нет человека, который был бы как остров, сам по себе.
каждый человек есть часть материка, часть суши.
и если волной снесёт в море береговой утёс, меньше станет европа,
и также если смоет край мыса и разрушит замок твой и друга твоего;
смерть каждого человека умаляет и меня,
ибо я един со всем человечеством,
а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол;
он звонит по тебе.
У Чонло в волосах играют весь день голубые облака, и Джисон взгляд отводит постоянно, потому что это слишком непривычно. Но то и дело возвращается опять к своему любимому занятию; Чонло, кажется, и не ощущает на себе никакого пристального взгляда, когда свои зелёные локоны в очередной раз пальцами перебирает, приглаживая чёлку ко лбу. Ему так идёт этот цвет, думает Джисон, что в его глазах никому другому он, наверное, больше никогда не будет идти.
Чонло младший кажется сегодня каким-то чрезмерно задумчивым и несобранным; он списывает это на какой-нибудь повседневный стресс и склонный к самоанализу характер Джисона. За окном непрекращающийся снег ложится на и без того белоснежные сугробы полей, тянущиеся до самого горизонта. Там опять светит солнце, там опять чистейшее голубое небо, будто кто-то каждый день рано поутру очищает его от облаков, точно делать больше нечего.
Чонло Джисона за руку приводит на кухню, в их любимое место в целом штабе, где из окна самый лучший вид, как ни крути. По старому, давно обыгранному сценарию они садятся друг напротив друга; Чонло принимается рассказывать:
— Сегодня на физ-ре мы сдавали зачёт — прыжок через козла. Я, вроде, нормально прыгнул, на пять. Но после меня прыгал Ёнсун, помнишь его?
Джисон незаметно хмурится, роясь где-то в своих воспоминаниях запутанных, и, наконец, вырывает то самое, нужное. Он оживлённо взгляд свой глубокий поднимает и со всей сосредоточенностью в голосе произносит:
— Конечно, помню. Такого выскочку не забыть.
— Не то слово, — усмехается Чонло беззлобно. — Но сегодня он опозорился. Мало того, что прыгнул хуже всех и упал, так ещё и козла за собой уронил, — он сдерживает накатывающий смех. — Мы все над ним смеялись. Даже физрук.
Джисон тоже усмехается слабенько, с довольным и в некоторой степени злорадствующим выражением лица подмечая:
— Так ему и надо.
Чонло посмеивается тихо и расслабленно руки вверх вытягивает. Он уверен точно в том, что Джисон в этом мире единственный человек из всего, наверное, человечества, который его понимает. Понимает и принимает таким, какой он есть, всегда поддерживает и согревает своей до безумия милой улыбкой — а взамен ничего не требует, потому что ему, похоже, и так хорошо.
Солнечные лучи спадают на его красивое лицо, аккуратную бледную кожу, вытянутые на столе руки — эстетичные, как сам Джисон их назвал. Пыль витает в ярком потоке света; снег за окном блестит и отражается сиянием белым в тёмных глазах младшего.
— А я недавно, когда убирался, нашёл кое-что интересное, — говорит он намеренно загадочно, с интригой приподнимая одну бровь, и Чонло просто не может удержать своего любопытства и не спросить:
— Что?
Уголки губ Джисона поднимаются в хитроумной улыбке; он произносит, громкость голоса чуть снижая, будто бы кто-то может услышать:
— Старую записную книжку Донёна.
Чонло на стуле чуть ли не подпрыгивает от удивления, или от энтузиазма, или от всего разом, услышав ответ; только вперёд наклоняется и сам на шёпот ненамеренно переходит:
— Что, правда?
— Правда, — Джисон и сам в ответ наклоняется поближе. Заговорщическая улыбка никак не сползает с его бледных губ.
— И что там было? — с нетерпением и предвкушением.
— Он там писал про свою бывшую, — рассказывает младший, сам поглощённый вихрем эмоций от запретных знаний, которые он имел наглость раскрыть. — Её зовут Ким Чонхва, она полицейская.
— Ким Чонхва? — повторяет Чонло для самого себя, озадаченно сводя брови к переносице. — Что-то знакомое…
— Там и фотки её были, — сообщает Джисон, только специально подогревая чужой интерес. — Она брюнетка с короткими волосами, невысокая и очень красивая.
— Я знаю нескольких полицейских из разных участков, — сообщает тот задумчиво, подпирая ладонью подбородок. — Слушай, а где сейчас эта книга?
И тут Джисон, нервно как-то усмехаясь, взгляд отводит куда-то в пол.
— Её отобрали, а меня наказали за то, что читаю чужое.
— Наказали?
Чонло с пару секунд на Джисона смотрит ошарашенно, а потом взрывается смехом. Громким, искренним и слишком безжалостным. Джисон правда не понимает, что в этом смешного; но из-за этого смеха Чонло заразительного ему и самому хочется смеяться. Тот, в свою очередь, сквозь хихиканье произнести пытается:
— К-как ты вообще мог спалиться?!
Смех на секунду заполняет всю кухню; но уходит он, однако, так же мимолётно, как и пришёл. Чонло обожает это, обожает такие моменты, когда они с Джисоном могут просто посмеяться от всей души, когда улыбку натягивать не нужно — она сама складывается на губах против собственной воли. Не важно над чем они смеются, хоть над какой-нибудь сущей ерундой; это всё равно так уютно, в некоторой степени забавно и всегда-всегда, почему-то, запечатляется в памяти. Чонло, на самом деле, и сам не заметил, когда успел
настолько влюбиться в младшего; настолько, что если бы можно было каждый день измерять уровень его любви, то сегодня, несомненно, был бы самый высокий.
У Джисона холодные, но мягкие руки; Чонло любит их касаться, брать в ладони и переплетать свои пальцы с чужими. Любит заглядывать в глаза, чтобы увидеть в чёрных зрачках отражение собственно; он всё всегда делает без разрешения, потому что ему — по умолчанию — можно. От Джисона пахнет выстиранной одеждой, иногда лимоном и чем-то спиртовым, ещё реже — кровью. Он улыбается не так часто, зато всегда — искренне и ослепительно ярко; хоть солнечные очки надевай. Джисон дарит тепло; Чонло искренне не понимает, откуда там, в его холодном и мрачном мире, этому теплу вообще взяться. Но ему, пожалуй, очень даже льстит мысль о том, что тепло своё Джисон дарит
только ему. И Чонло всегда его принимает без остатка.
Он каждый день теперь приходит в штаб — можно смело переезжать; конечно, если ещё попробовать объяснить всё это родителям. С другой стороны: и следа Чонло бы здесь уже не было, если бы не этот самый Джисон.
Сегодняшний день выдаётся обычным, совершенно ни чем не выделяющимся с самого утра; таким же, как и все. Тэиль опять ходит по гостиной с мокрой тряпкой, вытирая всевозможные покрытые пылью участки комнаты под командованием Донёна; чтобы от идеальной чистоты пол сверкал, как в рекламе. Джисон в шутку предлагает Чонло помочь бедному терроризируемому Донёном Тэилю с уборкой, но Чонло — так же в шутку — отвечает, что Тэиль этого заслужил, всего того, что с ним происходит, ибо очень уж он строго обходится с ними на занятиях по вокалу.
В одной из комнат они — случайно? — подслушивают разговор Тэёна. По телефону он разговаривает, вероятно, с боссом; Джисон с Чонло мало что понимают, вообще-то, — разве что те фразы, где Тэён рассказывает боссу, когда и куда именно положил какие-то там деньги. Это было бы странно услышать какие-нибудь человеку, не знакомому с Ли Тэёном; Джисону он, кстати, кажется очень нервным сегодня, о чём он и сообщает Чонло; тот только шутливо отмахивается и бросает деловито: «Все мафиози такие!».
В коридоре они встречают Тэна; на удивление — болтающегося без дела, что уже само по себе странно. Сам он объясняет это тем, что Ёнхо, прежде проводящий время с ним, сказал, что Тэн — о ужас! — мешает ему сосредоточиться на работе, на этих своих программах и прочем, в чём Тэн ни черта, ровным счётом, не понимает, после чего выгнал того за дверь и напрочь заперся. Джисон над своим хёном по-доброму смеётся; Чонло говорит ему, что Чону тренеруется где-то на крыше сейчас, и ему, вероятно, Тэн вполне может составить компанию, раз уж делать ему всё равно нечего.
Так как Юно ни один из них с утра в штабе не видел, парни решают поспорить: Джисон утверждает, что Юно работает с каким-нибудь умными бумагами, как и полагается правой руке лидера, и потому безвылазно сидит в своём кабинете, а Чонло же твёрдо уверен в том, что Юно, как и (почти) всегда, бухает. Они осторожно, боязливо и едва сдерживая не то смех, не то крик, заглядывают в чужой кабинет; дверь, благо, и так была приоткрыта. Юно они находят именно там; и он, к величайшему джисоновому сожалению, занимается ничем иным, как поглощением вина. Да-да, прямиком из бутылки; бокалы-то для слабаков. Чонло со злорадствующим смехом одаривает Джисона щелбаном.
Где-то на лестнице, по пути на второй этаж, парней чуть с ног не сбивает Юта. Он несётся так быстро, не глядя по сторонам и неосторожно даже, словно бы какой-нибудь начинающий марафонец, да ещё и с дикой игривой улыбкой; парням он кричит громкое и пугающее: «Посторонись!». Джисон в самую последнюю секунду только успевает оттащить Чонло за рукав к стене. Вслед за Ютой, как они видят, несётся Сычён; лицо его выражает гнев, ярость, злость и прочие не очень-то приятные синонимы. Чонло от этого выражения его лица даже передёргивается; Джисон спросить успевает быстро:
— Что случилось, хён?
На что ответ получает:
— Эта тварь постирала моё красное бельё с белым, и теперь оно
розовое!
И, больше ни секунды не медля, Сычён несётся дальше. Чонло с некоторым страхом подмечает, что если догонит — то Юте-то по-любому не сдобровать; Джисон на это мило смеётся. Такие разборки Юты с Сычёном приходится наблюдать почти каждый день.
Они приходят в личный кабинет врача — то бишь Чонло — место, где они спокойно могут побыть только вдвоём и никто к ним даже не заглянет, не зайдёт, не помешает. Иначе говоря, идеальное, тихое место без свидетелей.
Тут темновато из-за отсутствия нормального освещения и даже несколько холодно; зато Чонло смог обустроить свою комнату так, чтобы было более-менее уютно. Джисону, в любом случае, на окружение глубоко плевать; гораздо важнее то, что теперь они с Чонло здесь вдвоём. Вдвоём. С Чонло. Последний становится напротив пыльного зеркала, криво повешенного на стене, и аристократично поправляет свои волосы, быть может, самовлюблённо любуясь самим собой. Решение перекраситься в мятно-зелёный и распрощаться с привычным рыжим далось ему не так-то легко, зато теперь — он понимает — оно того стоило, ведь ему так идёт. Мало кто мог бы с этим поспорить.
Джисон садится на твёрдую кровать вяло и руки запускает в карманы штанов. В одном из них, правом, он тут же чувствует, чёрт возьми, телефон. Тот самый, от Вэй Ви. Нагрянувшие так не вовремя мысли вновь пробуждают где-то в груди беспокойство и страх; Чонло в этот момент поворачивается к нему и смотрит такими счастливым, блестящими в окружающем мраке глазами.
Янян вынул из кармана телефон и передал неаккуратно Сяоджуну; последнему пришлось подняться на носочки, чтобы дотянуться рукой до окна.
— Это зачем? — спросил Джисон недоумённо, брови сводя к переносице, а Сяо в ответ лишь хитро-хитро прищурился.
Чонло неспешным шагом подходит к Джисону, безотрывно глядя прямо в глаза своими, блестящими; чем-то напоминающими кошачьи. Он выглядит счастливым, действительно счастливым; будто бы выиграл в лотерее миллион, получил зачёт сразу по всем предметам или же просто съел на обед своё самое любимое блюдо — в любом случае, светится он так, будто сегодня, несомненно, самый лучший день в его жизни. У него волосы в темноте комнатной тёмно-салатовым отливают, а рубашка белая-белая, как снег за окном, и это — так красиво. Джисон сглатывает нервно, глаз в ответ не решаясь отвести; хотел бы он тоже выглядить сейчас точно таким же счастливым, лишь бы только не расстраивать Чонло.
— Давай отбросим все нравственные устои и мораль, — сказал Сяоджун с улыбкой, телефон вверх протягивая. — Разве на войне не все средства хороши? Жизнь — это борьба, где победы нужно достигать любым путём.
— Что это значит? — спросил Джисон; недоверчиво и опасливо.
Сяоджун хитро ухмыльнулся.
— Это значит, что ты либо против Сто двадцать семь, либо… Хотя, тебя, в общем-то, никто не спрашивает.
Когда Чонло подходит совсем впритык и возвышается над Джисоном, тот одними губами только спрашивает:
— Хён?..
Чонло наклоняется к нему близко, очень и очень близко и без всякого предупреждения; чуть касается губ, улавливая чужое дыхание. Затем делает рывок и целует его; недоумение в глазах младшего растворяется в один момент. Джисон слегка неуверенно вцепляется пальцами в чужие белые рукава; Чонло сам кладёт свои руки на плечи хрупкие младшего, сгибает одну из ног, ставя её на кровать рядом с чужой ногой.
Они утопают в нежности; Чонло пальцами холодными поднимается вдоль джисоновой шеи, заботливо приподнимает чужой подбородок. Время вокруг, кажется, замирает; стрелки часов безвыходно замедляют свой ход, постепенно и вовсе сходя на нет. Чонло ощущает, как теплота и любовь заполняют его тело; а ещё он чувствует глубокое дыхание Джисона, минеральный привкус его губ и быстрое-быстрое сердцебиение — хотя, может, это его собственное.
Он первым аккуратно отстраняется, глядя на младшего сверху вниз; чужие руки опускаются вдоль его рукавов, ласково обвивают спину. Джисону не хочется его отпускать, поэтому он крепче прижимает Чонло к себе. Прикасается головой к его груди, где эхом в уши отдаётся сердцебиение чужое, прикрывает глаза и шумно выдыхает.
Чонло в ответ оплетает руками его голову, ныряет пальцами в мягкие сиреневые волосы, которые постоянно пахнут одним и тем же ароматом дешёвого шампуня. Он, на самом деле, не ожидал подобной взаимности от младшего, такой особенно нежной и тёплой. Поэтому тихие слова сами по себе срываются с его губ:
— Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, — мягко произносит Джисон полушёпотом. — Запомни этот момент, хён.
Губы Чонло растягиваются в доброй и искренней улыбке.
— Хорошо, я запомню.
И, хотя они оба полны любви, нежности и радости, Джисон всё ещё не может найти себе покоя. Он обнимает старшего крепко-крепко, но в душе так холодно и мрачно, и солнце туда не проникает, и Джисон — он совершенно точно потерян. Он не знает, что ждёт в будущем, и не знает, каким это будущее будет и как скоро оно вообще наступит; всё, что он может — это держать Чонло в своих объятиях прямо сейчас. Ему хочется никогда его не отпускать; никогда, никогда, никогда. Если отпустить однажды — можно уже никогда не вернуть.
Но у Чонло что-то вибрирует в кармане; он довольно резко отстраняется и вынимает гудящий телефон. Джисон недоумевающий взгляд на старшего поднимает, словно этим взглядом и спрашивает, как вдруг тот сообщает, наверное, читая его мысли:
— Юта молит о помощи, не то Сычён его убьёт.
Джисон брови вскидывает с каким-то внутренним облегчением и силой выдавливает на лице улыбку.
— Тогда пошли его спасать.
Но на самом деле ему жалко, что этот момент — прервали. Выбора нет; они спускаются вниз, где уже есть остальные люди, Сто двадцать семь, где есть свидетели, которые ничего не знают о них, а значит, приходится снова надеть маски, ну, обычных друзей. Хотя Джисон долго не хочет отпускать руку Чонло, ему всё же приходится это сделать, когда на первом этаже уже виднеется Сычён.
Он выглядит очень разозлённым и изо всех сил, что у него, кажется, только есть, дёргает ручку двери; выворачивается, напрягается, но — безрезультатно. Кажется даже, что она вот-вот сломается. Отвлекает его от столь увлекательного занятия недоумевающий голос Чонло:
— Хён, что делаешь?
— Юта закрылся, — объясняет Сычён, делая которую передышку, вдыхая рвано, после чего вновь принимается бесконечно со всей своей яростью дёргать ручку. — Думает, раз дверь закрыл, то спасся. Ха! Сейчас я его открою и… и…
Благодаря своему сверхсильному рывку Сычён буквально вырывает бедную ручку из двери и на спину валится, только и успевая предварительно вскрикнуть.
— Ну ты дикий… — выдавливает, замирая в удивлении, Чонло.
Сычён огорчённо выкрикивает какое-то, кажется, ругательство, как вдруг Джисон на корточки садится рядом с ним и в глаза
огорчённо доверительно заглядывает.
— Сычён-хён, не надо злиться, — искренне упрашивает он и вздыхает. — Юта-хён же не специально.
Чонло неуверенно шагает к двери, ухо прикладывая, и стучит в неё пару раз, спрашивая с готовностью, наверное, абсолютно ко всему:
— Эй, Юта-хён, ты там ещё живой? — и более настойчиво: — может, просто выйдешь и вы обо всём поговорите, как люди?
Из-за двери доносится воинственный голос Юты:
— Японцы не сдаются!
Чонло вздыхает; ну и на что он надеялся? Вроде взрослые — а ведут себя, как дети. Джисон поднимается на ноги и прямолинейно шепчет ему что-то вроде: «это безнадёжно». Чонло согласно кивает, как вдруг позади неожиданно они слышат голос Тэиля:
— Давай это мы с тобой поговорим, как люди.
Оба оборачиваются; Джисон — с интересом, Чонло — со страхом. Он знает этот тон Тэиля, и он знает, что он не к добру. Более того, Тэиль стоит, руки на груди деловито скрестив, Чонло прожигая недовольным взглядом, как родитель какой-никакой — сейчас точно будет отчитывать.
— О ч-чём? — волнуется Чонло и глазами бегает.
— О твоих множественных долгах по учёбе, — сообщает тот ровно.
Чонло ещё больше напрягается не на шутку, зная, что от Тэиля не увильнуть; однако кое-что не даёт ему покоя:
— А откуда ты про них знаешь?..
И это, несомненно, ответный удар; Тэиль неловко отводит взгляд и вся эта прежняя уверенность заметно покидает его голос.
— Ну… Точно не от твоего классного руководителя, с которым я пересёкся после занятия.
Врать Тэиль не умеет от слова совсем, и жестоко ругать, к счастью, тоже не умеет, поэтому Чонло, вновь включая режим «ко-всему-готов», вздыхает, к Джисону голову поворачивая.
— Подожди меня на кухне, — просит он. — Пока я со всем разберусь.
Джисон, в свою очередь, с безобидной совсем улыбкой замечает:
— Надо было всё-таки помочь ему с уборкой!
И, мило хихикнув напоследок, направляется на кухню. Чонло глаза закатывает ему вслед, но выбора нет — идёт к терпеливо дожидающемуся его Тэилю. На очень-очень-очень важный разговор о каких-то там долгах по учёбе. Просто класс.
На кухне — к облегчению — никого совершенно нет. Джисон садится за их любимый стол у окна; перед глазами у него стоит образ этого счастливого Чонло. Его радостной улыбки, его блестящих светлых глаз, которые в тусклом свете лампы так горели чем-то… Чем-то очень хорошим; умиротворённым, тёплым, напоминающим, может, любовь? Джисон думает:
только бы не сегодня.
Сегодня он не хочет становиться предателем.
Этот мир очень странный. Люди любят друг друга, дружат, помогают, поддерживают, но они также ненавидят друг друга, унижают, убивают, приносят боль или вовсе плюют друг на друга — и это нормально. Кем бы ни были они между собой — родственниками, друзьями, врагами, коллегами, просто прохожими — всё это не имеет значения, потому что никто не знает, как поступит человеческая душа. Даже враг может помочь в трудную минуту, а друг — хладнокровно бросить на произвол судьбы. И иногда помощь может придти оттуда, откуда её совсем не ждёшь, а самый близкий человек воткнёт нож в спину. И так до бесконечности.
Люди играют роли, как в театре: сегодня он друг, завтра враг, сегодня он тебя любит, завтра ненавидит, послезавтра вообще твоего имени не помнит. И это — снова — нормально. Люди, с которыми нам было хорошо, с которыми мы искренне смеялись, могут сегодня о нас уже не помнить. Люди, которые принесли нам страдания, заставили почувствовать себя ничтожными, сегодня могут плакать вместе с нами и сжимать руку. Жизнь непредсказуема, и бессмысленно ждать от людей каких-то определённых действий… Даже сам Шекспир однажды сказал: «весь мир — театр»…
Джисон хочет всегда оставаться тем человеком, которого любит Чонло. И он хочет никогда не стать тем, кого Чонло будет ненавидеть.
Ему отчего-то становится очень-очень грустно; он смотрит на голубое небо и думает:
если Бог и правда есть, то, пожалуйста, пусть он не даст этому случиться именно сегодня.
Погода за окном — солнечная-солнечная, яркая, но — холодная; снегопад уже утихает и вот-вот от него не останется и следа, за исключением, разве что, постоянно растущих вверх сугробов. Так или иначе, этa зима самая-самая снежная на памяти Джисона.
На памяти Куна, кстати, тоже. Он в окно смотрит, где так же в точности ярко и солнечно, руки за спиной сложив, и холодно спрашивает:
— Все готовы?
Юкхэй почему-то у зеркала крутится, то и дело свои волосы расчёсывая — никто и понятия не имеет, почему он сегодня так особо тщательно прихорашивается; но он в принципе странный, так что для него это нормально. Так или иначе, на вопрос Куна он отзывается первым:
— Мы — всегда готовы!
Янян портупеи Сяоджуну на спине поправляет, с особым перфекционизмом рукава вытягивает белые, чтобы старший в них выглядел просто блестяще и безупречно; хотя он, вообще-то, всегда и любым именно так и выглядит.
— Да, мы готовы, — гордо заявляет он, Сяо через плечо в глаза заглядывая завороженно. — Правда, Сяоджунчик?
Тот рукой по волосам своим белым проводит — ну точно вылитый айдол же — и также не без улыбки бросает:
— Конечно, Янянчик.
Хендери уже по-настоящему тошнит от всех этих их словечек — «Сяоджунчик, Янянчик» — что он, перчатки чёрные на руки натягивая, просто не выдерживает и раздражённо высказывает:
— Могли бы вы, пожалуйста, говорить без этих стрёмных уменьшительно-ласкательных суффиксов?
Янян с Сяоджуном друг на друга смотрят, переглядываются, улыбок хитрых не скрывая, и Хендери понимает — бесполезно. Просто бесполезно их об этом просить.
— Не слушай его, Янянчик, — произносит Сяо, надменно как-то буквы перебирая. — Он завидует.
Янян его со спины вдруг обнимает сильно-сильно и усмехается горделиво:
— Конечно, Сяоджунчик. У него-то никого нет.
Хендери готов кричать, метать и волосы на голове рвать, но, сделав над собой усилие, горло лишь прочищает и сдержанно просит:
— Ну хотя бы не на людях…
Сяоджун на это язвительно ухмыляется:
— А где ты здесь людей видишь?
Как вдруг совсем рядом с ним оказывается Кун (Сяо даже вздрагивает от неожиданности). Он, ни на что остальное внимания не обращая, проговаривает твёрдо и ясно:
— Телефон.
И Сяоджун, как по инстинкту (самосохранения), тут же выуживает из кармана телефон и Куну смиренно протягивает.
Тот его в руки довольно резко; парни вокруг синхронно и ожидаемо замолкают. Кун невозмутимо отворачивается к стене и прикладывает телефон к уху.
Джисон чувствует, как в кармане вибрирует телефон, предварительно включенный на постоянный беззвучный режим. Он тут же достаёт его; только потом понимает, что телефон-то реально звонит. То, чего Джисон больше всего боялся. Он звонит. И звонит он сегодня.
На экране он читает: «Вэй Ви». И он знает — выбора нет. Если он ответит им на звонок, пути назад не будет, и их план придёт в действие. И вот тогда — тогда всё просто испортится, сломается, расколется на части безвозвратно. Точно, надо было выкинуть тогда этот дурацкий телефон в окно и послать этих Вэй Ви куда подальше.
Но Джисон всё же берёт трубку. Он, на самом деле, искренне надеется услышать сейчас голос Сяоджуна или Яняна.
В трубке раздаётся голос Куна.
— Джисон, всё готово.
Джисон не слышал его голос уже очень долго, и, честно говоря, не хотел бы слышать ещё примерно столько же. От этого холодного и строгого голоса ему просто хочется сжаться, спрятаться, убежать; он его не переносит, терпеть не может, всей душой ненавидит и боится.
— Приступаем к плану, — хладнокровно командует голос.
Нет, Кун. Я не могу. Я больше не на вашей стороне. Я не хочу подвергать Сто двадцать семь опасности. И вообще: я люблю Чонло.
— Да, Кун.
Кладёт трубку. У него есть десять минут.
Джисон убирает телефон обратно в карман. Чувствует, как ускоряется время, как стрелки часов снова начинают двигаться, но уже гораздо быстрее, чем когда-либо вообще. Он встаёт так, будто за него это делает кто-то другой; подходит к одному из кухонных столов со столовыми приборами. Один из ножей сразу привлекает его взгляд; длинное идеальное острие отсвечивает ослепительно на солнце.
Джисон берёт его и прячет к себе в карман, прикрывая рубашкой.
Он направляется в коридор. Чонло ему искать даже не приходится — тот сам неожиданно врезается в него; Джисон едва удерживается на ногах.
— Ой, прости! — смеётся старший, локоны свои зелёные с лица откидывая и улыбаясь — (зачем) так лучезарно.
Но Джисон на него не смотрит; его взгляд стеклянный устремляется на Тэиля, стоящего позади Чонло. Он обходит последнего и становится прямо перед старшим.
— Тэиль-хён, — произносит он; взгляд, однако, не поднимает. — Чону-хён попросил вас всех собраться здесь. Прямо сейчас. Он хочет что-то сказать.
— Собраться здесь? Ладно, я всем сообщу, — Тэиль сначала удивляется, а потом по-доброму улыбается; с пониманием и даже дружелюбно. Кажется, от его прежнего образа строгого родителя, отчитывающего за долги, не осталось и следа. — А ты, вообще, в порядке? Выглядишь каким-то бледным.
Он хочет приложить ладонь ко лбу Джисона, но тот резко отворачивается, не оставляя ему и малейшего шанса. Чонло за руку хватает бесцеремонно и — ведёт куда-то по коридору. Тэиль только смотрит им вслед с беспокойством в самом хорошем смысле этого слова.
Джисон молча и уверенно отводит Чонло за угол. Тот не вырывается, не останавливается, и вообще старается не придавать этому никого особенного значения; лишь спрашивает осторожно:
— Джисон?..
Тот довольно резко тормозит, чужую руку не выпуская. Он молчит и прячет взгляд свой под длинной чёлкой; Чонло тоже не решается ничего говорить, но и думать о плохом он сейчас совершенно не готов. Сегодня он слишком счастлив и неуязвим для каких бы то ни было плохих мыслей. И ничто — он уверен — ничто не сможет испортить этот день.
— Хён… — наконец произносит Джисон. Его слова словно сотрясают воздух.
— Что? — спрашивает Чонло с улыбкой, чужую руку крепче сжимая и к младшему чуть наклоняясь.
— Ты… — ему, в самом деле, очень сложно это сказать; он выдерживает короткую паузу. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?
Я правда очень сильно люблю тебя, хён.
Чонло бы соврал, если бы сказал, что не испытывает облегчения от этих его слов. Но вместо ответа он просто бросается на Джисона, в крепкие объятия того безжалостно заключая без всякого на то разрешения. От старшего веет теплотой и счастьем, которыми он, словно светом, готов делиться с Джисоном, ну, наверное, бесконечно.
— Конечно, знаю! — радостно-приторно сообщает он всё-таки, прижимая младшего к себе ещё сильнее. — Ты уже сказал об этом несколько минут назад!
Джисон с огорчением осознает самую страшную для себя в данный момент мысль: чем счастливее Чонло сейчас — тем больнее ему будет потом. Но он улыбается, старается улыбнуться — хотя бы ради старшего — и, слегка отстраняясь, позволяет им встретиться глазами.
У Чонло глаза светлые блестят; снова. Он смотрит доверительно, искренне, открыто; походит либо на ребёнка, либо на влюблённого идиота.
Лучше бы ты просто ненавидел меня.
Джисон касается пальцами его салатовых прядей, отбрасывает аккуратно со лба их, вездесущих. Рукой спускается осторожно к чужой щеке, и Чонло, хотя у Джисона пальцы, на самом деле, чрезмерно холодные, это нравится. Он даже глаза прикрывает от удовольствия, как котёнок. Однако время, как правило, не ждёт.
Джисон зарывает руку в его волосы и прикладывает его голову к своему плечу. Другой рукой обвивает чужую спину. Никогда бы не отпускал.
Они некоторое время стоят совершенно молча; Чонло обнимает его в ответ и чувствует спокойствие; самое, наверное, настоящее спокойствие. На душе становится так тепло и приятно; ему почему-то кажется, что здесь, в руках младшего — он в безопасности, что здесь его любят и он сам любит искренне, и день этот, наверное, становится ещё лучше и ещё солнечней. До тех пор, пока Джисон, крепче сжимая его в своих объятиях, не произносит:
— Прости, хён. Это ловушка.
— Я только одного не понимаю, — заявляет Юно, облокачиваясь с лицом недовольным к стене в коридоре. — Ты говоришь, что Чону попросил нас здесь собраться. Ну и где тогда сам Чону?
Тэиль, вообще-то, не понимает, какого ответа Юно от него ждёт; поэтому руки на пояс ставит деловито и возмущается:
— Я не знаю! Это мне Джисон сказал!
— А где сам Джисон? — вовремя интересуется и Тэён, с внимательностью тщательно оглядываясь по сторонам.
— Ушёл куда-то с Чонло, — сообщает Тэиль обыденно.
— Они весь день вместе ходят, — говорит Донён, и его губы расползаются в некой хитрой улыбке. — Не отлипают друг от друга.
— Кстати, я видел Чону на крыше несколько минут назад, — решает высказаться и Тэн, которого удивительная судьба привела, вот это да, тоже в этот коридор. — Но я без понятия, где он сейчас.
— Он ничего не говорил? — интересуется отчего-то чересчур серьёзный Ёнхо. — Мне, всё-таки, работать надо. У меня нет времени на всё это.
Тэн на это его слова слегка обиженно хмурится и руки на груди скрещивает.
— Ты и так весь день напролёт работаешь.
— Ну, так ты меня прощаешь, а? — Юта, тем временем, одаривает Сычёна жалобным-жалобным взглядом и руки скрещивает в молящемся жесте.
— Я подумаю, — деловито заявляет тот, щёки надувая и отворачиваясь. — Если ты, конечно, как следует извини-
Его слова прерывает громкий, даже оглушительный, шум где-то снаружи штаба. Похожий на взрыв. Все парни напряжённо переглядываются.
Стены с гулким эхом содрогаются. Это действительно взрыв.
От внезапности Юта пугается и зачем-то, как ребёнок, прячется за Сычёна, громко вопя:
— Ч-ч-что это было?!
Тэён, как и полагается лидеру, сохраняет хладнокровное спокойствие; оглядывает внимательно коридор и сообщает:
— Это был взрыв.
— Это где-то снаружи, — добавляет Тэиль, однако, не без страха и нервозности в голосе. — Н-но как? Кто?..
— Судя по громкости и эффекту, — принимается рассуждать Донён, подпирая подбородок ладонью, — это та же самая бомба, что в нас тогда бросил Цянь Кун.
Все тут же приходят в настоящий ужас; кто-то удивляется громко и вслух, кто-то только про себя. В любом случае, Тэиль дрожащим голосом озвучивает общий вопрос, который сейчас вертится в голове у каждого из них:
— Н-не может быть…
Донён с твёрдой уверенностью заключает, как бы стрёмно это ни звучало:
— Это Вэй Ви.
Они нашли их.
И почти никто уже не удивляется, увидев впереди в коридоре Куна, шагающего по направлению прямо к ним.
— Как я и ожидал, Ким Доён оказался самым догадливым из всех вас, — говорит он; злорадская улыбка ему, кстати, очень к лицу.
Кун, конечно же, не один; позади шагает его свита: Юкхэй, Сяоджун, Янян и Хендери. Они действительно проникли в их штаб; прямо сейчас идут по чужому коридору, словно это их собственные владения, а вместо приветствия устроили где-то снаружи взрыв — очень даже в их стиле. Хуже всего, пожалуй, то, что все они в форме, удобной и боевой, а ещё абсолютно все при оружии; в отличие от Сто двадцать семь, к какой бы то ни было битве совершенно сейчас не готовых, а из оружия имеющих, ну, разве что, кулаки. Вдобавок ко всему слишком они слишком заметно и очевидно шокированы происходящим, потому что все стоят в полнейшем оцепенении, похоже, не в силах до конца осознать тот факт, что Вэй Ви нашли их и проникли в штаб. Проникли. В их. Штаб.
Тэён, единственный из всех не выдающий своего удивления и сохраняющий сдержанность, становится впереди всех, словно бы сообщая таким образом, что если Вэй Ви пришли к ним, то говорить нужно именно с Тэёном; Куна он приветствует недоброжелательным и совершенно негостеприимным взглядом. Тот взгляд этот улавливает и останавливается в нескольких метрах.
— Зачем пришли? — спрашивает Тэён голосом строгим и твёрдым; хотя ответ, вообще-то, и так предельно ясен и понятен.
— Извини, но в этой твоей поношенной рубашке тебя очень сложно воспринимать, — говорит Кун с насмешкой нескрываемой. Конечно же, он решает съязвить.
— Как вы нас нашли? — спрашивает Юно, тоже лицу своему придавая серьёзное выражение. А затем, словно бы сам себе ответил в уме, переводит настороженный взгляд на Тэна.
Кун замечает этот его взгляд; поэтому сразу решает громко и демонстративно усмехнуться.
— Тэн тут ни при чём, — отмечает он. Голос его звучит резко, обдаёт холодом и внушает какой-то иррациональный страх, от которого, кажется, никуда не деться. — С чего бы такому гадкому предателю, как он, предавать ещё и вас? Для этого нужно быть конченым эгоистом. Тэн ведь не такой; да, Тэн?
Они с Тэном пересекаются взглядами. Последний решает не подчиняться ни гневу, ни страху, ни этому надменному взгляду Куна — ничему. Поэтому он просто молчит, взгляд этот надменный выдерживая; однако ладони сами по себе превращаются в кулаки.
— Это я вас вычислил, — сообщает Юкхэй слегка горделиво, как бы между делом, но без улыбки, и руку поднимает, дабы внимание к себе привлечь.
Теперь вопросов больше не остаётся; по крайней мере, не должно. Кун взглядом всех холодным одаривает; в особенности Тэёна, стоящего прямо перед ним. Веет от Цяня уверенностью и даже пафосом; он буквально излучает власть и опасность.
— Я знаю, что ты достаточно умный, чтобы понять, что борьба неизбежна, Ли Тэён, — говорит он, перебирая надменно буквы, играясь с ними, словно с какими-нибудь игрушками.
Тэён же сохраняет гордое молчание, а взгляд его только становится всё более и более настороженным. Кун ухмыляется; ему этот взгляд нравится.
— И ты также достаточно умный, чтобы понять, что дело не в количестве, а в качестве, — продолжает он. — Но не знаю, хватит ли тебе ума признать, что сражаться с нами сейчас бесполезно. Исход очевиден — мы победим.
Я знаю, что ты достойный соперник, Ли Тэён. Однако теперь балом правит Цянь Кун.
Тэён по-прежнему ничего не отвечает, только пронзая насквозь Куна своим суровым, враждебным взглядом; кажется, сейчас дыру в нём прожжёт. Он упрямо не собирается поддаваться никаким его провокациям.
— Но у меня есть для тебя предложение, — заявляет Кун такой интонацией, будто Его Величество, такое важное и суровое, соизволило сжалиться над ним, бедным и несчастным, загнанным в ловушку зверьком. — Если ты не хочешь, чтобы кто-то из твоей шайки пострадал, то пади передо мной на колени и моли о пощаде.
Его слова эхом отдаются по коридору. На лице Тэёна, однако, ни одна мышца не дрогает. Он не позволяет себя включить никакие, хоть малейшие, эмоции; вместо него зато злится Юно, с дерзостью нешуточной в голосе заявляя:
— Я всегда знал, что ты псих. Тэён этого делать ни за что не будет.
Кун ухмыляется так, будто чего подобного и ожидал, и в одно мгновение вынимает из кармана пистолет; с кривой ухмылкой направляет его прямо на Тэёна.
— Даже под дулом пистолета?
— Даже под дулом пистолета!
Этот громкий и боевой голос принадлежит Чону; Кун даже обернуться не успевает, как тот, ни с того ни с сего позади них оказываясь, метает куда-то вперёд дымовую гранату.
В коридоре тут же возникает дымовая завеса, которая с каждой секундой разрастается всё стремительней. Сам Чону, однако, ориентируется быстро; он кричит что-то вроде: «Парни, бегите!», и сам срывается куда-то за угол, пока ещё из виду не потерял. Замечает это один только Юкхэй, который, конечно же, решает его не упускать из своего поля зрения; поэтому убегает вслед за Чону.
Донён тоже быстро довольно соображает, что пора уходить, пока видимость пропала, и по свету даже быстро определяет, куда именно; он Тэёна за руку хватает и чётко командует:
— За мной!
Но один только шаг вперёд делает — и тут же натыкается на, чёрт возьми, пистолет. Сквозь туман виднеется силуэт Куна, которому этот пистолет, собственно, принадлежит.
— Куда собрались? — протягивает он с особой садистской изощрённостью.
Донён с огорчением понимает только одно: они в ловушке. В любом случае, надо держаться вместе; одной рукой он крепче сжимает Тэёна, а второй, свободной, хватается за кого-то ещё; по ткани на ощупь он понимает, что это Тэиль.
— И что нам теперь делать? — спрашивает последний, после чего кашляет из-за забивающегося в нос дыма.
— Пока что не вижу вариантов, — честно признаётся Донён. — Давайте просто не провоцировать их.
— Мудрое решение, — самодовольно ухмыляется Кун, дуло пистолета с парней не сводя. — Думать сегодня что, один Доён будет?
А вот у Юно, всегда готового к бою, получается даже в этом тумане сбить Хендери, надвигающегося на него, с ног; однако из-за столь плохой видимости он тут же теряет врага. Пятясь со всей внимательностью и осторожностью назад, он натыкается на Тэёна. Ещё и Хендери, вновь вдруг появившийся с пистолетом в руках, подталкивает его назад. Совершенно точно — Вэй Ви окружают их со всех сторон и специально делают так, чтобы собрать их в центре.
Тем временем Сяоджун отверженно бросается в самую гущу дыма; Тэн, (почти) неожиданно нападающий на него в ответ, на секунду заставляет Сяо подумать, что тот совершил ошибку. Но это, разумеется, не ошибка; это — просто такой способ повеселиться.
Сяоджун пистолет прячет в карман, ведь так они с Тэном будут на равных; начинается драка, в которой никто из них двоих уступать не собирается.
— А ты не растерял свои навыки, — с издёвкой замечает Сяоджун, когда Тэн наносит ему удар ногой. — Всё так же хорош в ближнем бою. Жаль, что теперь мы дерёмся, как враги.
Он бьёт Тэна сначала рукой, после чего внезапно наносит удар ногой. Это заставляет Тэна упасть; Сяоджун опускается на колени, резко с силой прижимая парня за плечи к полу.
— Из-за своей игры в «добренького» совсем скоро драться разучишься, — злобно, по-настоящему злобно смеётся Сяо.
— Я изменился, — цедит Тэн сквозь зубы, пытаясь (безуспешно) вырваться, и парня прожигает полным ненависти взглядом. — А вы никогда не изменитесь!
Сяоджун на это лишь хмыкает насмешливо; наклоняется поближе и шепчет:
— Люди не меняются. Вот увидишь, скоро тебе опять захочется убивать.
Ещё ни один убийца не останавливался сам.
Тут кто-то со стороны сильно толкает его ногой, и Сяоджун чуть ли не падает даже; это Ёнхо. Он протягивает Тэну руку. Но стоит тому только коснуться чужой ладони — вдоль предплечья Ёнхо проносится пуля, оставляя там глубокий порез. Он тут же за свою руку хватается и щурится от мгновенной, мимолётной, но такой пронзительной боли. Это Сяоджун выстрелил в него.
Сяоджун выстрелил в Ёнхо!
Он стоит в этом трудноразберимом тумане, готовый к любой атаке, и из дула пистолета его идёт дым. Глядя на всё это, Тэн чувствует внутри себя ненависть и гнев, заполняющие всю грудь, комом застревающие где-то в горле. Не долго думая, он с яростью бросается на Сяоджуна; от такой внезапности и резкости тот даже роняет пистолет из рук.
Тэн его хватает прямо за шею тонкую обеими руками и прижимает к стене. Вокруг резко становится тихо; любые, какие бы то ни было, звуки долетают до ушей, словно сквозь толстый вакуум. Дымящийся туман вокруг отлично играет роль пустоты. Тэн душит Сяоджуна с ненавистью и злостью в глазах; останавливаться он не собирается, даже когда Сяо становится тяжело дышать и он краснеет — только сильнее надавливает пальцами на кожу, сжимая её и не думая даже о том, что бы остановиться.
Непонятно, сколько секунд или, может, минут проходит, но в какой-то момент Тэн чувствует, как кто-то силой хватает его за плечи и толкает назад. Тут же над ухом слышится голос Ёнхо встревоженный:
— Успокойся, Тэн! Ты его так убьёшь!
Перед глазами все кружится, вертится и вихрем проносится, превращаясь в неразборчивую кашу. Тэн слышит тяжёлый, рваный кашель Сяо; зрение приходит в порядок ровно в тот момент, когда он вдруг понимает, что на него с Ёнхо смотрит дуло пистолета. Сяоджун направляет его на них чуть подрагивающей рукой, своими шагами подталкивая куда-то в центр; Ёнхо и Тэн сталкиваются спинами с Ютой и Сычёном, которых точно так же подталкивает Янян. Отлично.
Туман уже рассеивается и видимость заметно улучшается; Тэён оглядывается по сторонам, когда вдруг понимает, что Сто двадцать семь, собравшиеся в центре коридора, окружены со всех сторон Вэй Ви. Хендери с одной стороны, Сяоджун с другой, Янян с третьей; напротив Тэёна же стоит Кун, улыбаясь этой своей ненормальной улыбкой.
— Чёрт, — шипит Юно, — как они это сделали?!
— Без паники, — просит Донён сосредоточенно. — Мы бывали и в ситуациях похуже.
— А к-к-кто п-паник-кует?! — дрожащим голосом интересуется Юта, ну точно не про себя он спрашивает.
— Заткнитесь, черви, — громко командует Кун вдруг, когда дым уже почти окончательно рассеивается. — Слушайте сюда. У меня есть бомба.
Свободной рукой он лезет в карман и демонстративно вынимает оттуда чёрную сферическую бомбу. А ещё замечает, как внимательно все его слушают; это чувство власти, контроля над ситуацией, моментально посещающее его, дарит просто нереальные ощущения.
— Я даю вам шанс выжить и спрятаться где-нибудь, — продолжает он всё той же надменной интонацией. — Ваш штаб я собираюсь взорвать.
— И где нам, по-твоему, спрятаться? — не выдерживает, как ни странно, Тэн, с нескрываемой злостью в голосе переходя на крик.
— А что, твоя башка уже не варит, Тэн? — насмехается Кун с издёвкой. – Спрячьтесь в подвале. Может, там у вас будет шанс выжить. Видите, какой я добрый?
Никто, совершенно никто не понимает, что происходит; Тэён решает не поддаваться ни эмоциям, ни чужим приказам. Он к Сто двадцать семь оборачивается и командует:
— Не слушайте его, мы не сдадимся! Мы уже бывали в похожей ситуации!
Где-то в другом конце коридора раздаётся голос Джисона:
— Вам лучше послушаться Куна.
Все тут же устремляют туда свои взгляды; то, что они там видят, не соответствует, наверное, ничьим из здесь находящихся ожиданиям. Джисон и Чонло. Джисон, у которого взгляд каменный и лицо не выражает никаких совершенно эмоций, и Чонло, испуганный настолько, что едва ли может хоть что-то вообще произнести. Джисон обхватывает его одной рукой; другой держит у самого его горла острое лезвие ножа.
— Джисон?! — тут же кричит Тэн ошарашенно и, может, если бы не пистолет Сяо, смотрящий на него с тотальным контролем, то так бы и бросился к младшему.
— Что происходит? — тихо спрашивает Тэиль в пустоту. — Почему Джисон…?
Тэён, всё ещё сохраняющий какое-никакое спокойствие (по крайней мере, снаружи), решает Джисона спросить громко и напрямую:
— Джисон, как это понимать?
Голос Джисона холоден также, как и его взгляд.
— Если вы не послушаетесь Куна, — произносит он, — то я убью Чонло.
У Чонло взгляд потерянный, полный страха, ужаса и даже неверия, что это всё сейчас действительно происходит. Что Вэй Ви и правда проникли в штаб Сто двадцать семь, что у последних нет, на самом деле, и шанса на победу, и что Джисон — сам Джисон — прямо сейчас держит у его горла острый холодный нож, который взял с кухни. Такого просто не может быть. Не может, не может, не может.
Самодовольно ухмыльнувшись, Кун ступает прямо по направлению к ним. Тэн же, прежде давший волю своим эмоциям, уже не может успокоить их; поэтому, сам не понимая, что делает, кричит злобно:
— Джисон, как ты мог?!
— Не ори на него, — командует Кун строго и твёрдо.
И, настигнув самого Джисона уже через несколько шагов, становится прямо напротив него, довольным и каким-то одобряющим даже взглядом смеряя.
— Умница, брат.
Чонло окончательно перестаёт соображать.
Все остальные, на минуточку, тоже. Разве что Ёнхо тихо у Тэна спрашивает:
— Они что, братья?
Тот, всё ещё не в силах придти в себя из-за ярости, с трудом более-менее сдержанно выдавливает:
— Да. Сводные.
Чонло зажмуривает глаза крепко-крепко, мечтая о том, чтобы всё это оказалось просто сном. Каким-нибудь неприятным, страшным правдоподобным кошмаром, вызванным переизбытком эмоций или фантазии; и сейчас Чонло откроет глаза, оказавшись там же, в своём тёмном кабинете, на кровати вместе с Джисоном, или же, в лучшем случае, у себя дома рано утром, когда ещё даже солнце не встало и будильник не звенел.
Но он слышит, как Кун громко командует, как он приказывает Сто двадцать семь идти в какую-то дверь, словно бы это его штаб, а не их. Он слышит безысходности полный голос Тэёна, режущий воздух: «Идём. Вы же не хотите взорваться вместе со зданием?». Он слышит ещё много разных звуков и даже голосов, но ничего не видит, потому что глаза — закрыты, и это — спасение. Он откроет их, и всё будет хорошо.
Я тоже тебя люблю.
Чьи-то сильные и явно не Джисону принадлежащие руки толкают его.
Запомни этот момент, хён.
Становится очень холодно, в нос ударяет слабый незнакомый запах сырости.
Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?..
Чонло открывает глаза и видит перед собой открытую дверь. Там, впереди, темно, и лестница, наполовину покрытая мраком, ведёт вниз. Чонло знает, что это подвал; ещё он знает, что если Вэй Ви собираются запереть их там, а сам штаб взорвать, то это, вероятно, лестница в Ад. Путь на верную смерть.
— Было приятно увидеть тебя, Чонло, — говорит насмешливый голос где-то над ухом. — Надеюсь, ты сожалеешь о том, что родился в семье Чжон. А если не сожалеешь — то скоро обязательно будешь.
Чонло не видит Джисона, не чувствует больше его рук и вовсе не ощущает его присутствия; он видит только Куна, чувствует касание его холодных пальцев на своих плечах и — толчок. Сам не понимает, как оказывается на лестнице, как запах сырости заполняет ноздри; дверь позади с гулким шумом захлопывается, и это, совершенно всё это — чёрт возьми, так больно.
Впереди только темнота.
В это время Чону, прежде бросивший дымовую бомбу, успевает сбежать. Точнее, он не то что бы сбегает — он направляется в кабинет Ёнхо. Ведь случай сейчас — экстренный, а в экстренных случаях всегда нужно думать быстро и, как говорится, «хватать самое нужное». А самое нужное лежит в кабинете Ёнхо; самая ценная информация Сто двадцать семь, секретные данные и файлы, всё это — на флешке неоново-зелёного цвета; и если Вэй Ви об этом знают (а они наверняка знают), то нужно успеть всю эту информацию спасти, не дать её отобрать.
Комната Ёнхо даже при включенном свете слишком запутанная и походит на лабиринт из множества столов и мониторов с процессорами. Чону лихорадочно начинает открывать все попадающиеся на глаза полки, выдвигать один за другим всевозможные ящики.
Наконец-то в полке одного из столов он находит одиноко лежащую там ярко-зелёную флешку. Тут же хватает её и, позабыв обо всём остальном, собирается бежать обратно.
Но ноги так и замирают на месте; около выхода Чону видит Юкхэя. Видимо, заметил, что тот убегает, и пошёл за ним. Последний раз Чону видел его давно; когда ещё был заложником. Это напоминает ловушку или, в крайнем случае, тупик; но выбираться отсюда, в любом случае, уже пора. Чону ещё нужен Сто двадцать семь.
— Отойди! — кричит он тоном приказным, уверенным, Юкхэя пронзая враждебным взглядом и даже, может, ненавистью где-то на дне зрачков.
Тот, однако, не спешит отходить; наоборот — он уверенным шагом направляется прямо к Чону. У него — оружие: нож, пистолет; он в форме и к драке точно готов. А Чону — Чону не готов, и в руках у него флешка, которая сейчас совершенно наверняка под угрозой; он её в ладони покрепче сжимает и, взгляда настороженного от Юкхэя не отводя, твёрдо стоит на месте.
Но Юкхэй становится всё ближе, и у Чону выбора просто нет: он пятится назад. Взгляд Юкхэя холоден и решителен, и вот уж никак не понять, что у него сейчас на уме.
— Не подходи! — командует Чону, голос неосознанно повышая. — Я-я буду драться!
— Кажется, тебе не туда надо, — произносит довольно ровным тоном Юкхэй, большим пальцем указывая на дверь позади себя; потом кивает уже куда-то позади Чону, в сторону окна, — а туда.
И — подходит уже совсем близко, хотя Чону продолжает отступать назад.
— Не подходи ко мне! — снова кричит он и даже замахивается рукой, не рассчитывая, на самом деле, на что-либо; но.
Юкхэй его за эту руку хватает, через собственное плечо бесцеремонно перебрасывает и, слегка наклонившись, подхватывает за ноги.
— Ч-что ты делаешь?! — Чону теряется в пространстве, теряется во времени и теряется в происходящем. — Не трогай меня!
Юкхэй поднимает его на руки; и, на крики никакого внимания абсолютно не обращая, направляется к окну, путь к подоконнику которого преграждает стол. Чону ударяет его по спине и груди, вот только это совсем никакой реакции не вызывает.
— Отпусти меня! — кричать — это, пожалуй, всё, что он может. — Поставь меня на пол, быстро!
Юкхэй в один шаг запрыгивает на стол и уже становится у окна; Чону искренне надеется, что он не собирается его оттуда выбрасывать. Хотя, вообще-то, упасть с первого этажа не так страшно, утешает он себя; тем не менее, Юкхэй неожиданно прямо ногой бьёт по окну, выбивая безжалостно стекло. От резкого звука Чону жмурится; осколки падают куда-то на снег. Действительно: зачем открывать окна за ручку, если можно просто выбить стекло?
— Что ты творишь?! — кричит Чону.
— Своих друзей ты всё равно не спасёшь, — поясняет Юкхэй как ни в чём не бывало и делает ещё один шаг вперёд. — Зато можешь спастись сам.
— Чего? Стой! — Чону становится действительно стрёмно, если не страшно, когда Юкхэй на вытянутых руках поднимает его прямо над самым краем оконной рамы. — Нет! Подожди!
— Ну-ка, давай как кот, — и интонация, и выражение лица Юкхэя резко меняются; он одним беспощадным и неожиданным движением буквально бросает Чону вниз.
— Не- ааааа!
К счастью, Чону падает в большой сугроб; к несчастью — в очень холодный сугроб. Сверху он слышит голос Юкхэя:
— Они всегда приземляются на четыре лапы.
Чону с трудом из сугроба высовывается; кажется, что снег уже везде, даже, может, в рот попало. Одежда мгновенно влажной становится; он снег ладонью с волос стряхивает и с выражением лица совершенно недовольным и рассерженным кричит:
— Ты псих!
— Ну, есть немного, — бросает ему Юкхэй, и по его боевой позе на самом краю окна Чону понимает, что кое-кто сейчас и сам будет прыгать. Подкрепляет его мысль громкий и почему-то до жути бодрый крик: — бомбочкой!
И — Юкхэй прыгает вниз. Чону даже на секунду обратно в сугроб прячется; тот, однако, приземляется где-то в метре от него. Выглядывает из сугроба, как игривая собачка; волосы беспощадно засыпаны снегом.
— Ахах, я прыгнул дальше тебя! — сообщает он, а уголки губ медленно растягиваются в улыбке.
Чону церемониться не собирается; он поднимается на ноги, смеряя Юкхэя сверху вниз враждебным взглядом. Парню и самому становится не до шуток, когда он видит Чону таким серьёзным и… рассерженным.
— Зачем ты это сделал? — спрашивает он, кажется, едва-едва сдерживая порыв гнева. — Думаешь, на снегу драться легче?
Юкхэй на ноги тоже поднимается — не спеша, расслабленно даже — и принимается штаны от снега отряхивать. Чону терпеливо дожидается ответа на свой вопрос; а что ему ещё остаётся делать?
— Я спасаю тебя, вообще-то, — сообщает Юкхэй, выдыхая на холодный воздух. — Говорю же: друзей ты своих всё равно не спасёшь. Зато, вот, самого себя можешь.
— Придурок… — одними губами проговаривает Чону и уже резко довольно разворачивается, чтобы пойти обратно в штаб.
Но Юкхэй его за руку хватает и силой тянет назад.
— Стой! — зовёт он. — Кун собирается там всё взорвать, поэтому лучше уходить отсюда подальше.
— Взорвать?! — вскипает Чону, а его брови стремительно ползут к переносице. — Отпусти меня! Я должен их спасти!
— Да нет, послушай!
Чону пытается руку вырвать, но Юкхэй держит крепко; чтоб уж наверняка, хватает ещё и за вторую.
— Он их убьёт! Отпусти меня!
— Они выживут! — кричит Юкхэй так громко, что это заставляет Чону на секунду замереть. — В том-то и дело, что они выживут! Но сейчас ты спасти их не можешь. Ты сможешь сделать это только через некоторое время, когда Вэй Ви уже уйдут.
Вообще-то, это имеет смысл, думает Чону. И даже каким бы подозрительным всё это ему ни казалось: враг, спасающий его, чтобы потом спасти всю его команду — что-то в этом есть; слова Юкхэя вызывают доверие. Однако всё становится куда более странным, когда он руку Чону подносит к своему лицу и с интонацией непонятной интересуется:
— Как рука? Зажила?
Чону вырывает её резко и с напряжённостью отступает на пару шагов назад.
— Ч-что происходит? — спрашивает, с подозрением прищуриваясь; страх безуспешно пытается отогнать. — Зачем ты мне помогаешь, Лукас?
В ответ на этот парень неожиданно начинает смеяться, приводя Чону в полнейшее замешательство.
— Зачем так официально? — произносит он. — Зови меня просто Юкхэй. Мы же не чужие.
И делает шаг вперёд, что, однако, заставляет Чону сделать целых два шага назад.
— Зачем ты мне помогаешь? — он повторяет свой вопрос, стараясь сделать так, чтобы голос звучал громче и требовательней.
— Затем, — произносит Юкхэй, сверкая непривычной для него серьёзностью, но до ужаса знакомой уверенностью на дне зрачков, — что во всём человечестве меня интересует только один единственный человек.
Чону чувствует, как ноги его упорно мозга не слушаются и, вопреки всякой воли, стоят на месте, как парализованные; где-то в груди зарождается неприятное чувство страха и боязни, а может, даже, и паники, и возрастает, поднимаясь к самому горлу. Он ничего не может сказать; а дальше всё происходит слишком быстро. Юкхэй настигает его в один шаг, хватает за руку и сковывает самыми что ни на есть настоящими наручниками, вторую половинку которых закрепляет на собственной руке.
— Теперь ты точно никуда не денешься.
Он говорит это с интонацией довольной и хитрой, улыбкой — гордой, а потом — смеётся. Чону только молча недоумевает, хотя это слабо сказано; он ловит самый настоящий и дикий шок от происходящего. Юкхэй, этот странный и на голову больной Юкхэй, сначала спасает его, говорит странные вещи, а потом сцепляет наручниками с самим собой. Ещё и смеётся, Кун побери, — смешно ему!
Чону не может сейчас рассердиться, как следует; может только глаза ошарашенные на Юкхэя поднять и, сквозь заикание предательское, спросить, хотя и знает ответ заранее:
— Т-т-т-ты ненормальный?!
— А что такого? — Юкхэй брови вскидывает наигранно. — Говорят же, надо просто подойти, взять своё и уйти.
Легче от его слов не становится ничуть.
— Д-д-да ты псих, что ли? — Чону переходит на крик.
— Да, — бросает тот невозмутимо.
— Расцепи нас! — он никак не может унять паники.
— Ключей нет, — улыбается Юкхэй.
— А г-где они?
— У полиции должны быть.
Чону в страхе делает резкое движение рукой, глаз с Юкхэя не сводя. Конечно же, он чувствует тяжесть — рука парня следует за его рукой. Действительно, Юкхэй это сделал. Он и вправду это сделал.
— Нам надо поторапливаться, — сообщает теперь он вот так просто. — И нельзя, чтобы Вэй Ви нас увидели.
С этими словами Юкхэй уверенно ступает в снег, с каждым шагом проваливаясь всё глубже в сугроб. У Чону рука тянется за ним из-за этих наручников дурацких, а потом он и сам, не в силах противостоять, идёт за Юкхэем, наступая в чужие (к счастью) большие следы. Юкхэй идёт быстро, шаги широкие делая; уже через пять таких молчаливых минут они пересекают поле.
— А если я захочу в туалет? — в какой-то момент спрашивает Чону позади.
— Ну, сходишь, — бросает Юкхэй, не оборачиваясь даже.
— К-как?
— Обычно.
— И ты пойдёшь со мной?!
Юкхэй резко тормозит; Чону, к счастью, вовремя останавливается позади него и не врезается в спину, как это обычно бывает. Здесь, на окраине города, людей не виднеется.
— Ой, — усмехается Юкхэй, — да что я там не видел?
Чону и без того было стрёмно, в теперь — ещё хуже стало. Юкхэй заводит его в пустующий глухой район, где кругом дома низкие, серые и старые; один из тех районов, в котором почти никто не живёт, а если и живёт — то лишь из-за весьма дешёвого жилья. В общем, неблагополучный райончик на окраине.
Чону резко тормозит, заставляя Юкхэя остановиться тоже и обернуться на него в очевидным вопросом в глазах.
— Какой у нас план? — спрашивает Чону твёрдо и ровно, хотя его вопрос больше походит на требование.
Юкхэй вздыхает и обводит глазами голубое небо наверху. Вообще-то, по его этому взгляду и вздоху всё становится понятно, но он всё равно решает озвучить:
— Плана нет.
— Ты издеваешься? — цедит Чону сквозь зубы.
— Ну, изначально моим планом было сбежать вместе с тобой, — оправдывается тот, при этом криво, но искренне улыбаясь. — Честно говоря, я больше ни о чём не думал. Даже об этих твоих Сто двадцать семь.
Чону сдерживает себя изо всех сил; он чувствует, как его наполняет злость, раздражение, непонимание и, возможно, страх, но — подавляет их. В конце концов, сейчас нет времени на то, чтобы злиться. Он только выдыхает терпеливо и заключает как-то обречённо:
— Люблю честных.
— Значит, любишь меня? — у Юкхэя брови автоматически ползут на лоб.
— Я этого не говорил.
С этими словами Чону резко ступает вперёд, по дороге, где снег уже истоптан, и отовсюду смотрят пустые побитые окна серых домов. Юкхэй тянется за ним благодаря неизбежной силе наручников.
— Пошли, нам нужно где-нибудь переждать, — сообщает Чону, понимая, что всё придётся брать в свои руки.
Ну, или не придётся. Юкхэй выравнивается с ним, даже слегка обгоняя, и с выражением лица радостным-остроумным чуть ли не кричит:
— Я знаю одно такое местечко!
Чону встречается с ним глазами.
— Но после этого мы пойдём спасать Сто двадцать семь, — настойчиво сообщает он, не давая слабины своему взгляду. — Обещай мне, что мы это сделаем.
У Юкхэя взгляд теплеет — а может, Чону только кажется — и он с надёжностью какой-то, уверенностью в голосе заключает:
— Обещаю. Мы спасём Сто двадцать семь.
