13. white night
7 апреля 2020 г., 14:45
Марк честно ещё сто двадцать семь раз перечитывает письмо, корявым почерком написанное и за Донхёка выданное. Он уже понял, конечно же, что написано оно было, скорее всего, Ренджуном или, в крайнем случае, Джемином; и от досады ему всё думается, что если уж и писать фейковое письмо, то просить надо Джено или хотя бы Чонло — их почерки ещё хоть как-то можно разобрать, да и они, наверняка, тоже участвовали в сговоре.
Записку Марк нашёл в своём шкафчике ещё день назад. Он, конечно же, сразу понял, что это подстава; что хоть там и подписано «от Донхёка», настоящий Донхёк к этому никакого отношения не имеет. И ему, наверняка, тоже подложили записку, только уже с подписью «от Марка». Догадаться было нетрудно. И куда уж тут деться — надо подыграть, что ли. Придти в этот порядком надоевший музыкальный класс под Рождество самое, встретить там Донхёка и посмотреть, что из этого всего получится. Жалко оставлять такую инициативу своих сумасшедших друзей без внимания.
И вот, наступает Рождество. Город наполняется праздничной суетой и шумом. Марк выбирает самый долгий путь в школу, поскольку только так можно насладиться вдоволь рождественской атмосферой. Снег ложится вдоль покрытых льдом дорог; улицы украшены мишурой разноцветной, от одного дуновения ветра шуршащей, и гирляндами с огоньками, которые загораются, как повелось, ближе к вечеру. Люди снуют туда-сюда, магазины толпами заполняя; спорят, что же лучше к праздничному столу подать — курицу или индейку. На окнах домов пестреют из бумаги вырезанные снежинки и всякие рождественские вывески; на кухнях весь день что-то дымит, парится и жарится.
Сегодня идёт снег. Марк любит вдыхать свежий зимний воздух полной грудью, не обращая внимания на то, как серебряные снежинки то и дело обжигают кожу пальцев, в перчатки не спрятанных, а морозный ветер упрямо кусает за щёки. Парень потуже свой шарф красно-зелёный затягивает, утопает в нём по самые глаза. Город заполняет сладкий запах пряников с глазурью, жареного мяса и чего-то с корицей, а вдоль столбов, увешанных снежинками неоновыми, разливается приятный и мелодичный звон колоколов.
Неспроста, наверное, в народе Рождество считается временем чудес. Временем детской волшебной сказки, временем загадывания и исполнения желаний, временем, когда вся семья собирается вместе, все дарят друг другу подарки и делятся теплом. Слащаво, думает Марк; но всё же хорошо, что в таком жестоком мире есть такой праздник, как Рождество.
Подойдя к самому порогу школы, Марк останавливается, чтобы перевести дух. Если Рождество — это время чудес, то случится ли сегодня какое-нибудь чудо? Глубоко вдохнув, он решительно толкает дверь — на ней табличка с милой надписью красуется: «С Рождеством!».
В музыкальном классе он, в первую очередь, находит Донхёка, сидящего на подоконнике. Хёк сегодня выглядит довольно милым в своём пушистом тёмно-синем свитере, посредине которого разместилась большая голубая снежинка. Солнечные блики приветливо играют в светло-коричневых волнах его волос. У Хёка глаза при виде Марка загораются и он приветственно улыбается:
— О, Марк-хён!
Марк проходит в самый центр класса и стены оглядывает озадаченно. Вокруг тихо; только гирлянды пушистые под самым потолком тихо шуршат от дуновения ветерка из приоткрытого окна.
— А где эти все? — интересуется он.
— Кто? — Донхёк, искренне не понимая, бровь изгибает вопросительно.
— Ну, — Марк понимает разве что то, что ничего не понимает, — пацаны…
— Не знаю, — пожимает тот плечами беззаботно. — А они должны быть?..
Кажется, он ничего не понял. И, кажется, он действительно думает, что записку написал Марк, что встретиться с ним хотел Марк, и что сюда совершенно по собственной воле пришёл тоже — Марк.
Донхёк пробегается по нему взглядом сверху вниз, и в какой-то момент его глаза — о Тэён! — загораются ещё ярче. Он к Марку бросается, как ребёнок на леденец; аккуратно и максимально осторожно, боясь что-либо испортить, пальцами завороженно по свитеру старшего проводит.
— Ух ты! — произносит мечтательно. — Ты сегодня прямо как Санта!
И действительно: на Марке свитер ярко-красного цвета, с милашным изображением Санты Клауса, скачущего куда-то в своей тележке, ведомой оленями. Но более того, у него ещё и штаны — красные; хотя, скорее, бардовые, но всё же красный там отчётливо переливается, особенно не свету.
Донхёк неожиданно резко поднимает голову, глазами с Марком встречаясь; так и замирает близко-близко, в нескольких сантиметрах буквально.
— Ты Санта, хён?
Он спрашивает это негромко, уверенно и настойчиво, будто выведывает какой-то очень важный секрет. Марк Донхёка знает хорошо, очень хорошо; но почему-то именно сейчас он понять не может — всерьёз это он или же играется.
— Если я Санта, — усмехается Марк, — то Джемин — королева медуз.
Но Донхёк на его шутку никак не реагирует, совершенно своего взгляда пристального не меняя. Наоборот: он даже ещё ближе наклоняется, сокращая и так крохотное расстояние между ним и старшим.
— Если ты Санта, то ты исполнишь моё желание? — настойчиво и конкретно. — У меня есть одно. Очень хорошее желание.
Марк напрягается и от неловкости глазами бегает; Донхёк, кажется, отступать не собирается. Когда он приближается ещё больше, старший окончательно теряется и резко Донхёка руками от себя отталкивает; тот отступает аж на несколько шагов назад, на Марка глядя недоумённо.
— Подожди, Хёк-а, –нервно усмехается парень. — Ты что, правда ничего не понял?
— Что не понял? — без притворства не догоняет тот; брови медленно ползут к переносице.
— Я тебя никуда не звал, и ты меня никуда не звал, и вообще, всё это подстава! — взбудораженно объясняет Марк, даже голос повышая от нервности. — Это пацаны подстроили, и записки нам ненастоящие написали и подсунули.
— В смысле? — Донхёк всерьёз ничего не понимает, и Марк уж задумывается: не разрушит ли это его хрупкую детскую психику? — Зачем?
— Да Кун их знает, — бросает он, чешет затылок и снова смеётся. — Прикольнуться решили, наверное. Нет, ну ты серьёзно думал, что я позову тебя в школу в Рождество? — очередной (поддельный) смех. — Я не настолько мазохист!
У Донхёка на лице эмоции вихрем сменяют друг друга: удивление, осознание, разочарование. Он заметно поникает.
— О, я-ясно, — протягивает и тоже усмехается; очень натянуто и наигранно, тоже. — Ну… Тогда я пойду…
И только по его поникшему взгляду, по его опущенной голове и глазам грустным, по натянутой улыбке Марк всё понимает. Понимает, что Донхёк-то действительно во всё это поверил, и по-настоящему ждал встречи этой, глупой; и теперь, когда Марк так резко сообщает всю правду, приправляя это всё своим смехом, — только хуже делает.
Как будто бы он не знает, в кого Донхёк уже давным-давно влюблён.
Сколько можно играть? Сколько можно притворяться, что ничего не замечаешь?
Марк, конечно, всё знает; и взгляды пристальные на себе постоянно ловит, и чувствует от младшего исходящий свет, когда они пальцы невзначай переплетают, и знает, что, конечно же, то, что Донхёк ему рассказывает по вечерам, когда они на скамейке в парке сидят в противном свете фонаря — он не рассказывает никому больше. Возможно, пора уже снимать этот образ хладнокровного, крутого и умного парня и стать наконец уже просто Марком; всё равно после того позора с криком чайки и Тэёном всякая репутация полетела к чертям.
— Подожди, Хёк-а! — ноги от пола отрываются импульсивно, и Марк преграждает ему путь, в руку вцепляясь. — Подожди!
Донхёк, однако, резко руку вырывает; даже слишком резко для него.
— Мне нужно идти, хён, — сообщает он голосом довольно холодным. — Увидимся сегодня вечером. Тебе ещё нужно сделать мне подарок. Ты ведь ещё не купил его, да?
— Слушай, давай тут поговорим, — Марк же решительно стоит на своём, на младшего уверенно глядя.
Донхёк взгляд свой прячет под чёлкой; старший неожиданно думает, что чужой силуэт в свете солнца выглядит очень мило и до ужаса красиво.
— О чём поговорим? — с каким-то мнимым вызовом тянет Донхёк. — Мы уже поняли, что всё это просто дурацкая подстава.
— А я Санта!
Младший взгляд робко поднимает, сомневаясь в действительно того, что только что услышал; однако у Марка взгляд непоколебим.
— Что?..
— Я Санта! — повторяет Марк, интонации не меняя. — Я исполняю желания. Говори, какое у тебя желание?
У Хёка глаза тёмные из-под чёлки блестят; на коже медовой переливается нежными бликами солнце.
— Никакой ты не Санта, хён, — уныло констатирует он факт. — Если ты Санта, то Джемин — королева медуз.
Марк всё равно не унимается: он уверенно продолжает хватать младшего за руку, пока тот продолжает её вырывать; и театр этот продолжается до тех пор, пока парни вдруг не слышат сдавленное, приглушённое, тихое, но очень глупо-очевидное:
— Апчхи!
Они оба замирают, взглядами растерянными встречаясь. Хуже всего то, что звук этот явно доносился
из музыкального класса — из этой, то есть, комнаты, и доносился он явно из того большого шкафа, мирно стоящего у стены. Хотя, возможно, ещё хуже всего этого то, что данный чих — по голосу, по громкости, по манере — явно принадлежал Чонло.
Пока Марк и Донхёк нервно всматриваются в этот шкаф загадочный, из него раздаётся чей-то раздражённый шёпот:
— Хули ты чихаешь, Кун тебя побери?
— Будь здоров.
— Заткнитесь!
Судя по произношению, это Ренджун, Джено и Джемин соответственно. Марк с Донхёком сначала с ужасом переглядываются; потом этот ужас в один момент сменяется на милые и дружеские заговорщические улыбки и хитрые прищуры глаз. Марк палец к губам прикладывает, показывая знак «тсс», и кивком приказывает Хёку тихо следовать за ним.
Они подкрадываются к шкафу очень тихо и незаметно, на цыпочках; эти, из шкафа, ничего и не замечают совсем. Донхёк, на самом деле, едва сжерживает свой злорадский и хитрый смех.
Марк с предвкушением аккуратно стучит в дверь шкафа.
— Там кто-нибудь есть? — тянет играюче. Донхёк вновь едва сдерживает п очередной подступающий порыв смеха. Из шкафа тут же раздаётся путаный шёпот:
— Чёрт, кажется, нас спалили, — Джено.
— Не кажется, — Ренджун.
— Предлагаю помолиться за наше здоровье, — Джемин.
— Да замолчите вы! — Чонло. Затем он, как становится ясно, прочищает горло и прибавляет уже уверенным, деловитым голосом, громко и лаконично: — тут никого нет.
Донхёк прикрывает рот рукой, чтобы его смех не вырвался наружу. Марк тоже порыв подавляет; только улыбается ещё хитрее и злоумышленнее.
— Правда? — весьма артистично удивляется он. — Тогда никто не будет возражать, если мы закроем шкаф?
Дело в том, что дверь этого шкафа закрывается только снаружи — достаточно замочек повернуть — изнутри её открыть невозможно, не рассчитано. И эти его слова, конечно же, будоражат всех шкафо-жителей.
— Н-нет, стойте, не надо! — Джено.
— Может, вы нас просто выпустите, а?.. — Джемин.
— Пожалуйста, не запирайте меня вместе с ними! Я этого не выдержу! — Ренджун.
— Так, парни, без паники! — а вот это уже явно самоуверенный и бесстрашный местный герой Чонло. — Слушайте сюда, Марк с Донхёком! Можете закрыть нас, но это всё равно не сломит нашу волю! Если вы ждёте извинений, то знайте: мы хотели как л-
— Хорошо, как скажешь, — пожимает плечами Марк и безжалостно поворачивает замок.
В эту секунду он чувствует себя садистом, который, однако, несёт возмездие. Ну, а кто посмел играть с его чувствами, и с чувствами Донхёка? Один только безжалостный щелчок слышится в и без того тяжёлом воздухе.
— Нееееет! — отчаянно и протяжно кричит Джено, и Марк даже чувствует, как тот бьёт руками по двери, не понятно на что надеясь.
— Чонло, ты знаешь, кто ты? — Ренджун уже едва сдерживает своё дикое-дикое негодование. — Ты сука. Кто тебя за язык тянул?
— Спокойно, без паники, — деловито командует Чонло, точно у него всё под контролем и всё ему ни по чём. — Рано или поздно нас откроет уборщица. Ну, должна открыть.
Наконец Донхёк не сдерживается и усмехается вслух. Он, как и Марк, ухом прижимается к дверце шкафа, чтобы было лучше слышно весь там творящийся абсурд.
— Не беспокойтесь, ребят, — начинает безмятежно Джемин, пытаясь, наверное, всех успокоить. — По крайней мере, у нас есть запас рождественских печен- Кто съел все печеньки?!
— Ниндзя, — тут же хитроумно ухмыляется Марк и не без злорадства подмигивает Донхёку.
— Что-то я их не видел, — обиженно констатирует Джемин.
— Потому что они ниндзя, — лаконично заключает Донхёк.
Они с Марком дают друг другу пять. Ну прямо-таки идеальный дуэт их них выходит! Тем временем, однако, внутри шкафа начинается настоящий беспорядок. Кто-то стучит кулаками по двери, полагая наивно, что это чем-то поможет; кто нервно шепчет, посыпая то ли Чонло, нарвавшегося на всё это, то ли Марка с Донхёком — демонов во плоти, то ли вообще весь мир безжалостными оскорблениями и ругательствами.
Хорошо Рождество, однако, началось.
Донхёк мило смеётся, улыбается весело-весело и жмурится; и Марк, глядя на него, такого яркого, сияющего, радостного — как солнце, что светит из окна где-то за его спиной — ловит себя на мысли, что пора.
Донхёк — это солнце. Огромный горящий шар с отливами на медовой коже и мягких коричневых волосах, излучающий бесконечный свет и дарящий тепло всем в радиусе сотни тысяч километров.
— Хёк-а, — начинает вдруг Марк под фоновую суету в шкафу. Донхёк даже не сразу замечает, что старший именно к нему обращается. — На самом деле, подарок тебе уже готов.
Но Донхёк слишком увлечён, чтобы прямо сейчас вдаваться в какие-то размышления; он только улыбается ярко-солнечно, отрывая, наконец, ухо от дверцы шкафа.
— Шутишь, что ли? — усмехается он невинно. И опять слишком ярко.
— Нет, я серьёзно, — сообщает Марк, и делает он это действительно серьёзно. Донхёк даже напрягается. — Хочешь, подарю прямо сейчас?
— Что с тобой, хён? — вновь смеётся тот, улыбаясь вдобавок, но теперь уже растерянно и нервно. — Сегодня же не первое апреля…
— Закрой глаза.
— Что?
— Закрой глаза, — повторяет Марк решительно.
И Донхёк понимает, что сейчас, на самом деле, лучше делать то, что он говорит. Поэтому он смиренно закрывает глаза. Одна секунда — и Марк накрывает его губы своими.
«Как ты узнал, что именно это и есть моё желание?»
«Я же говорю, я Санта. На Рождество желания должны сбываться…»
тупая идея загорается в его золотой голове.
— Я подарю ему себя!
— Псих, — Сычён быстро и лаконично делает вывод.
Чонло натягивает улыбку, уже ожидая и мысленно готовясь к какой угодно реакции Джисона. Но реакция его оказывается совсем неожиданна. Он только слегка приподнимает на Чонло свои глаза грустные, глубокие; они встречаются взглядами.
— Мне ничего от тебя не нужно.
Чонло не знает, как на это реагировать вообще. Всё, что он в принципе говорит и делает с той минуты, как пришёл сюда — абсолютно спонтанно. Поэтому он просто выдавливает из себя кое-какой смешок.
«Это хорошо или плохо?..»
Наступает неловкая тишина — та, которую обычно все ненавидят. Чонло замечает, что сейчас, на самом-то деле, всеобщее внимание приковано именно к ним двоим — ему с Джисоном. Нарушить столь давящее молчание решается, как ни странно, Тэиль, что-то перебирающий на одном из маленьких столов:
— Кстати, Чонло-ши, а где Марк и Донхёк?
— Точно, — Донён тоже подключается. — Они сегодня ещё не приходили. Где они?
Тут-то Чонло и понимает, чего всё это время так остро не хватало. Этих двоих ненормальных.
— А это я у вас хотел спросить! — выкручивается он; правда ведь не знает.
Вдруг все неожиданно, как один, замолкают. Чонло поначалу не понимает, почему; только потом доходит. В комнату заходит Тэён, и всеобщее молчание — это своеобразное приветствие лидера.
— Как работа продвигается? — спрашивает он. Конкретно и без всяких «приветов».
Чонло с каждой секундой замечает в сегодняшнем Тэёне всё больше и больше странных деталей. То, что он, например, одет так, будто только что пришёл с какой-то миссии — хотя так, может, оно и есть. Или то, что лицо Тэёна, обычно серьёзное и на чём-то сосредоточенное, сейчас какое-то взбудораженое, будто бы самого Тэёна переполняет волна эмоций — негативных — которые он успешно подавляет. И его голос — он интересуется только потому, что надо; а на самом деле его сейчас беспокоит что-то совсем другое.
— Так, в общем, — деловитым голосом начинает Донён, перебирая пальцы, — мы перенесли хлам, подготовили гостиную, позвонили боссу, составили списо-
— О, Джисон.
Тэён Донёна даже не слышит и не слушает; он, завидев Джисона, с каким-то странным выражением лица метается к нему. И полное непонимание на лице младшего, похоже, Тэёна нисколько не смущает. Наоборот: он дерзким движением бесцеремонно ставит ногу прямо на край того же стула, где собственно сидит Джисон; это уже, как минимум, странно. Чонло даже от неожиданности подаётся назад. Джисон нервно сглатывает; Тэён оказывается прямо перед ним, словно это какая-нибудь ловушка, и от него не убежать.
— Я давно хочу спросить, да всё никак шанс не выпадает, — начинает Тэён, специально растягивая слова в, казалось бы, безмятежном тоне. Потом он подаётся вперёд, слегка наклоняя голову вниз; Джисону приходится отползти назад так, как он только может. — К нам, случаем, никто не приходил? Ну, там, дня три назад?
От данного вопроса все вокруг — и Юта, и Сычён, и Тэиль, и остальные — нервно переглядываются. А Чонло чувствует, как всё его тело пробирает дрожь. Тэён любит говорить загадками; начинать непонятно и издалека, постепенно копая всё глубже и глубже. И сейчас, кажется, именно один из таких случаев.
— Я… Я не знаю… — выдавливает с трудом Джисон; выходит не очень убедительно. Он не решается даже посмотреть Тэёну в глаза.
— Три дня назад я видел незнакомые следы на снегу, — не унимается старший и наклоняется, кажется, ещё больше. — Случаем, не знаешь, чьи они?
Джисона хватает только на то, чтобы сильно-сильно помотать головой из стороны в сторону. Так страшно, как сейчас, ему ещё никогда не было (было). Кажется, будто Тэён всё знает, будто он и так обо всём прекрасно осведомлён, а теперь лишь ищет подтверждение своим мыслям и подозрениям; хотя, на самом деле, он ведь ничего совсем и не знает. Просто догадывается.
Чонло не может так спокойно на всё это смотреть. Не считая Джисона, он единственный, кто знает, что приходили Сяоджун и Янян; а значит — он единственный, кто может спасти Джисона.
Надеюсь, я не пожалею о том, что сейчас притворяюсь, будто ничего не знаю.
— Прекрати, Тэён-хён! — возмущается он громко, обиженно даже, для привлечения внимания. — Ты что ли все следы наизусть знаешь?
Тэён сначала выдерживает паузу недолгую, а потом выпрямляется и ногу ставит обратно на пол, оставляя наконец бедного Джисона в покое. Зато теперь новой жертвой его пристального взгляда становится Чонло.
— Да, — невозмутимо отвечает он. В эту секунду прочитать эмоции на его лице невозможно абсолютно.
— О, вы тоже следы видели? — раздаётся позади Тэёна голос Тэна.
Всё внимание тут же приковывается к Тэну и вошедшему вместе с ним в комнату Ёнхо. Чонло даже выдыхает с облегчением; а потом опять напрягается.
— Мы с Джонни-
— Ёнхо, — поправляет тот тут же.
— Мы с Ёнхо тоже видели следы под окнами, — рассказывает Тэн. — Но, как мне кажется, это был кто-то из мелких. Может, Ренджун или Чонло, потому что только у них такие маленькие ноги…
— Вот-вот! — деловито кивает Чонло. — Стоп, что?! — Почему это у меня маленькие ноги?
— Чё ты вообще на парня наехал? — недоумевает Ёнхо искренне, скользя взглядом по и без того напряжённому Джисону. — Что с тобой, Тэён?
Тэён некоторое время молчит, о чём-то раздумывая словно. В конце концов он просто непонятно вздыхает и прячет руки в карманы.
— Забудьте. Сделайте мне чай.
— Я сделаю! — с энтузиазмом выкрикивает Тэн и тут же метается к столику с электрическим чайником. Ёнхо же тоже участие принимает и подходит к полке, чтобы достать кружку.
У Джисона растерянный и отрешённый взгляд. Чонло очень хочется так много ему сказать и о многом расспросить; но для этого им нужно остаться наедине, только вдвоём, хотя бы. Может, тогда он бы и смог нормально поговорить с Джисоном. Разве Чонло — не единственный, кому Джисон сможет рассказать всё?
— Ладно, не отвлекайтесь от работы, — говорит Тэён тоном менее строгим, чем обычно, попутно обводя всех взглядом. — У меня тоже есть ещё дела.
Он уже готовится повернуться на носочках и, должно быть, уйти, как вдруг его останавливает голос Джисона:
— П-подожди!
Тэён мгновенно на месте замирает, опуская на младшего вопросительный взгляд.
— М?
— М-можно… — неуверенно (даже слишком) начинает тот, — кое о чём п-попросить?..
Чонло почему-то чувствует что-то не то. Что-то не так. Усугубляет его недоброе предчувствие ещё и то, что все вокруг молчат. Тэён задумчиво склоняет голову набок.
— О чём? — спрашивает.
Джисон более уверенно, чем прежде, поднимает голову и встречается с ним глазами.
— П-пожалуйста, можно мне остаться у вас? Я не хочу возвращаться в Вэй Ви. Я не хочу возращаться к Куну. Я боюсь его! Пожалуйста, спасите меня от н-него! Защитите меня от Вэй Ви! Спасите меня от них, прошу!
Чонло видит умоляющий взгляд Джисона, видит его подрагивающие пальцы бледных рук, слышит его дрожащий голос, и просто не может этого выдержать.
— Джисон… — проговаривает он одними губами.
Тэён выглядит очень серьёзным и строгим — наконец-то он снова становится обычным Тэёном. Он участливо кладёт Джисону руку на плечо.
— Не волнуйся, парень, — ровно произносит он, и попробуй тут его не послушать. — Мы позаботимся об этом.
И, кажется, все в эту минуту чувствуют что-то не очень хорошее, что-то, что заставляет их сочувствовать Джисону. Чонло, на самом деле, волнуется больше всех. Ведь Джисон никогда не говорил ничего подобного, никогда не просил помощи, а теперь сделал это так резко. Только Тэн, почему-то, чувствует какой-то подвох.
— Джисон? — удивляется он тихо, себе под нос, и оборачивается, так как ему нужно увидеть лицо младшего в этот момент.
Однако он, поворачиваясь, задевает рукой кружку. Та падает на пол с громким стуком, но не разбивается засчёт своего крепкого материала. Тэн Джисона увидеть так и не успевает — тут же наклоняется за ней; он и не замечает, что Ёнхо наклоняется тоже.
Поэтому на полу их руки встречаются в нескольких сантиметрах от кружки. А потом встречаются и взгляды.
— Воу-воу, — непонятной интонацией комментирует Юно, бодро вошедший в комнату. — Сейчас должна заиграть романтичная мексиканская музыка?
— Что? — переспрашивает Тэн. И, похоже, сразу же отвечает себе в уме, что видно по его стремительно краснеющим щекам. Он тут же бесцеремонно кружку хватает и поднимается на ноги.
— А почему именно мексиканская?.. — спрашивает Ёнхо, которого, похоже, вообще абсолютно ничего в этой ситуации (и в этой жизни) не смущает.
Следом за Юно заходят уставшие Джено, Джемин и Ренджун; они вымотанно плетутся друг за другом, после чего так же поочерёдно прислоняются к стене и соскальзывают по ней вниз. Донён ожидаемо пронзает Юно строгим отчитывающим взглядом.
— Ну вот и что ты наделал? — спрашивает.
— Мы не вовремя?
На пороге появляются Марк и Донхёк в заснеженных куртках и пушистых, от снега намокших шарфах. У последнего в руках праздничная хлопушка.
Они видят весьма странную картину. В самом углу комнаты валяются без сил Джено, Джемин и Ренджун. Над ними, словно командир, возвышается Юно. Рядом с ними стоят Тэн с Ёнхо: первый, весь красный, зажимает кружку в руках; а второй вообще стоит, как ни в чём не бывало, и приветственно рукой машет. За длинным столом сидят Сычён, Юта, Джисон и Чонло, и лица их всех выражают немое непонимание, будто только что они все услышали нереально трагичную новость и вот, пожалуйста, последствия. Донён и Тэиль ещё стараются как-то улыбнуться, хотя и получается заметно натянуто; а Тэён, стоящий в центре комнаты самом, не пытается ни улыбаться, ни как-то поприветствовать, а только стоит и смотрит, ожидая, видимо, дальнейшего хоть какого-нибудь хода событий.
Вдруг Донхёк, из головы все мысли выкидывая, как закричит с безудержной радостью:
— С Рождеством!
И — хлопушка в его руках взрывается.
***
— Хэй, а хочешь анекдот? — Блять, Юта, заткнись. Сычён, пребывая в полном ступоре и злости к самому себе, склоняется над осколками стеклянного шара. Юта, сидящий рядом на корточках, ещё старается как-то сохранять спокойствие; друга по спине хлопает и посмеивается, мол, ну подумаешь, разбил стеклянный шар, с кем не бывает. Всего-то лишь их общий, кровью и потом заработанный, подарок от Тэёна на позапрошлое Рождество; пф-ф-ф — подумаешь! Всего лишь подарок от Тэёна… …Который тот выбирал с такой заботой и вниманием… И потратил на него денег и времени больше, чем на все остальные подарки… А теперь шар этот лежит здесь, разбитый на мелкие-мелкие кусочки, с рассыпанным вокруг искусственным снегом и оторванной головой снеговика, который некогда возвышался в самом центре шара… — Просто выкиньте. Юта и Сычён головы синхронно поднимают и встречаются взглядами с Джисоном. Тот — какой-то грустный, печальный, болезненный на вид; впрочем, как обычно, но только гораздо хуже, чем обычно. — Просто выкиньте это в мусорку, — невозмутимо повторяет он. — Зачем смотреть на разрушенное с таким лицом? — Ты не понимаешь! — взрывается вдруг Сычён. — Это подарок Тэёна! Джисон плечом лишь ведёт и хмыкает равнодушно. Потом проходит вперёд, в центр комнаты, и садится молча за большой длинный стол. — Тэён-хён уже, наверное, сам про это забыл, — произносит он, взгляд отводя куда-то в пустоту. — К тому же, у него полно денег; он вам ещё десять таких шаров купит. Пока Сычён с тяжёлым сердцем и пассивно-агрессивным выражением лица принимается-таки собирать осколки, Юта подмечает про себя, что Джисон сегодня особенно грустный. Вообще-то, как и последние три дня. С ним явно что-то случилось, вот только спрашивать его об этом бесполезно. Но разве можно быть таким грустным в Рождество? Не теряя больше ни секунды, Юта на ноги вскакивает и становится напротив младшего, руки скрещивая на груди. — А хочешь, анекдот расскажу? Джисон не отвечает; он будто и не слышит, будучи где-то в своих мыслях — только и пялится в пол с какой-то не свойственной совершенно ему отрешённостью. — Смотри: сидит парень на рельсах, — начинает Юта, усиленно стараясь уловить хоть какую-нибудь реакцию, хоть самую малейшую. — К нему подходит другой парень. И говорит… — Бля… — обречённо вздыхает Сычён где-то позади, пока Юта торжественную паузу делает. –…Подвинься! Для большего эффекта он хлопает в ладоши, после чего, очевидно, должна последовать реакция — какая угодно. Но её не следует; разве что Сычён бьёт себя по лицу. — Оборжаться, Юта, — констатирует мимоходом Донён, неожиданно пролетая из одного конца комнаты в другой с какой-то коробкой в руках. — Оборжаться. Он коробку эту на подоконник ставит и начинает вынимать оттуда и аккуратно раскладывать какие-то вещи, словно только что после переезда осваивается в новом месте. — Ты прямо как Донхёк, — замечает и Тэиль, тоже занятый весьма важным делом — он достаёт из полок кухонных посуду и раскладывает на самый ближний довольно маленький стол. — Тот тоже вечно травит шутки не к месту. — Кстати, о Донхёке, — Юно, как ни странно, тоже в этот момент оказывается в комнате, и он, конечно же, тоже занимается делом: открывает окна на проветривание. — Никто не видел парней? Обещали после обеда придти, но обед-то уже давно прошёл. И, возможно, если бы он этого не сказал, Джисон бы даже не задумался о времени. Он взгляд быстрый метает на висящие на стене часы; уже пятнадцать минут шестого. Вечереет. И, как только минутная стрелка останавливается ровно на тройке, в комнату неожиданно врывается Джено. Не один; с ним вместе и взбудораженный Джемин, и запыхавшийся Ренджун, и даже Чонло со своим дыханием сбившимся — при виде его Джисон мгновенно оживляется. — А вот и мы! — радостно восклицает Джено, глазами по присутствующим пробегаясь. — Ага, молодцы, — кивает Юно саркастично и тут же ему в руки суёт огромную тяжёлую коробку. — Будьте добры, отнесите на второй этаж. Под подобной тяжестью руки Джено закономерно опускаются, однако Джемин приходит к нему на помощь, хватая коробку за другой конец. Она действительно несколько тяжёлая, будто кто-то положил туда кирпичи. — Им же тяжело, Юно! — уже слышатся возмущения Донёна, спешащего к ним всем. В ответ на это, однако, Юно только ухмыляется: — Нормально-нормально! — и поднимает с пола ещё одну коробку, такую же по дизайну, но меньше по размеру, после чего бесцеремонно пихает в руки Ренджуну. — И ты не отлынивай. Джено на Донёна смотрит максимально уверенно и гордо, хотя по его лицу всё равно видно, как ему на самом деле тяжело. — Всё нормально, хён, — уверяет он, через силу улыбку натягивая. — Э-это вообще не тяжело! — А теперь — за мной! — громко командует Юно и отправляется куда-то в коридор, откуда, очевидно, путь последует на второй этаж. За ним шагает Ренджун с тяжёлой коробкой в руках; за ним — Джено и Джемин с коробкой чересчур огромной, которая вот-вот вывалится у них из рук. Вся эта картина сопровождается недовольным мотанием головы Донёна. Остаётся только Чонло — втихаря радующийся, что ему Юно никакой работы не поручил. Однако не успевает он и шага ступить, как тут же перед ним возникает будто из пустоты взволнованный Юта. — Чонло, ну наконец-то ты пришёл, — лихорадочно шепчет он. — Джисон такой грустный без тебя. — Серьёзно? — удивляется Чонло, недоверчиво даже щурясь. Он только что пережил побег из заперти и оры уборщицы школьной, а теперь, как только пришёл, ему и шагу ступить не дают — Юта, уже какой-то весь нервный, сразу же пихает в лицо весьма неприятную новость. — Да! — он уже скорее кричит, нежели шепчет. — Пошли! И, схватив Чонло за руку, буквально швыряет на соседний от Джисона стул за столом, большим и длинным. Как не странно, Джисон только краткий взгляд бросает и ничего не говорит; и вообще, кажется, не обращает внимания или вид делает, потому что вовсе отворачивается. Очень не похоже на него. — Привет? — начинает Чонло, подкрепляя свой голос неуверенный каким-то подобием дружелюбной улыбки. — Как дела? — Я в порядке, — довольно холодно и ровно выдаёт Джисон, словно робот. Он даже не поднимает глаз. Юта тоже садится на соседний от Джисона стул, но уже по другую сторону, наблюдая внимательно за обоими. — Ты меня пугаешь… — тихо констатирует он факт. — Может, он обиделся, что ты пришёл без подарка? — предполагает Сычён, возникший из ниоткуда, и Чонло прожигает строгим взглядом. — Что? Кто? Я? — младший теряется и суетливо бегает глазами — сам не понимает, отчего он вообще такой неустойчивый сегодня. — П-почему это без подарка? Я-я с подарком! — Да? — у Юты аж глаза загораются. Он, похоже, единственный из всех поверил в эту откровенную ложь. — И что же ты подаришь Джисону? Чонло пробегает по Джисону оценивающим взглядом снизу вверх, как вдруг какая-то очередная***
Рождество, Новый год, последние дни декабря — всё смешивается в сумасшедший вихрь снегопада. Опадает белой пеленой на сугробы, леденит и блестит на зимнем солнце. Морозный воздух бодрит и заставляет всех трусливых и слабых прятаться по тёплым домам; на улицу теперь выходят только смелые и сильные. Джисон бы тоже хотел выйти, погулять по этим сугробам, освежиться на ледяном ветру, пробирающем до костей. Но он не может. Даже не смотря на то, что теперь к нему больше не относятся, как к заложнику, да и вообще как к кому-то, имеющему связи с Вэй Ви; теперь Джисон для Сто двадцать семь — это просто парень, потерянный ребёнок, которому некуда идти. Тридцать первого Джисон решает мысленно распрощаться. Но не со своей старой жизнью, начиная новую. А со своим прошлым «я». Он открывает окно, вдыхая последний раз глоток воздуха уходящего года. Да, время бежит, этот год уходит и наверняка даже не оглянется. Впереди — новый год, новые триста шестьдесят пять дней, и каждый день — это новый шанс на что-то. Шанс изменить что-то в своей жизни. Его беспокоит то, что Чонло в последнее время разговаривает с ним, как с другом. Так же, как он говорит с Марком или, например, Джено. Кажется, что от прошлого Чонло и следа не осталось. Он не ворчит, не критикует, не командует и вообще не делает ничего из того, что делал раньше; тогда, когда ещё Джисон для него ничего не значил, и вообще всё происходящее в его жизни было просто каким-то безумием. Но сейчас Чонло тихий, очень тихий; он спокойный, разговаривает как-то лениво и не затрагивает никаких серьёзных тем. Да и взгляд его какой-то спокойный, тихий, смирённый. Да, именно смирённый. Словно Чонло уже прошёл через все стадии принятия какой-то информации и сейчас уже на конечной; нет больше ни отрицания, ни гнева, ни горести, только — принятие. Но принятие чего?.. Джисон, вообще-то, не может не думать об этом. Он не может не думать о Чонло. Будь это кто-то другой — ему бы уже давным-давно надоело, но ведь это — Чонло. Джисон возвращается к нему мыслями снова и снова, опять и опять. И он уже давно понял, почему. В романах пишут, что люди влюбляются в других по какой-то причине: этот человек появился в трудный период твоей жизни и вывел на свет, или он научил тебя чему-то такому важному, из-за чего ты смог переосмыслить свою жизнь целую. В романтических фильмах влюблённости тоже всегда есть какой-то аргумент: красивая внешность, добрый поступок, идеальный типаж и многое-многое другое. Люди влюблются во что-то, а не в кого-то. Джисон знает об этом, поэтому пытается подобрать какие-нибудь причины и обоснования тому приятному чувству, которое возникает при любой мысли о Чонло. Это чувство точно не возникло после того, как Чонло спас его; он залечил раны, он приходил к нему каждый день и помогал, хотя Сто двадцать семь и не одобряли этого. Нет, Джисон не влюбился в этот образ «Чонло-спасителя». Даже если бы они встретились в другое время и в других обстоятельствах, Джисон уверен: ему бы всё равно нравился Чонло. Может быть, они могли бы встретиться в школе на перемене. Случайно столкнулись бы в коридоре; Чонло бы наверняка одарил младшего какими-нибудь неодобрительными эпитетами, в случае плохого настроения. А в случае хорошего — просто посмеялся бы, извинился и пошёл дальше. Может быть, они бы встретились в музыкальной школе. Джисон бы занимался в танцевальном классе, а Чонло бы просто проходил мимо и, заметив в проёме танцующего парня, остановился и засмотрелся бы вплоть до самого конца. А может быть, они бы встретились на улице, на обыкновенной автобусной остановке. Бросили бы друг на друга безразличные взгляды, вместе зашли в переполненный автобус и теснились бы совсем рядом друг с другом. И Джисон бы приходил на эту остановку каждый день, ожидая увидеть Чонло ещё хоть раз. Но это, конечно, лишь просто воображение. Многочисленные миры и варианты развития событий. А в реальности, суровой и жестокой, встреча Джисона и Чонло вовсе не была милой, романтичной или безобидной. Если забыть про самую первую встречу — тогда в подвале, после обвала — то и дальнейшие их встречи не особо радостные, думает Джисон. Для него это — чужие люди вокруг, чужое здание, чужая жизнь — чужое всё. Каждый день он всё меньше верит во что-то хорошее, надежда умирает то ли последней, то ли одной одной из первых. Неуютно, холодно, страшно, опасно, непонятно. Прошлое под замком, будущее в неизвестности, а настоящее жестоко и холодно. Стены серы и безлики, коридоры запутаны, кругом преследующая кровь, а люди смотрят с подозрением. И именно в это время появляется Чонло. Не самое лучшее время, чтобы он появлялся; не самое подходящее, чтобы становиться его другом, и не самое удачное, чтобы в него влюбляться. Точнее, вообще не удачное. Джисону надо бы думать о другом: о спасении и выживании, о Вэй Ви, о самом себе в конце концов. Но у него в голове: Чонло, Чонло, Чонло. Что вообще такого в этом Чонло? У него такие же, как у всех, руки, и такие же, как у всех, ноги. У него есть лицо, совершенно обычное лицо — и волосы, тоже — совершенно обычные. У него вовсе не особенный и не необычный характер — таких упрямых людей, как он, на свете вовсе не единицы. Да, он талантливый, но есть люди и поталантливее. Да что там думать — есть люди покрасивее, поумнее, покруче и так далее и тому подобное. Поэтому Джисон совершенно не понимает, чего он в нём нашёл. Но ясно одно: он влюбился не во что-то в Чонло, а в самого Чонло. Он принимает его таким, какой он есть. Его просто тянет к Чонло, и Джисон обожает тот факт, что Чонло просто есть на этом свете. Джисон обдумывает эту мысль много раз. До такой степени, пока она не занимает абсюлютно всю голову. Говорят, любить — это счастье. Джисон любит. И любит он Чонло. — Закрой окно, — вдруг просит голос позади. — Простудишься. Джисон оборачивается и видит Чонло. Он не говорит привет, и не улыбается даже; только закрывает окно и молча садится за стол, у окна стоящий. Чонло садится напротив него. Тоже молча и тоже без улыбки. Джисон замечает его растрёпанные волосы, замечает его усталые руки с покрасневшими от холода пальцами, замечает его пустой взгляд. Нависшая тишина их вовсе не напрягает; друг с другом они могли бы молчать сколько угодно. Особенно сейчас. В эту секунду они так похожи. Оба слабые, оба бледные и такие потерянные, с совершенно не новогодним настроением. Правда ли, что любовь — это когда тебе достаточно увидеть объект своей любви, чтобы настроение моментально поднялось?.. Пожалуй, нет, думает Джисон. Это ложь. Так не работает. Из окна на кухню проникает яркий дневной свет. Белый блестящий снег переливается всеми оттенками серого; Джисон глядит на небо голубое и чувствует себя дальтоником. Почему оно серое? Ведь оно голубое. На нём бегут белые облака, из-за которых выглядывает жёлтое солнце. Но в глазах Джисона всё серое. Почему зима серая? Зима не должна быть серой. Это роль осени. Но она давно прошла; отсталась где-то на листах выброшенного календаря, на фотографиях в телефоне Чонло и в воспоминаниях. Почему с приходом зимы цвет не изменился?.. Джисону становится ещё хуже. Он смотрит на Чонло, который, в свою очередь, смотрит на пустующий стол. Два серых человека. Хотя, в общем-то, один из них русый с оттенками рыжего, а второй — сиреневый; но сейчас они оба именно серые без каких-либо и вариантов. И как бы ужасно Джисон себя сейчас не чувствовал, он всё равно спрашивает Чонло: — Что случилось? Рождество — праздник хороший; он собирает людей вместе, дарит им радость и улыбки. Но Новый год Джисону нравится больше. Даже название этого праздника кажется ему важнее какого-то там Рождества; ведь это всё-таки Новый год. Нельзя встречать его, будучи таким унылым. Ладно, можно; можно кому угодно, но только не Чонло. Чонло нельзя. — Я не знал, что мой отец… — произносит он, по-прежнему взгляда не отводя от стола пустого и пребывая глубоко в своих мыслях, –…такая тварь. Джисон не знает отца Чонло. Он знает только то, что его отец есть в списке жертв Куна, но не знает, однако, ни причины его пребывания там, ни каких-либо подробностей. Он так многого не знает. — Почему он тварь? — спрашивает Джисон всё-таки, кладя локти на стол и совсем слегка наклоняясь вперёд. — Мне так сказали в школе, — продолжает Чонло. Он говорит ровно, спокойно, не позволяя каким-либо эмоциям нарушить его тон. — Сказали, что он очень жестоко обращается со своими клиентами. Что он угрожает им, особенно тем, у кого есть долги, и ему плевать, какие у них жизненные обстоятельства. Какая-то девушка сказала, что из-за него её родителям пришлось продать свой дом, лишь бы отдать деньги, — он делает небольшую паузу, преодолевая себя. — Он и вправду тварь. Джисону ужасно хочется прямо сейчас залезть в голову Чонло, прочитать его мысли и узнать, что же именно надо сказать, чтобы утешить его. Не чтобы просто поддержать, а чтобы сказать что-то именно такое, что не даст ему больше грустить. Но он мысли читать не умеет. Поэтому просто говорит то, что приходит ему в голову. — Мой отец тоже был тварью, — и почему-то сейчас ему жутко хочется рассмеяться. — Что не так с нами? Почему мы дети тварей? Он улыбается. Сам не знает, почему, но — это смешно. Это действительно смешно. — Но знаешь, что хуже всего? — Чонло наконец поднимает на него свои глубокие, расстроенные глаза. — Хоть я и знаю, что он тварь, я всё равно люблю его. Я не могу не любить его. Для остальных он — тварь, но для меня он — отец, которого я очень сильно люблю. — И что в этом такого? — Джисон подаётся вперёд ещё больше. — Я такая же тварь, как и он, — проговаривает Чонло, голову обречённо опуская. Ему не так-то просто это говорить. — Это значит, что теперь для всех остальных я тоже тварь. Теперь для всех людей мы с ним — две твари. Яблоко от яблони не далеко… Ему даже не хватает решимости закончить фразу. Джисону больно слышать всё это. Возможно, в эту секунду он понимает Тэна, который не возненавидел Куна после того, как тот выгнал его из Вэй Ви. У Чонло, должно быть, что-то похожее. И ему сейчас как никогда нужна поддержка. — Не говори так, хён, — учавствующе произносит Джисон, однако, не решаясь коснуться его руки, что, на самом деле, он не видит лишним. — Понимаешь… В этом мире миллионы глупых людей, внушающих другим, что они — плохие, неправильные, не такие. Что они твари, — он замечает, что Чонло слушает его очень внимательно, хотя и по-прежнему с разочарованием в глазах нескрываемым. — Их правда очень много, но… Если их много, это не значит, что мир принадлежит только им. Это и твой мир тоже. И ты не лишний. Может, это они все лишние? Почему-то Чонло перестаёт быть серым. Хотя серым он, на самом деле, никогда и не был; да если он и станет однажды серым — Джисон знает, что будет скучать по этому его красивому русому цвету волос со смывающимися рыжими оттенками. Красиво. — Тебя угнетает то, что они тебя презирают ни из-за чего, не понимают, не любят, — продолжает Джисон, уверенно глядя прямо в глаза ему. — Но тебе не нужна их любовь. Да плевать, что они не любят. Знаешь, как однажды сказал мой брат? — Как? — спрашивает Чонло с надеждой, мелькающей на дне его зрачков. — Он сказал, что не надо слушать никого, а надо «всегда прислушиваться только к себе, ведь хороший человек плохого не посоветует». Джисон говорит таким голосом, что — хочешь, не хочешь — звучит убедительно. По крайней мере, думает Чонло, в этих его словах что-то есть. Что-то такое, отчего словно становится легче. Его губы сами собой растягиваются в улыбке. Джисон замечает это и тоже улыбается. — Я не знаю твоего брата, — сообщает Чонло, — но он мне уже нравится. В конце концов, перед ним сидит Джисон. Не кто-то другой, кто-то обычный и такой же, как и все. Все те, для кого Чонло — просто тварь. Нет. Это — Пак Джисон. Для Чонло он просто эталон человека, который не боится быть самим собой, и потому он свободен. Глядя на Джисона Чонло понимает: нет ничего страшного в том, что они когда-нибудь умрут. По-настоящему страшно то, что их пытаются убить ещё при жизни в самих себе. И этот взгляд Джисона, и его движения, и вообще весь Джисон сам — всё словно бы говорит Чонло, что тому нечего переживать. И он тоже может стать таким, как Джисон; он тоже может обрести внутреннюю свободу, если только позволит самому себе быть собой. Таким, какой он есть. Даже если это означает быть сыном такого жестокого отца, который жизни других, чужих ему людей ни во что не ставит, но — всё равно любить его. И на кухне и вправду вдруг будто становится ярче, и всё абсолютно имеет свои, уникальные краски. Небо перестаёт быть серым, оно наконец становится по-зимнему голубым, а блестящий белый снег отражает сияние солнечных лучей золотистых. Да, возможно, как и решил Джисон, просто поговорить с тем человеком, которого любишь, когда у тебя плохое настроение — недостаточно. Но вот поддержать его, заставить его улыбнуться, как бы плохо или тебе, или ему ни было — более чем. Облака разливаются по глубокой голубизне белыми комками ваты. Небо — оно одно и то же, оно накрывает всех одинаково. От неба никуда не убежать и нигде не спрятаться. Под ним, таким же голубым и облачным, ходят сотни других людей. Кун — один из них. Юкхэй тащит его за руку куда-то по городу; большинство людей даже не обращают внимания на двух парней в плотных защитных масках, скрывающих если не половину, то большую часть лица. Тридцать первого декабря на снежных улицах люди гуляют толпами, атакуют магазины, докупают продукты и подарки. Куна уже тошнит от всех этих одинаковых и радостных лиц, всех поголовно улыбающихся и веселящихся, будто это какое-то принудительное веселье, где ты просто обязан улыбаться. — Куда ты меня ведёшь, придурок?.. — цедит он сквозь зубы, с ненавистью на окружающих поглядывая. — Сейчас всё увидишь! — тянет Юкхэй с загадочной улыбкой и только шаг ускоряет. — Да и, к тому же, мы уже пришли. Он резко тормозит. Кун от неожиданности врезается в его высокую спину. Потом отшатывается назад и выглядывает из-за чужого плеча без особого энтузиазма; они стоят перед небольшим одноэтажным магазином одежды. — И что это, блять? — он недовольно изгибает бровь, на Юкхэя презрительно поглядывая. — Идём! — тот срывается вперёд, резко тягая за собой Куна. Внутри магазина, однако, людей не так уж и много; к счастью. Под синим потолком развешаны цветастые гирлянды и бумажные снежинки. Куна воротит от всех этих рождественских украшений; Юкхэй отводит его к разделу с шарфами, в самом конце магазина, у синей, как и потолок, стены. — Ну и нахуя ты меня сюда привёл? — Кун обводит взглядом полки сверху вниз. Аляпистые шарфы все разных размеров и материалов; и чёрные, и белые, и с сердечками, и с черепами, и пушистые, длинные, короткие — в общем, на любой вкус и цвет. — Это мой подарок тебе, — гордо комментирует Юкхэй и становится в величественную позу, ставя руки на талию, будто вот он, герой. — Можешь выбрать любой шарфик. Кун пронзает его неуверенным и очень даже недружелюбным взглядом исподлобья. — Ты долбаёб или да? — Да, — выдаёт тот, однако, не раздумывая. — Ну давай, выбирай. Он подталкивает Куна в плечо. Тому, конечно, идея в принципе не нравится; но он знает, что от Юкхэя так просто не отделаться. Играть надо по его правилам. Поэтому всё-таки оглядывает все эти многочисленные шарфы ещё раз, но — совершенно ничего там не цепляет его глаз. — Они все говно, — кратко и красноречиво комментирует он. — Пошли отсюда. — Нет-нет-нет, — Юкхэй, однако, ещё настойчивее подталкивает его к полкам. — Ты должен выбрать шарфик. Давай, выбирай! — Блять… — обречённо вздыхает Кун не без ненависти. — Какой только фигнёй люди не маются… Ладно, я беру этот, — он «на отстань» вынимает первый попавшийся в кучке шарф и даже не смотрит на него. — Оу, с котиками? — восхищённо протягивает тот, с нескрываемым умилением ладонь к щеке прикладывая. — Как мило, Кун! Кун ошарашенно переводит взгляд на шарф в своих руках. Там действительно котята. Грёбаные котята. Слишком миловидные и до ужаса няшные. Он с ненавистью и безысходностью смотрит на Юкхэя, а в голове крутится только одно: «пидорасы вы, суки»… Так или иначе, младший продолжает умиляться, не смотря ни на что, и вдруг хлопает Куна по плечу, не особо рассчитывая силу. — Бери два! — В смысле «два»? — недоумевает тот, отводя плечо рефлекторно. — Нахуя мне ещё один? — Это два подарка от меня, — Юкхэй деловито голову запрокидывает, отчего кажется ещё более героичным. — Один на Новый год, а второй на День рождения. — Пошёл ты нахуй. — Бросает Кун и отворачивается; уверенно и безжалостно. Но Юкхэй встаёт прямо перед ним, путь преграждая; с наивной улыбкой он разворачивает Куна обратно к полкам с шарфами. — Только после того, как ты возьмёшь ещё один! — невинно совершенно настаивает он. — Кстати, бери точно такой же. — Точно такой же? — опять не понимает Кун, чего от него вообще хотят. — Да, — кивает тот вновь улыбку тянет. — Ты, блять, издеваешься? — Кун злится теперь уже не на шутку. — Ты хочешь, чтобы у меня было два дебильных шарфа с котятами? Юкхэй выглядит так, будто только этого вопроса он и ждал. Глаза загораются гордо, а ладони сами собой вместе сладываются. — Второй шарф ты потом отдашь человеку, которого любишь. Эту идею он взял с Чону. В один из дней, пока он ещё ходил к нему, проводил у него допросы и следил за состоянием, между ними завязался разговор. Чону именно тогда и показал ему свою фотографию, на которой запечатлён счастливый маленький мальчик с отцом в одинаковых шарфах. — Во-первых, я никого не люблю, — начинает Кун голосом строгим-строгим, зажимая мягкий шарф с котятами между пальцев. — Во-вторых, я такую хуйню в жизни не надену. — В-третьих, мы их покупаем! — невозмутимо заключает Юкхэй, вырывая шарф из чужих рук и прихватывая с полки ещё один — точно такой же. Потом он восторженно направляется к кассе. Там уже образовалась небольшая очередь из трёх человек; Юкхэй бодро пристраивается в самый конец. Кун закатывает глаза и плетётся безысходно за ним. Потом пальцем указывает на улицу, недовольно проговаривая: — Я тебя там подожду. И уходит, не дожидаясь ответа даже. Когда он уже ступает за порог, Юкхэй кричит ему вслед: — Хорошо! Я быстро! И выходит это чересчур громко, потому что два человека, стоящие в очереди перед ним, оборачиваются на него с непонятными для него взглядами. Юкхэй тихо посмеивается. Одной рукой он держит два пушистых шарфа; другой лезет в карман, чтобы достать кошелёк. Однако натыкается на кое-что другое. Он вынимает полароидную фотографию, принадлежащую Чону. Ту, где он с папой, где у них одинаковые шарфы в малиновую полоску, а на лицах счастливые улыбки. От этой фотографии просто веет безмятежным детством, мягкой и волшебной зимой, заставляющей людей кутаться в тёплую одежду — Юкхэй чувствует это, хотя его там даже не было никогда. У этих двух людей на помятой бумажке глаза блестящие-блестящие. Глаза, по которым видно, что они любят и что они любимы. — Я всегда ношу эту фотографию с собой, — говорил Чону, прижав колени к груди и обхватив их руками. — Это напоминание о том, каким я был. Говорят, что внутри каждого из нас живёт ребёнок… — Ты прав, — согласился Юкхэй, с интересом рассматривая изображение. — Внутри мы все дети. Кстати, а почему вы в одинаковых шарфах? Чону мило и незаметно улыбнулся. В этот момент он и сам походил на какого-нибудь ребёнка. — Папа сказал, что люди, которые любят друг друга, могут носить парные вещи, — рассказывал он, обводя печальными глазами контур своих рук. — Так они чувствуют себя… Ну… Сплочёнными. Объединёнными. Ну не может быть такого, чтобы Чону специально оставил эту фотографию. Скорее всего, он просто выронил её, думает Юкхэй. Идея с парными шарфами ему очень понравилась, хотя от неё и веет чем-то наивным и слащавым. Тем не менее, это вполне годный подарок для Куна, и, быть может, Кун-таки перестанет относиться ко всем праздникам с таким отвращением и презрением. Может, что-то изменится в нём; если не сейчас, то позже, когда он вспомнит, как Юкхэй привёл его в этот магазин в самый последний день года, как заставил взять эти два дурацких одинаковых шарфа. Может, когда-нибудь… Кун выдыхает паром на морозный воздух. Он становится на углу магазина; опускает маску с лица, достаёт из кармана сигарету. «Второй шарф ты потом отдашь человеку, которого любишь». Ха, которого люблю?.. Если бы я только кого-нибудь любил. Из другого кармана он вынимает зажигалку. Подносит её к сигарете, в зубах зажатой; зажигает. Проходящие мимо люди смотрят на Куна так, как обычно смотрят на столб или на дерево; в общем, словно и нет здесь ничего такого. Ничего важного. Пустое место. Знали бы они, мимо кого проходят, пронзая такими уничижающими взглядами. Они все. Они боятся какую-то мифическую организацию, которая убивает людей, но даже не подозревают, что только что смотрели убийце в глаза. Чтобы не видеть весь этот калейдоскоп чужих переливающихся лиц, Кун задирает голову к небу. Там, среди белоснежных облаков, свободно гуляет ветер. Больше никаких серых красок, больше никого пасмурного неба; сквозь серую осень Кун наконец прорвался к зимним ветрам. Когда я был ребёнком, я долго не мог смириться с выпавшей мне реальностью. Реальностью, в которой все эти люди безжалостно причиняли мне боль, а потом лицемерно сожалели. Порыв холодного ветра ударяет в лицо. Кун чувствует, что совсем скоро должен пойти снег. Я вырос. Но, к сожалению, я помню, какими жестокими могут быть люди.***
На площадке в поле холодно и пусто. Чону тренируется там уже третий день подряд; здесь, на открытом пространстве за штабом, никто не помешает. Вокруг только белоснежный горизонт и одно большое одинокое серое здание. Конечно, Чону не один; Тэён наблюдает за ним на одном из балконов второго этажа, вид с которых открывается обширный и далёкий. Он следит за Чону уже довольно долго, и за всё это время, как он подметил, тот ни разу не сделал перерыва. Иначе говоря, Чону тренируется без капли отдыха. В глазах темнеет, в ушах противно звенит, сердце в груди бьётся с бешеной скоростью. Чону несётся по коридору и забегает в первую попавшуюся комнату, дверь в которую открыта. Он прячется в стоящий у стены пустой шкаф; крепко захлопывает его двери и сжимается в максимально маленький комок. Через пару минут шаги в коридоре становятся громче, монотонный отстук невысоких, но широких каблуков с каждой секундой приближается. Наконец, в комнату входит отец Чону. Последний видит его через тонкий проём между дверями шкафа. Чону каждый удар тренирует по нескольку раз; средний Маваши-Гери с левой ноги никак ему не даётся. К тому же, Чону совсем плох в бою на практике; а про боевые искусства даже упоминать не стоит. Тем не менее, он пытается снова и снова. — Так что там с нашим договором? — спрашивает отец, оборачиваясь на кого-то. Сразу за ним в комнату входит незнакомый Чону парень. — Всё в силе, — отвечает он, чётко выговаривая буквы. — Но нужно кое-что уточнить. В какую страну вы хотите уехать? Чону делает ещё один удар и, чувствуя невыносимую усталость, обессиленно падает на снег. Тэён тут же срывается с места; засчёт своей невероятной ловкости и относительно небольшой высоты спрыгивает вниз прямо с балкона и идёт к Чону. — Этого я не могу вам сказать, — сообщает папа, понизив голос. — Никто не должен знать. Вы единственные, кто в курсе, что я собираюсь сменить личность. — Я понял, — сосредоточенно кивает незнакомец. Чону замечает его необычную внешность: одежда с портупеями, малиновые уложенные волосы, серьёзный, уверенный взгляд. — Всё должно выглядеть так, словно вы совершили самоубийство после гибели жены. И мы должны убить одного человека. — Да, — кивает отец. — Моего сына. Тэён останавливается в паре метров от Чону, который даже не подозревал о том, что он здесь не один. — Эй, — зовёт он собранно, но мягко. — Не перенапрягайся. Чону его присутствие ничуть не смущает; он со злости ударяет кулаком по снегу. — Я должен! — Я понял, — вновь кивает незнакомец. — Не волнуйтесь. Предоставьте это нам. — Понимаете, я его очень люблю, — начинает отец неожиданно тихим и сожалеющим голосом. — Но я больше так не могу… Я должен начать новую жизнь, где у меня будет другое имя, где меня никто не будет знать… — Конечно. Мы позаботимся о вашем сыне. — Успокойся, — просит Тэён. Он, как и всегда, чётко выговаривает буквы. — Ты должен отдохнуть. Не хочешь прогуляться? — Который час? — спрашивает Чону, не слушая его. — Половина четвёртого вечера, — сообщает Тэён. –…Какой сейчас день? — Третье января. Чону замолкает и, похоже, погружается куда-то в свои мысли. Он по-прежнему не поднимается; его голова опущена, поэтому Тэён не может видеть его взгляда. Он засовывает руки в карманы и, сделав пару шагов ближе, садится на корточки. — Слушай, хватит, — говорит он. — Может, хочешь поесть? Я попрошу Тэиля что-нибудь приготовить. — Не хочу. — Решительно отвечает Чону и резко поднимается на ноги. Тэён тут же встаёт вместе с ним и хватает за плечи. — Тебе нужно отдохнуть, — твёрдо настаивает он, заглядывая в глаза. Но Чону опускает взгляд в землю. — Если ты будешь перенапрягаться, то просто ничего не добьёшься. Незнакомец вынимает из кармана пистолет. Чону вжимается в стену так сильно, как только может, и задерживает дыхание. Бешеный стук сердца отдаёт в уши. Он чувствует, как внутри всё сжимается и дрожит, и он даже готов закричать, но. Незнакомец направляет дуло пистолета на его отца. — Благими намерениями… — произносит он, после чего нажимает на курок. Сначала раздаётся щелчок, а потом выстрел. Чону зажмуривает глаза, а когда спустя вечность открывает их, то видит падающего замертво отца. Его тело пропадает из поля зрения Чону. «Неужели это всё происходит со мной?» –…Вымощена дорога в ад. К глазами подкатывают слёзы. Тэён сильнее сжимает чужие дрожащие плечи. — Прости, хён… — бормочет Чону, сделав над собой усилие. — Я обещаю, я стану лучше… Чону не чувствует даже собственного тела, когда вдруг понимает, что незнакомец, только что застреливший его отца, направляется прямо к нему. А вжиматься в стену сильнее уже просто некуда. Лёгким взмахом рук парень распахивает двери шкафа. Чону окончательно парализует; они встречаются глазами. Но ничего враждебного в глазах этого незнакомца Чону не находит. — Ким Чону? — Д-да… — проговаривает тот дрожащим от страха голосом. — Ты сам всё видел, — ровным голосом сообщает парень, не отводя от него своего насквозь пробирающего взгляда. — Твой отец только что хотел убить тебя. Но я дам тебе шанс. — Тебе не за что извиняться, — тихо произносит Тэён. — Ты ни в чём не виноват. Чону уже слышал это. Но ведь всё происходящее — это просто последствия. Так устроен весь мир; каждое следствие имеет свою причину. И всё, что происходит с людьми — только их собственная заслуга. Чону это понимает, и он понимает, что его и только его одного вина лежит в том, что он такой слабый. — Прости меня… Слёзы предательски катятся по щекам и падают на снег. Именно так вся боль выходит наружу — через слёзы. — Т-ты убил… — пытается с трудом выговорить Чону, преодолевая безумный страх. — П-папу… — Да, я убил его. — Незнакомец хладнокровно соглашается, и на его лице не дёргается ни мышцы. — И что ты теперь чувствуешь? Печаль? Ненависть? — он понижает голос. — Может, справедливость? Чону видит валяющийся на полу труп отца. И кровь. Много крови. Хотя, на самом деле не так уж её и много для пулевого ранения в голову, но. Для Чону — крови нереально много. Секунда растягивается в вечность; Чону переводит полный непонимания взгляд на незнакомца. — Меня зовут Ли Тэён, — говорит он. — И я убил твоего отца. Знаешь, зачем? — он словно наклоняется ближе. — Я хочу предоставить тебе шанс. Тэён поначалу ничего не предпринимает, давая Чону спокойно пролить слёзы. Только потом он мягко прижимает его к себе. Рукой опускает чужую голову на своё плечо. — Тяжело тебе пришлось… Чону помнит, как впервые встретил Тэёна. Помнит, как Тэён убил его отца, его самого любимого и близкого человека; но он также помнит, как этот самый любимый и близкий человек хотел убить его. Когда Тэён дал Чону выбор: умереть вместе с отцом или стать частью Сто двадцать семь — Чону выбрал первое. Но Тэён всё равно его не убил. Он и представить не мог, что так полюбит Сто двадцать семь. Он помнит, как спрашивал Тэёна, что это вообще за место, Сто двадцать семь, — приют для самых убогих и ненужных? дом, где живут одни ничтожества? Он помнит, что ответ Тэёна был: «Это моя семья». Но Чону не понимал. А теперь он понимает. За эти почти два года он стал совсем другим человеком. И даже Омерта, которая казалась ему банальной и странной, теперь стала буквально единственным законом для него. «Есть только одна причина покинуть [Сто двадцать семь] — смерть». — В одиночку не выжить, — всегда говорил Тэён. — Ты можешь бесконечно отстраняться от людей, не доверять им, презирать. Но в этом случае ты умрёшь одним из первых. В одиночку не выжить. Но сейчас Чону может только плакать на его плече. Он всегда был таким. Что для мамы и папы — просто бесполезный ребёнок, что для Сто двадцать семь. Но ведь нельзя оставаться таким бесконечно. В конце концов, такие качества, как бесполезность, беспомощность и несамостоятельность ещё никогда не были признаны неизлечимой болезнью. Значит, всё должно поменяться, решает Чону. Всё обязательно должно поменяться. Даже самые трудные испытания — это ценный опыт. Даже то, что Чону был заложником Вэй Ви, не прошло бесследно. Да, это было очень долго и мучительно, а от боли он периодически терял сознание, зато теперь он понял, что чтобы преодолеть всё это и выдержать пытки, нужно абстрагироваться от боли. Это, наверное, единственный выход. Самовнушение может многое изменить. Чтобы выдержать пытки, нужно выработать способность сопротивляться боли, не испытывая вообще никаких физических ощущений. Просто перестать что-либо чувствовать и ощущать. Чону уже прошёл через это. Да, пожалуй, если абстрагироваться от эмоций — можно стать сильнее. Могу ли я ещё что-то исправить?..
Примечания:
ви соу яяЯНГ ВИ СОУ ФРИКИ
