет Джисон. Его взгляд снова становится враждебным.       Чонло сам не слышит собственного дыхания. Он замирает и не двигается вообще, потому что ему кажется, что спалиться сейчас – будет наихудшим вариантом. Только в эту секунду разговор становится для него более понятным: эти люди из Вэй Ви пришли за Джисоном, но сам Джисон идти с ними не хочет. Стоп, не хочет?..       Тем временем Янян отчаивается, уже и не предполагая, что делать; всё пошло не по плану. Ну вот совсем не по плану. Сяоджун же, наоборот, решает не сдаваться. Надавить.       – То есть возвращаться ты с нами не будешь? – спрашивает он такой интонацией, будто готовится расставить все точки над i.       – Не буду, – подтверждает Джисон смело.       – Это на тебя так Тэн повлиял? – начинает тот, прищуривая глаза, мол, «понятно всё с тобой». – Тоже решил предателем заделаться? Думаешь, что тебе Кун всё простит? Бросаешь нас, да?       – Нет, я... – Джисон теряется. Приём Сяоджуна работает на отлично. – Я вас не... Бросаю... Когда ты говоришь так, то всё интерпретируешь по-своему!       – Ах, вот как! Тогда как ещё это интерпретировать? – Сяо чувствует, как по-настоящему злится. – На чьей ты стороне?       Я уже и сам запутался, на чьей я стороне.       – Вэй Ви? – не унимается Сяоджун. – Или Сто двадцать семь?       Чонло и сам не может унять нервов. Только чувствует, как от событий, происходящих за дверью и его не касающихся, у него и самого сердце начинает биться быстрее и тревожнее.       – Я ни на чьей, – неожиданно заключает Джисон. И, как бы для убедительности, чтобы уж точно понятно было, добавляет: – я на своей собственной стороне. Я ничей и ни за кого не отвечаю.       – Джисон... – одними губами произносит Янян. А вот Сяоджун только хмурится.       – Я хочу всё забыть и начать новую жизнь, – объясняет тот. – У меня больше нет прошлого, зато есть будущее.       На несколько секунд опускается тяжёлая тишина. Самой тяжёлой она, пожалуй, кажется именно Чонло. Слышать подобные слова из уст Джисона для него как-то непривычно. Хотя, даже наоборот: он испытает то самое чувство, когда человек чего-то долго, неясно ожидает, ждёт неосознанно, где-то на самой кромке сознания, имея лишь смутные подозрения; а потом именно это и происходит, как бы развеевая все сомнения и подтверждая ожидания.       Сяоджун щурится. Янян нервно сглатывает; ему бы сейчас очень не помешали таблеточки от нервов где-нибудь в кармане, но чего нет, того нет. Между тем декабрьский воздух морозит лицо, закрадывается через оконный проём в здание. Сяо поправляет волосы покрасневшими от холода пальцами и пронзает Джисона самым сконцентрированным и серьёзным взглядом, на который только способен.       – Джисон, – произносит он так сосредоточенно, как только может. – Послушай внимательно то, что я сейчас скажу. И, пожалуйста, постарайся понять.       Джисон напрягается. Когда Сяоджун обращается так серьёзно – нет, когда кто угодно обращается так серьёзно – это означает только одно: информация, которую он хочет донести, очень значительна и важна. И, в большинстве случаев, хорошей она не является.       Чонло закусывает губу и навостряет уши. Он тоже понимает, что сейчас придётся слушать очень внимательно, улавливая и вникая в каждое слово. Однако именно в эту секунду он слышит в нескольких метрах от себя голос самого Юно:       – Чонло, а что это ты делаешь? Неужто подслушиваешь?       Чонло уже хочет показать тому знак «тсс», как вдруг Юно, недовольно мотая головой аки разочарованный родитель, в один момент оказывается рядом с ним и, цепко хватая за руку, отводит куда-то назад. Чонло не успевает толком сориентироваться. А дверь, между тем, с каждым шагом становится всё дальше.       – П-подожди! Юно!       – Знаешь, как это некрасиво – подслушивать? – с хитроумной улыбкой интересуется тот, таща за собой младшего. – Это же безнравственно!       – И от кого я слышу про нравственность! – Чонло резко тормозит, не без злости вырывая руку. Но Юно ничем не проймёшь.       – Ты, чертёнок, давай-ка от работы-то не отлынивай – с какой-то издевательской ухмылкой говорит он, скрещивая руки на груди. – Юта без нас никак с ёлкой управиться не может. Надо спасать друга в беде.       – Да пошли в- Что? Вы ставите ёлку?       Чонло впадает в состоянии, которое можно было бы охарактеризовать, как «завороженный ступор». До сих пор ёлки нигде в штабе не стояло, а ставить украшать её – это, между прочим, самое любимое занятие Чонло среди всей предпраздничной рождественской суеты.       – Ага, – кивает тот. Заманить Чонло на работу, оказывается, проще простого. – Уже скоро наряжать будем.       – Наряжать?.. – словно зачарованный, переспрашивает Чонло. Его глаза загораются, точно звёздочки на вершине ёлки.       – Только вот у нас нехватка рабочих рук, – старший артистично вздыхает и прикладывает ладонь к щеке. – Ты пока иди к Юте, а я за Джисоном схожу.       И тут у Чонло в голове что-то щёлкает. Нельзя, чтобы Юно сейчас вошёл в ту комнату и увидел Джисона, болтающего с Вэй Ви через окно. Нельзя, чтобы он услышал их голоса и чтобы он вообще хоть что-то знал об этом случае. Нельзя.       – Нет! Нет! Не иди! – кричит он, прежде чем вдруг по взгляду Юно понимает, как же подозрительно это его поведение выглядит. – Ну, то есть... Зачем за ним идти, если можно позвать?       – Эм...       Чонло набирает в грудь побольше воздуха и как закричит:       – ДЖИСОН!!!       Все трое – Джисон, Сяоджун, Янян – поворачиваются на голос. Последние двое затаивают даже дыхание от неожиданности; младший быстро ориентируется и бросает на них сверху суетливый взгляд.       – Уходите, парни! – настойчиво шипит он.       – Ты ведь подумаешь о том, что я сказал? – спрашивает Сяоджун, подозрительно прищуриваясь, прежде, чем просто взять и уйти.       Джисон делает над собой усилие; строит максимально задумчивое лицо и меняет тон голоса на уверенный.       – Да... Я подумаю.       – Не забудь, – заключает Янян, уже разворачиваясь. – И никто не должен узнать, что мы дали тебе телефон. Понял?       Они встречаются глазами. Конечно, никто не должен об этом знать. Могут возникнуть проблемы. О том, что они вообще приходили, нельзя никому проболтаться. Джисон решительно кивает.       – Понял.       И закрывает окно ровно в ту секунду, когда снова раздаётся крик Чонло где-то в отделении в коридоре.       – Эй, Джисон!       – Иду!       Янян и Сяоджун уже отходят на пару метров от окна и наконец с облегчением выдыхают. Ещё через несколько секунд серое большое здание остаётся позади. Они счастливы от того, что уходят незамеченными, но в то же время расстроены, что без Джисона.       – Как думаешь, у нас получилось его убедить? – спрашивает в какой-то момент Янян.       – Думаю, что да, – сообщает Сяо. Они останавливаются перед самым подъёмом по склону. – Ох, чуть не забыл!       – Что?       Сяоджун разминает кулак, после чего направляет его в сторону Яняна. Уже через секунду тот вскрикивает и падает в холодный, мгновенно замораживающий и пробирающий до костей снежный сугроб. Сяоджун ухмыляется:       – Как и обещал!