my first and last

      Юкхэй сворачивает на улицу тихую и безлюдную, опустевшими серыми домами выстланую. Вытирает рукавом остатки крови на щеке и думает, какая это, всё-таки, интересная работа – торговля информацией.       Улица противно блещет снегом. Голубое небо то пестрит, то бледнеет противно; здесь, вдоль узкой заброшенной дороги, солнце совсем не пускает лучи, заставляя анфиладу зданий лишь отбрасывать хмурые синие тени. У Юкхэя остро возникает чувство, что чего-то в его жизни явно не хватает; это что-то – оно уже было рядом. Оно уже хваталось за кончики его пальцев, тонкой линией маячило на горизонте, подобралось уже совсем близко к кромке сознания, и вдруг – исчезло. Но.       Похуй.       В штабе он застаёт Куна. Точнее, это Кун застаёт его. В одной из множества комнат, которой нет названия; она может быть чем угодно – и прихожей, и гостиной, и, если очень постараться, даже кухней.       – Сяоджун уже рассказал мне всё о том, что вы нашли штаб Сто двадцать семь, – с довольной улыбкой сообщает он. – Хорошая работа, Юкхэй.       Юкхэй наливает себе простой кипячёной воды в стакан и усаживается на стул.       – Ты заслужил вознаграждение, – продолжает Кун. – Скажи, Юкхэй-ши, ты же ценишь информацию?       Тот делает глоток и слегка усмехается.       – Уж я-то...       – Это хорошо, – заключает Кун, словно понимающий его с полуслова. Он скрещивает руки за спиной и принимается расхаживать из стороны в сторону. – Знаешь, я хочу тебе сообщить, что мы сейчас на важнейшем этапе. В том плане, что господин Чжон, наша жертва, является невероятно важной личностью.       – Ну, это понятно, – хмыкает Юкхэй и делает ещё один глоток. – Он же, всё-таки, бизнесмэн.       – Не просто бизнесмен, – выразительно замечает Кун, вскидывая указательный палец вверх. – Он – самый главный из Ассоциации. Тот, что тогда рулил убийством.       – «Рулил убийством?» – переспрашивает Юкхэй недоумённо.       – Да. Когда они пришли убивать моих родителей из-за долгов. – Кун останавливается ровно напротив окна. – У этого была самая радостная рожа. Из-за него умерли не только родители, но и вся остальная семья. Кроме меня, конечно.       – Кроме тебя... – повторяет задумчиво Юкхэй последние его слова зачем-то.       Кун помнит это всё. Помнит тот дождливый осенний день. Помнит, как был совсем маленьким мальчиком, выбежавшим на крыльцо. Как к ним пришли какие-то умные дяди в деловых костюмах, где главным был не кто иной, как господин Чжон, имя которого Кун узнал уже гораздо позже. И как они потом убили маму, просто толкнув её на пол, из-за чего она ударилась головой – быть может, они сначала даже не рассчитывали. Кровь была повсюду. Кун всё это помнит...       Однако Юкхэй всё равно уже утратил основную мысль. Да и Куна он, вообще-то, сейчас и не слушает; думает он, на самом деле, в данный момент только об одном.       Как бы круто смотрелись губы Чону на его губах.

***

      Январь тянется сменяющимися друг за другом ясными солнечными днями, блестящим голубым небом с бледной полоской-следом от самолёта, и – снегом, снегом, снегом. Джисон ходит какой-то грустный и задумчивый, погружённый куда-то глубоко в свои мысли, которые, однако, явно не радостные. Чонло и не знает, что вообще такого нашёл в этом Джисоне.       Но всё равно каждый день приходит именно к нему. Чтобы снова увидеть эти его милые тёмные глаза, посмотреть на эти его длинные, бледные руки, на него самого. Но, вообще-то, Джисон не уникален. Да, у него и глаза, и руки, и всё остальное то же самое, что и у девяноста процентов населения. Ничего выдающегося в нём нет.       Но Чонло всё равно хочется его видеть. Даже если его глаза печальны и задумчивы, руки – опущены, и сам он – поникший и отстранённый. Джисон всегда отвечает на все отвлечённые вопросы, которые задаёт Чонло, и высказывает собственное мнение. Пробовал ли он когда-нибудь краба и осьминога? Что он думает о книгах Харуки Мураками? Изучал ли какие-нибудь иностранные языки? А как ему корейские фильмы ужасов? Конечно, его мысли, какими бы глубокими они ни были, в глобальном масштабе не представляют никакой ценности. Более того; Джисон обыкновенный и говорит банальности. Ну и что? Самые простые вещи – просты и понятны.       Зато с течением времени Чонло уже начинает казаться, что он знает Джисона лучше, чем знает кого-либо ещё. Это как если увлекаться чтением какой-то книги; тебя захватывает с головой и ты уже не можешь оторваться. Настолько, что уже изучил её вдоль и поперёк, и знаешь, можно сказать, от корки до корки. Хотя книга эта не представляет, ровным счётом, никакой важности. На земле семь миллиардов таких книг, и конкретно её одну среди этого моря и с лупой не разглялеть.       Да, Джисон такой же, как все (а «все» – понятие очень и очень растяжимое), и не обладает никаким уникальным талантом, но. Чонло всё равно приходит к нему. И даже когда в один день понимает, что ничего не понимает – почему он это делает? зачем? и с каких пор? – он не останавливается. «И давно ли я так привязался к Джисону?..»       Джисон не великий. Но обычных людей тоже любят. К тому же, Джисон сильный. А кто-то же должен быть сильным, иначе быть сильными придётся всем остальным.       «И в какой момент всё стало таким? Когда я вообще начал приходить к Джисону и общаться с ним, как со своим близким другом? Когда это произошло? Когда и почему?..»       – Хён?       Чонло отмирает ровно в тот момент, когда вдруг слышит голос Джисона. На улице почти середина холодного января, за окнами – уже темным-темно.       – А?       – Ты чего на пороге стоишь?       – А...       Чонло неловко вперёд проходит, мысленно оценивая, на сколько же он так завис в проходе и давно ли Джисон заметил его там. Гостиная встречает тусклым освещением и полумраком гнетущим в углах. Это здание всё – целиком насквозь мрачное, холодное; но почему-то замёрзшие пальцы Чонло постепенно теплеют. Джисон лениво на стул садится, обводя взглядом стол надоевший с пустыми стаканами.       – Чай сегодня кончился, – сообщает он ровным тоном. – Но можешь попить кофе. Он в первой полке справа.       – Да не, я не за этим пришёл, – говорит Чонло, а потом понимает, что не понимает, что говорит.       – А за чем? – закономерно интересуется младший, глаза слегка на него поднимая.       – Э-э.. Ну.. – теряется тот, глазами бегать начиная. – Вот ты знаешь, что человек за свою жизнь в среднем проходит мимо шестнадцати убийц?       Гениально, Чонло, гениально. Почему бы, придя в штаб, сходу не поделиться стрёмным фактом, который увидел где-то в интернете сегодня утром. Джисон только слегка удивлённо брови вскидывает, но не более того.       – Теперь да.       Чонло даже не знает, который сейчас час; понятно только, что уже тёмный январский вечер. И что вообще занесло его сюда так поздно, когда надо идти только, разве что, домой?       На столе хмуро догорает свеча. Хендери наливает себе в бокал вино из первой попавшейся бутылки – всё равно что пить, ведь он в сортах не разбирается от слова «совсем». Меланхоличный вечерний мрак стелится под самым потолком штаба.       Неожиданно в комнату вваливается – буквально – Янян. Он лихорадочно бегает глазами и дышит быстро-быстро; по нему видно ясно и отчётливо, что он куда-то торопится. Однако самое странное здесь, пожалуй, то, что он с совершенно голым торсом – ну, то есть совсем голым, а в руках сжимает свою мокрую чёрную футболку (очевидно). У Хендери вино лезет обратно, но он силой невероятной сдерживает себя.       – Вот! – Янян с диким и бешеным даже лицом суёт эту мокрую тряпку в руки охреневающему Хендери. – Передай это Сяоджуну. Всё равно с ним сейчас встречаешься!       – Я?! – недоумевает тот искренне, натурально, с отвращением отстраняясь от чёрной противной субстанции. – И-и-и что это?       – Футболка моя. Не видно что ли? – бросает тот скороговоркой, после чего ещё настырнее суёт тряпку ему в руки. – Мы договорились обменяться футболками, но, сука, я попал под снегопад.       – Ээээм...       – Да бери уже! Мне идти надо!       – Не-не-не! – Хендери бьёт его по рукам и ещё больше, как только может, отодвигается назад, стараясь не коснуться противной смятой одежды ни коем образом. – Я-я, конечно, всё понимаю, но б-будь ты хоть Чингисханом, никому не всралась твоя мокрая футболка!       – Да мы договорились! – не унимается Янян; выглядит он при этом абсолютно невозмутимо. – Бери уже, мне идти надо!       Хендери борется с собой изо всех сил, однако всё же не решается взять футболку, да даже прикоснуться к ней кажется ему чем-то диким совершенно; это видно по его полному отвращения и брезгливости выражению лица.       – Ну Хендери... – Янян, понимая, что так просто его не убедить, пускает в ход свой коронный жалобный взгляд. – Ну пли-и-из... Ты мне хён или не хён?       И он побеждает. Хендери с досадой невыносимой сдаётся; тяжело вздыхает и протягивает обречённо руку.       – Ты мне за это должен будешь, мелкий... – Почему я вообще должен делать это? Я не хочу к ней даже прикасаться...       – О, Сяо!       Янян замечает около двери самого, наконец, Сяоджуна и тут же бросается к нему, как собака к хозяину. На Хендери попадает только несколько капель с этой проклятой футболки мокрой, и он с облегчением выдыхает.       – Держи! – младший гордо вручает свою чёрную мокрую тряпку Сяо.       И – святой Тэён! – тот совершенно невозмутимо принимает её и кивает даже со вполне довольным выражением лица. Хендери искренне не понимает, как можно так спокойно держать это в своих, Кун возьми, руках.       – Наконец-то. Месяц уже прошёл, – бросает он, прежде чем замечает взбалмошный вид друга. – Хм? Ты куда-то собрался?       – Да, дела с Юкхэем, – тараторит тот, при этом широко улыбаясь; до ушей буквально.       – Вот как, – вновь кивает Сяо. – Тогда... можно тебя проводить?       – Да, конечно... – Янян хитроумно щурится, словно в голове что-то придумывая, какой-нибудь оригинальный ответ, а потом добавляет с ноткой флирта: – взглядом!       – Я тебя щас пиздюлями провожу отсюда, выёбщик мелкий.       Янян и Сяоджун от неожиданности одновременно расходятся в стороны; в проходе стоит Кун. Вид у него озадаченный и, как обычно, злой. В какой-то момент они втроём встречаются взглядами.       – Я, это... Пойду, пожалуй... – мямлит с неловкой и в какой-то степени нервной улыбкой Янян и быстро оббегает его, после чего исчезает в темноте коридора.       – Мне тоже пора! – неуклюже хихикает Сяоджун и точно так же, как и младший, пропадает во тьме коридора; только пыль и остаётся.       Кун с ходу швыряет какую-то книгу, которая всё это время у него в руке была, в урну и бесцеремонно садится за стол напротив Хендери; пододвигает к себе пустой бокал – один из лежащих на столе – и не глядя наливает вино из бутылки. Ему тоже, как и Хендери, всё равно, что пить.       – Чего пьёшь, Хендери? – интересуется он мимоходом.       – У меня стресс, – мрачно сообщает тот, не поднимая глаз. Конечно, от пережитого только что у кого угодно бы начался стресс.       В ответ на это Кун непонятно усмехается; то ли с издёвкой, то ли с пониманием – его не понять.       – Просто скажи, что захотелось. Людям свойственно оправдывать свои пороки.       У Хендери нет никакого желания ему отвечать, да и мыслей тоже нет. Но Куну, однако, этого и не надо; он делает один маленький глоток вина, после чего задумчиво сообщает, взгляд бросая куда-то в пустоту:       – Как же странно ведут себя эти двое...       – Почему «странно»? – интересуется Хендери после короткой паузы.       – Они уже взрослые, – Кун делает ещё один глоток, – а воркуют, как подростки.       – Они просто влюблены, – Хендери обыденно плечами пожимает; привык уже. – Это любовь.       Джисон замечает, как нависает тяжёлая и неприятная до жути тишина. Тяжёлой она кажется, наверное, из-за того, что Чонло, неожиданно заявившийся в такую темень вечером и задумчиво стоявший на пороге, неожиданно заговорил про убийц. А теперь он вообще сидит и молчит, прожигая взглядом точку в столе; похоже, опять погрузился в какие-то свои мысли. Однако у Джисона нет ни сил, ни желания сейчас вообще с кем бы то ни было разговаривать; да и Чонло не помешало бы сейчас придти, наконец, в себя.       – Слушай, хён, – тихо начинает младший, слова с трудом подбирая. – Мне ещё уборку в комнате делать надо.       Чонло возращается в «здесь и сейчас» и встряхивает головой, чтобы вытряхнуть оттуда ненужные совсем мысли.       Мне, наверное, домой вообще-то пора...       – Ну, так давай я тебе помогу! – говорит он, неожиданно взбодрившись. – Могу пыль протереть... Где здесь тряпки лежат?       – Нет, я сам, – резко прерывает его Джисон, шанса просто не оставляя. – А тебе пора идти. Тебе что, уроков не задали?       И вправду, пора идти. Зачем я вообще сюда пришёл?       – Не, не задали, – улыбается Чонло непривычной для себя улыбкой; выглядит, как дурачок. – То есть задали, но устно. То есть не задали.       Что я вообще такое несу?!       – Понятно, – отвечает Джисон, которому, вообще-то, ничего не понятно. – Но тебе всё равно надо идти. Я хочу побыть один.       – Куда идти? – нервно, даже слишком, усмехается старший. – Я уже пришёл.       Что за бред я, блять, говорю?       – Домой, хён. – Отрезает Джисон и резко поднимается с места.       Он подходит к Чонло и довольно настойчиво становится напротив. Но тот, однако, и не спешит вставать.       – Но я же ещё кое-что не рассказал! – спохватывается он.       – Потом расскажешь, – томно и даже, может, слишком назойливо бросает Джисон. – Давай, вставай.       – Нет! – я что, совсем идиот? Что я делаю? – Зачем?       – Чонло-хён, хватит, – устало тянет младший. – Иди уже домой.       – Я не могу пойти домой! – неожиданно для самого себя громко возражает тот. – Я... Я ещё кое-что не сделал...       Святой Тэён, я что, сошёл с ума? Какого Куна я творю?       – Что? – Джисон незаинтересованно брови вскидывает.       Чонло сам не знает, что делает, но. Он резко встаёт, ощущая каким-то седьмым, что ли, чувством, что именно это и должен делать. Он становится ровно напротив Джисона, уверенно и твёрдо глядя прямо ему в глаза снизу вверх. Голова идёт кругом, сердце почему-то бьётся быстрее обычного, а руки и подавно теряют связь с мозгом и тянутся куда-то вперёд. Чонло и сам тянется вперёд.       Что я творю? Я точно сошёл с ума!       – Чонло-хён?..       Чонло упирается руками в чужие плечи и наклоняется, прижимаясь своими губами к губам Джисона. Тот, однако, не поддаётся – но и не отстраняется. Всё происходит невыносимо быстро, но в то же время очень медленно и растянуто. Старший выдерживает так несколько секунд, после чего, в шоке от самого себя, отступает назад на целый шаг и случайно натыкается на стул.       Они с Джисоном с непониманием нескрываемым глядят друг на друга, ожидая, видимо, ответов, которых им никто не даст. Джисон скрывает своё, на самом деле, удивление дикое за кривой маской сдержанности; а вот Чонло ничего не скрывает и лишь с распахнутыми глазами ожидает реакции – какой угодно.       – Что это было?.. – наконец спрашивает Джисон, смело выдерживая зрительный контакт.       – Я не знаю, – честно признаётся Чонло. Умом он и правда не знает; это всё дело его рук, его губ, его сердца. Мне просто захотелось это сделать.       Маска сдержанности начинает медленно пропадать с лица Джисона. Он в замешательстве сводит брови к переносице, когда понимает, что с каждой секундой в его голове появляется всё больше мыслей и всё больше вопросов.       – Зачем ты это сделал?.. – спрашивает он.       Чонло первым отводит глаза. Он бегает ими по гостиной, словно пытаясь где-то здесь найти ответ. Но, в конце концов, не находит ничего лучше, чем:       – Просто я люблю тебя. – И уже увереннее добавляет: – это любовь.       – Любовь? – с издевательской усмешкой переспрашивает Кун, рассматривая своё искривлённое отражение в бокале вина. – Никакой любви нет. Это просто красивое слово, которым люди прикрывают своё истинное желание получить выгоду.       Хендери, однако, этот разговор интригует; то ли это вино так действует на него, то ли сама тема. Он с вызовом избивает бровь и интересуется:       – С чего ты взял?       – Потому что в таком жестоком мире, как наш, – объясняет Кун, переводя взгляд со своего отражения на самого Хендери, точно прямо ему в глаза, – не может существовать любовь.       – Звучит ужасно, – заключает Джисон.       Они с Чонло молча смотрят друг на друга, пока наконец оба мысленно не признают, что Джисон только что сказал откровенную ложь.       – Сделай это ещё раз.       Чонло не дожидается последующих указаний, потому что и сам из последних сил держится. Он снова делает шаг вперёд, вновь кладёт свои ладони на чужие плечи и приближается к лицу. Одна секунда – и он накрывает губы Джисона своими. В этот раз младший поддаётся.       – Как раз-таки в жестоком мире любовь и существует, – возражает Хендери; настоящий любитель подискутировать. Внутренне он радуется, ведь не так часто удаётся вступать в споры с Куном.       – Там, где каждый сам за себя, любви просто быть не может, – бросает тот с надменной ухмылкой, твёрдо уверенный в своих словах. – Мне жаль, но таковы правила игры, Хендери. Хотя, вообще-то, мне не жаль.       Чонло закрывает глаза, с осознанной жадностью впиваясь в чужие губы. От эмоций он сильно сжимает чужие плечи, из-за чего Джисон сам хватается за его руки. Он тоже глаза прикрывает – так острее чувствуется – и улавливает каждый момент, каждую секунду, каждое движение. В какой-то миг даже кажется, что воздуха не хватает, но это только кажется; Чонло и не думает останавливаться.       – Тебе не кажется, что это лицемерно? – спрашивает Хендери, придавая немного дерзости своему взгляду. – Ты же сам любишь его.       – Лицемерно? Хах, – усмехается снисходительно Кун. – Лицемерие – это неотъемлемая черта абсолютно каждого человека, – и со стуком ставит бокал, где ещё осталось немного вина, на стол. – К тому же, я не говорил, что люблю его. Он просто мой.       Губы Чонло отдают чем-то, напоминающим крем или бальзам. Он отстраняется медленно, мягко, рук с чужих плеч, однако, не убирая. Чонло смотрит на Джисона, находящегося так близко, как близко он, наверное, ещё никогда не был; он смотрит на его слегка прикрытые тёмные глаза, спрятанные под сиреневой чёлкой, на его бледные щёки и скулы, на влажные губы. И всё это теперь – его, и Джисон, держащий Чонло сейчас в своих руках, тоже – его.       – Хён... – зовёт он непривычно нежной интонацией; даже Чонло не без восторга замечает, что и не знал вовсе, что его голос может так звучать.       И ему хочется снова повторить то, что он уже сказал раньше, но более уверенно и твёрдо:       – Я люблю тебя.       Он смотрит Джисону в глаза; но томный взгляд того мало в чём меняется. Может, он даже становится теплее. Так или иначе, он просто смотрит, ничего не говоря в ответ; и Чонло, быть может, в обычной ситуации уже бы ощущал себя дураком, но. Не сейчас.       Сейчас он ощущает себя самым счастливым человеком на свете.       – Хён, – снова зовёт Джисон. – Снег пошёл...       Хендери отодвигает от себя бокал с недопитым вином; что-то расхотелось его пить. Возможно, это Кун так повлиял. В любом случае, он с выразительно недовольным лицом взгляд отводит и негромко спрашивает в пустоту:       – Как можно быть настолько жестоким?..       – Разве я жестокий? – Кун, однако, его прекрасно услышал; он надменно хмыкает. – Это не я жесток, а мир. Здесь никто ни от кого не защищён.       Хендери уныло и протяжно вздыхает. Спорить с Куном, как он в очередной раз убедился, бесполезно.       Особенно, если он прав.       И ни один защитник добра, моралфаг или святоша не смогли бы его переспорить. Ведь, на самом-то деле, никто из людей не хочет всех спасти и быть за это распятым. Зато каждый любит погрустить о всяком непонятном.       Джисон переводит взгляд в окно: за плотным стеклом, отражающим тусклый свет ламп, и правда идёт снег. Падающие снежинки блестят посреди тёмного полотна неба. Чонло резко вырывается из чужих рук и с восторгом прилипает к окну.       – Такой сильный! – сообщает он с трепетом.       – Пошли со мной, – произносит неожиданно Джисон; уверенно и заманчиво. – Я знаю место, откуда вид покруче.       Он разворачивается, не дожидаясь ответа даже; Чонло тут же без раздумий стартует за ним. Он не спрашивает, куда, зачем и почему; просто идёт за Джисоном. В место, откуда вид будет «покруче».       Он следует за ним по коридору; они молчаливо поднимаются на самый верхний этаж. Вокруг довольно тихо и по-вечернему темно; только надоевшее порядком аварийное освещение спасает положение.       Там Джисон останавливается на лестничном пролёте, и по его взгляду на лестницу, ведущую к закрытому люку, Чонло всё понимает. Но перед тем, как подняться на неё, Джисон слегка скромно обращается к старшему:       – Только там, наверное, холодно...       – Ничего, – тут же в своей манере отмахивается Чонло и улыбку тянет. – Пойдём.       Он первым залезает на перекладину и поднимается по лестнице. Люк, как и ожидалось, с первого же раза поддаётся. Чонло приоткрывает его сначала только слегка, как вдруг через тонкую щель чувствует резкие порывы холодного ветра, в лицо прямо ударяющие. Затем он открывает крышку люка уже целиком.       Морозный воздух беспощадно обжигает кожу. Чонло вылезает на крышу целиком; сразу после него поднимается и Джисон. Когда он закрывает за собой люк, замечает, что Чонло уже стоит на самом краю.       – Здорово! – с восторгом кричит он, ветер стараясь перекрикнуть. – Отсюда и правда крутой вид!       Впереди, за покрытыми мраком снежными полями, виднеются многочисленные огни вечернего города. Что-то мигает, переливается, отсвечивает жёлтым, красным, фиолетовым, бросаются в глаза неоновые полоски и движущиеся огоньки автомобилей. При очередном порыве ветра Чонло вскидывает вверх руки, позволяя ледяному потоку обхватить его целиком. Пробирает до костей.       Джисон встаёт рядом с ним и тоже глядит на город вдалеке. Кажется, они уже стояли так на одной из крыш, и тогда тоже падал снег, и огни точно так же виделись впереди, но, может, не так далеко. Но это было ещё чуть ли не в самом начале зимы; тогда снегопад был не таким сильным и эффектным, да и вид открывался не настолько завораживающий, как сейчас.       Возможно, из-за переполняющих душу чувств, а может, и от нахлынувшего адреналина, Джисон не чувствует холод. Хотя он и стоит под снегопадом в тоненькой толстовке, с открытой головой, подставленной прямо под снежинки. Чонло, кстати, тоже; разве что одеть совсем чуть-чуть теплее. Вечер тёмный всё внимание захватывает.       – Я не хочу, чтобы между нами были недоразумения, – неожиданно произносит Чонло тоном слегка меланхоличным, всё ещё не отводя взгляд от светящегося в темноте города.       Джисон слегка поворачивает на него голову. Когда Чонло замечает это краем глаза, он продолжает:       – В смысле, я надеюсь, что ты всё правильно понял.       Джисону хочется спросить, уточнить, что же именно тот имеет в виду, или же просто лишний раз услышать подтверждение, но он почему-то молчит. Чонло, однако, и так читает вопрос не то по его взгляду, не то по воцарившейся атмосфере.       – То есть, я имел в виду именно то, что я имел в виду, – заключает он; будто бы от этого становится хоть чуть-чуть понятней.       Падающие стремительно снежинки застилают глаза безжалостно. В темноте они кажутся ещё волшебней, ещё необыкновенней; маленькие отблески на фоне чёрного навеса, точно звёзды, падающие на землю.       Джисон ничего не отвечает. Он лишь молча берёт Чонло за руку.       – Я тоже тебя люблю.       – Ты что, уже уходишь? – интересуется Кун, глядя в спину уходящему Хендери. – Эх, а я думал выпить с тобой...       – Я быстро пьянею, – как бы в оправдание бросает тот, не оборачиваясь даже. – И ещё я обещал Юкхэю порыться в архивах. Так что у меня дела.       – Ну иди, иди, – ухмыляется Кун как-то непонятно. Хендери больше не задерживается.       Кун остаётся один. Он смотрит на своё отражение, кажущееся таким одиноким, в бокале вина. «Один только я ни чем не занят...»       Чонло сильнее сжимает ладонь Джисона. Снег опадает ему прямо на ресницы, заставляя то и дело зажмуривать глаза в попытке спрятать их от этих вездесущих падающих звёзд.       – Ты ведь не уйдёшь? – спрашивает он вдруг.       – Я? – удивляется Джисон. – С чего бы мне уходить?       – Просто спрашиваю, – поясняет тот, а потом добавляет уже громче: – не уйдёшь же?       Джисон прячет улыбку в потоке кружащихся снежинок.       – Не уйду.       – И правда, не уйдёшь, – говорит Чонло. – От кого угодно можешь уйти, а от меня не уйдёшь.       Ему ещё много чего хочется спросить: о том, что Джисон думает о Вэй Ви, правдива ли та его просьба к Тэёну, что связывает его с Куном, да и зачем, в конце концов, приходили Янян с Сяоджуном и что они сказали. Но задавать эти вопросы прямо сейчас – язык не повернётся. То, что он не уйдёт – пожалуй, самое главное.       – А ты? – спрашивает и Джисон.       Снегопад становится, кажется, ещё сильнее. Город на горизонте совсем растворяется в белом снегу, и его разноцветные огни теряются где-то в этом вихре.       – Что я?       – Не уйдёшь?       – Нет, – тепло отзывается Чонло. – Я обещаю.       Снежинки падают на влажные уже волосы, на щёки покрасневшие, за шиворот; падают и тут же растворяются от тепла, превращаясь в прохладные капли воды.       – Если честно, со мной это впервые, – в какой-то момент признаётся Чонло. – У меня ещё никогда не было... Ну... Такого.       – У меня тоже, – с улыбкой замечает Джисон. Ему кажется, что улыбка теперь никогда не слезет с его лица. – Ты мой первый.       – И ты, – усмехается Чонло.       – И последний.       Чонло поворачивает на него голову. Однако сквозь снег ничего толком не разглядеть; фигура Джисона растворяется в белоснежном снегопаде, и всё, что ещё говорит о его присутствии прямо, а не смутно – это рука, которую сжимает Чонло в своей ладони.       – Уверен? – спрашивает он с некоторой долей вызова.       Джисон сначала кивает, а потом твёрдо говорит:       – На все сто процентов.       Затем, немного подумав, лаконично добавляет:       – Нет, на все сто двадцать семь.       Чонло усмехается мило. Очень мило.       Чонло – это цвета яркие-яркие, это карамель и леденцы дешёвые, это игра солнечных лучей субботним утром, когда не надо никуда вставать и можно подольше поваляться в постели. Он обожает торты сладкие и музыку, особенно музыку; изучает часами ноты и ловит какое-то удовольствие от долгой и утомительной разминки голосовых связок. Чонло – это ангел с рожками и хвостом дьявола. Капризный нервный ребёнок, которому угодить – одновременно и легко, и сложно до невозможности практически. Он смотреть не может на чужие страдания и знает все азы в оказании первой помощи, а также гордится своей мамой, которая работает в больнице, где он и сам часто в детстве бывал.       Он вдыхает полной грудью, набирая в лёгкие как можно больше вечернего январского воздуха, и на выдохе произносит:       – Как же классно тут...       Джисон чувствует свою руку в чужой, тёплой и отчего-то расслабленной. По спине начинает покалывать лёгкий мороз, мурашками пробегаясь сверху вниз.       – Но холодновато, – замечает, однако, он.       Джисон – это осень. Это высокие здания серые и голые деревья, когда уже невыносимо холодно на улице, но зима упрямая никак не хочет наступать. Джисон – это любовь и ненависть к себе в одном флаконе; это тяга к свободе, к жизни, к небу. Он везде и одновременно нигде; его мысли заполняет всё, что он видит, но сам он отдаёт себя во власть лишь немногим вещам. А руки у Джисона бледные, тонкие, красивые; на пальцах – кровь.       Кун снова прокручивает в голове события своей жизни хмурой, ужасной и совсем отчего-то нелюбимой.       Вот он маленький, весёлый и жизнерадостный мальчик. Он ещё ничего не знает о взрослом мире, ничего не знает о таких вещах, как “долги” или “расплата”, о том, что если много крови на полу – то это признак смерти. Вот его любящая семья. Мама часами на кухне что-то готовит, а мальчик потом туда со всех ног несётся, чтобы попробовать. Папа много работает, приходя домой по большей части уставшим, но в хорошем расположении духа; мальчик залезает к нему на колени, засыпает всеми вопросами, которые только появились в его голове за день, а папа с нескрываемым удовольствием всегда раскладывает всё по полочкам. А дом у них большой, уютный, в традиционном азиатском стиле выполненный; здесь вся семья помещается – и бабушка, папина мама, любящая рассказывать всякие истории странные, завораживающие, а временами и пугающие – ближе к вечеру; и дедушка, папин отец, отважный и довольно сильный для своих лет – то и дело выбирающийся куда-нибудь в походы и обещающий, что однажды обязательно подарит мальчику на День рождения собачку; какую тот только захочет. Маленький мальчик любит шоколад и апельсиновый сок, ненавидит насекомых, со страхом за взрослых прячась, когда видит очередного какого-нибудь жука, мечтает стать пилотом и научиться играть на пианино.       Вот злые люди в деловых костюмах. У них с собой какие-то папки, ботинки – до блеска начищены, на пальцах колец много-много; а у кого из кармана виднеется пистолет, который маленький мальчик прежде видел только в фильмах по телевизору. Дождь, грязь, холод и кровь, кровь, кровь.       Вот уже мрачная зима холодная, Рождество и пустота внутри. Детский дом, детские лица, строгие воспитатели. Он никому не нужен и у него никого нет; высокая воспитательница, в блондинку неудачно выкрашенная, дарит на Рождество коробку – точно такую же, как у всех остальных; а внутри, точно как и у всех остальных – какая-то ненужная игрушка; и то – одна вредная девочка отнимает её в первый же день.       Чёрная густая ночь, побег, неизвестность и страх. Никто не ищет его, беглеца; наверное, никто и не заметил. Старый адрес, по которому ноги приносят сами. А там – остатки сгоревшего напрочь дома, обрывки воспоминаний, никем не убираемых; дом ведь и так на отшибе стоял. На какое кладбище мне вообще идти?       Первая незаконная работа, первые деньги, первый ночлег. Каждый день – безысходность, выход за рамки того, что в обществе считается «нормальным», потому что нормальным – не нужен, а ненормальным – нужен всегда; хотя бы как работник. Вот Юкхэй, такой же потерянный подросток; однако, не унывающий совсем, а наоборот – весёлый, странный, с мышлением позитивным настолько, что становится не по себе.       Вот деньги, которые тратить всё равно не на что; вот информация. Информация, которую так долго искал он; ради которой вообще всё это. Теперь можно спать по ночам хоть немного спокойнее, ведь знаешь – кто и зачем их убил. Месть, ненависть, список жертв. Эмоции, переполняющие через край, а деть их – некуда, высказать – некому. Ножи, пистолеты, компьютеры.       Вот заправка. Ночь, осень, тишина гробовая, на нервы давящая, враждебная даже; а там – незнакомый мальчик. Заправка...       – Знаешь, мне сейчас очень неловко это говорить, – неуверенно начинает Чонло вдруг, и Джисон чувствует, как его рука вздрагивает. – Но... Я теперь могу называть тебя... Своим парнем?       Джисон такого вопроса не ожидал, на самом деле, поэтому не сразу соображает, что ответить.       – Наверное, да?       – Вот и хорошо, – тянет Чонло улыбку. Яркую; слишком яркую за последнее время.       – А я тебя?       – Будет очень странно, если только я буду тебя так называть, – усмехается тот.       Джисон тоже не сдерживает смеха. А что, звучит забавно.       Они стоят под снегопадом, под вихрем снежинок блестящих, держась за руки. Для них обоих это всё впервые, они совсем ничего не знают о том, как люди вообще заводят отношения и всё в таком духе. Как это вообще у нормальных людей делается?..       – Никогда не думал, что у меня будет парень, – вдруг выдаёт Джисон начистоту, как есть.       – И я, – соглашается Чонло, самому себе поражаясь. – Может, это всё влияние Юты с Сычёном?       – Или Сяоджуна с Яняном, – предполагает Джисон в шутку.       Несмотря на холод, обмораживающий до красноты, при которой рук не чувствуешь, обоим на душе тепло. Так тепло, как будто они оба нашли свои родственные души в лице друг друга.       Всё произошло так быстро. Чонло никогда и предположить не мог, что в его жизни будет что-то такое. Что в ней вообще будет какой-то там Джисон, который просто перевернёт всё с ног на голову. Ещё несколько месяцев назад ведь он был школьником обычным, который просто занимался тем, чем должен был. Но в какой-то момент всё завертелось, закружилось; сначала появился Тэиль, потом Сто двадцать семь, Вэй Ви, Пак Джисон... «Кажется, мне нравится Джисон». Нет, серьёзно, когда эти мысли появились в его голове? С чего бы в ней, записывающей ноты по памяти и знающей всю домашнюю фармакологию наизусть, быть таким мыслям?       – Кстати, что ты сделал с тем печеньем, которое я принёс? – интересуется он, чтобы мысли свои как-то отвлечь.       Джисон усмехается на это мило и загадочно.       – А ты угадай.       – Съел?       – Да, – его выражение лица становится гордым и самодовольным; впервые, наверное, Чонло видит его таким.       – Всю пачку? – удивляется он с каждым разом всё больше.       – Ну да.       – Один?!       – Ага, – довольно кивает младший. – Ещё я делиться буду!       «Ну вот, – гордо думает Чонло, – это явно моё влияние».       – А что? – интересуется Джисон закономерно.       – Просто, – улыбается старший невинно, после чего решает сменить тему: – какой хороший сегодня вечер...       Снег стремительно покрывает руки, растворяется в волосах и стекает холодными каплями вниз. Одежда промокает быстро, но вид вечернего города, утопающего в снегу, завораживает настолько, что оно, всё-таки, стоит того.       – Вечер сегодня и правда хороший... – бормочет Джисон, опуская умиротворённый взгляд вниз. С таким не поспоришь. В этот вечер столько хорошего случилось.       – Мне кажется, я сегодня сам на себя не похож, – заключает Чонло; честно и как есть.       – Разве? – спрашивает Джисон.       – Да. Я сегодня слишком смелый и чересчур откровенный...       «Ну вот, – гордо думает Джисон, – это явно моё влияние».       Небо, кажется, становится ещё темнее на пару тонов, а снегопад – ещё сильнее и гуще.       Чонло без резкости присаживается на корточки, а потом, опираясь на свободную руку, садится на ноги. Всё это время он не выпускает из руки ладонь Джисона. Последний, в свою очередь, повторяет за ним и тоже присаживается рядом. Крыша обдаёт холодом, но им обоим, вообще-то, плевать.       – Ну... – неуверенно начинает Джисон, всё никак не успокоившись. – И... Как мы теперь должны относиться друг к другу?..       – Не знаю, – Чонло беззаботно плечами пожимает. – Наверное, так же, как и раньше. Но немного по-другому.       – То есть мы теперь... – младший с трудом величайшим подбирает слова. – ...Типа, встречаемся?..       – Ну, – Чонло на секунду задумывается, – типа того.       Очередной порыв ветра ударяет в лицо беспощадно, заставляя обоих зажмурить глаза.       – Забавно, – заключает Джисон. – Я всё это время думал, что ты ненавидишь меня. А сегодня мы уже встречаемся...       – Ненавижу? – Чонло брови вскидывает вопросительно, смотря вдаль. – Я никогда тебя не ненавидел. А если и ненавидел, то это было очень давно.       Джисону нечего ответить на это. Он только улыбается, ведь это всё, что он сейчас может.       Они продолжают сидеть на краю крыши под снегопадом. Одежда и волосы уже безнадёжно мокрые, а это значит, что потом придётся сушиться долго-долго; а ещё, возможно, выслушивать выговоры: Чонло – родителей, а Джисону – Тэёна или Тэиля.       – Тебе со мной повезло, – вдруг говорит Чонло, нарушая эту идиллию тишины вечерней. – Я очень классный. Только не люблю всякие телячьи нежности, а в остальном – проблем нет.       – Не волнуйся, – меланхолично поддерживает его Джисон. – Я их тоже не люблю.       Чонло хмыкает. Джисон думает, что то, что с ним происходит, на самом деле похоже на сон. Ведь они с Чонло такие разные, и быть тем самым кем-то, кто ему нравится – просто огромная, ну... честь, что ли? И почему её удостоился именно Джисон? Что вообще Чонло в нём нашёл? Может, он заслуживает чего-то лучшего?..       А Чонло ни о чём не думает. Он просто кладёт голову Джисону на плечо и глаза прикрывает умиротворённо.       Это, возможно, только начало. Самое начало чего-то большего.       Своенравный Чонло и тихий Джисон. Капризный, самоуверенный и переменчивый ребёнок Чжон Чонло и задумчивый, совестливый и свободолюбивый ребёнок Пак Джисон.       Падающие круговоротом снежинки создают неподдельную атмосферу волшебства. Джисону на секунду кажется, что они с Чонло – маленькие дети, попавшие в страну чудес какую-нибудь, где царит что-то бесконечно завораживающее, что-то хорошее и действительно волшебное.       Джисон замечает лёгкое содрогание Чонло, которое, возможно, тот сам и не чувствует вовсе.       – Хён, – тихо зовёт Джисон, – ты замёрз.       Чонло приоткрывает глаза, но ничего не отвечает. Джисон вздыхает и решительно произносит:       – Пошли, пока не простудились.       Они поднимаются. Однако, стоит Джисону сделать лишь шаг в сторону люка, как вдруг Чонло хватается за его рукав.       – Подожди, – просит он. – Ещё минуту. Тут так красиво.       «Я хочу запомнить это надолго».       – Ну, хён... – протягивает Джисон настойчиво.       Он ныряет руками в карманы толстовки и неожиданно натыкается там на что-то мягкое и пушистое, а также наверняка тёплое. Тут же высунув это нечто, Джисон обнаруживает, что это его тёплые перчатки зимние, которые он сам сюда положил пару дней назад. Не долго думая, он бесцеремонно пихает их Чонло:       – Вот, надень хотя бы перчатки.       – О, – старший неуверенно берёт их из чужих рук. – Спасибо.       – И не думай возвращать.       Время, когда нужно было дарить подарки, уже прошло, но всё же.       Чонло улыбается. Джисон улыбается тоже. Они смотрят друг другу в глаза. Снег продолжает падать, и, наверное, будет падать вечно; пока также вечно длится этот момент.       Это и есть то, что называется «любовь»?..

***

      Чонло просыпается утром, на самом деле, не с бодростью, а с ужасом. Ему кажется, что всё то, что было вчера с Джисоном – поцелуй, крыша, снегопад – всё это было просто сном.       Он судорожно вскакивает с кровати, даже не заправляя её толком, и несётся в гардероб со всех ног. В страхе касается всех предметов, которые только попадаются на глаза. Перебирает всё, что только можно; пока, наконец, его взгляд не падает на стол.       Перчатки. Лежат на столе.       Чонло с облегчением выдыхает. Всё-таки, это был не сон.