my first and last

      В один из обычных зимних дней Джисон заходит на кухню и видит странную картину: Сто двадцать семь, собравшиеся за большим столом, элегантно (буквально) попивают вино и что-то тихо-мирно обсуждают. Тэиль, заметивший его сразу же, говорит, что они отмечают какую-то «зарплату», и ненавязчиво просит присоединиться. Джисон, хотя и мало что понимая, уже через пару минут обнаруживает себя сидящим вместе с ними за столом – неосознанно. Перед ним стоит бокал полусладкого красного вина.       Однако он только сверлит его взглядом, никак не принимаясь даже взять в руки и поднести ко рту. И всё ещё не понимает, что происходит.       – Какой хороший сегодня день... – заключает Тэён, делая меланхолично глоток. – Джисон, ты чего не пьёшь?       – Ты сейчас взглядом дыру прожжёшь, – решает сообщить Донён, сидящий напротив.       Чону сегодня тоже сидит вместе – наконец-то – со всеми и, пожалуй, улыбается лучезарнее всех. Его видеть Джисону не привычно; более того, он Чону толком не знает. Но на вид он, кажется, дружелюбный и даже очень милый. Заметив этот странный взгляд младшего, Чону вдруг распахивает широко глаза:       – Ой, а ему разве можно?       – Конечно, можно! – доносится уверенный голос Тэна с другого конца стола. – Ему же уже... Джисон, тебе сколько?       – Ему восемнадцать в этом году должно быть, – сообщает деловито Юно, точно он тут больше всех знает; ещё и на Тэна скашивает недовольный взгляд, мол, как уж он-то мог забыть.       – Так он же несовершеннолетний! – вдруг как закричит Ёнхо, чуть из-за стола не вскакивая и не снося руками всё нахрен со стола.       У Тэиля от удивления всё вино выливается изо рта. Точнее, не выливается – а прямо-таки выплёскивается. На Чону, кстати, сидящего напротив него, чуть-чуть попадает.       – Точно! – едва ли не кричит самый старший из всех здесь присутствующих.       – Тэиль-хёёён! – с досадой и разочарованием протягивает Чону, демонстративно отряхивая руки от красной жидкости.       – Реально, пацаны, вы чё творите? – Юта, как ни странно, неожиданно решает взять на себя роль вершителя справедливости. – Он же несовершеннолетний! Кто ему вино дал? Кто спаивает малолетних, а?       – Это не я, – зачем-то говорит Тэён в пустоту. На него вино уже, кажется, начало действовать.       – Может, самого Джисона спросим? – предлагает Сычён, единственный, пожалуй, адекватный человек в этой комнате. Все тут же делают умные лица, мол, хорошая идея, да. Сычён устремляет вопросительный взгляд на младшего. – Джисон-а, почему ты не пьёшь?       Он, между тем, не отводит взгляда от бокала красного вина, и заявляет:       – Я полусладкое не люблю.       Такого его ответа не ожидал никто. По крайней мере Тэиль, который снова ловит шок и снова выражает его в выплёскивании набранного в рот вина, вот точно не ожидал.       – Ну хё-ё-ён! – опять протягивает Чону, вновь пострадавший от этого его удивления.       – Не любишь полусладкое? – интересуется Тэён, и Джисон подмечает: «Ну всё. На него точно подействовало». – А какое любишь?       – Сухое, – невинно отвечает он.       – Точно! – Тэн щёлкает пальцами. – Ты же только сухое любишь!       – Вы вообще нормальные? – поражается ему Ёнхо, впридачу демонстративно со свистом отодвигая стул назад. – Вы ему там в своём Вэй Ви вино давали?       Тэн уже открывает рот, чтобы бросить умную какую-нибудь фразу, однако ответить не успевает. А всё потому, что на кухню буквально вбегает – внезапно – Чонло, и бесцеремонно тут же с восхищением в глазах бросается к столу.       – О, вино! – с восторгом произносит он. – Можно мне тоже?       – Неа, – отвечает Тэён, не раздумывая ни секунды.       – Почему? – с досадой возмущается тот. – Джисону можно, а мне нет?       И только в эту секунду Джисон поднимает на него глаза; приветственный взгляд. А у Чонло новая причёска.       Совершенно непривычный мятно-зелёный цвет волос.       – Вау, хён! – он тут же делится своим восхищением. – Тебе очень идёт!       – Спасибо, я знаю, – Чонло, гордый от того, что хоть кто-то заметил, проводит рукой по волосам. Они теперь отливают приятным мягким изумрудным цветом; смотрится хотя и очень непривычно, но в то же время так, будто именно эта причёска была у него всю жизнь.       Юно оборачивается на Чонло, демонстративно пробегая по нему взглядом оценивающим снизу вверх. Решает он, конечно же, съязвить.       – А что, в тебе что-то изменилось? – спрашивает с ухмылкой. – Ты зубы почистил? Или похудел?       Чонло решает, что ему хватит самообладания не отвечать на это. Он с демонстративным игнором проходит в сторону Джисона и отодвигает стоящий рядом с ним стул, бесцеремонно садится за стол. И только потом уже бросает на Юно надменный взгляд.       – Как ни приду – ты бухаешь, комментирует он снисходительно.       – Как ни начну бухать – ты приходишь, – бросает в ответ Юно и делает очередной глоток вина.       Чонло остро чувствует, как Джисон пялится на него. Точнее, пялится он на его волосы. Должно быть, пытается привыкнуть к его новому образу. Из светло-русого с яркими оттенками рыжего Чонло превратился в смесь мятного и бледно-зелёного.       Чонло, на самом деле, чувствует себя слегка неловко под столь пристальным взглядом, и демонстративно прочищает горло.       – Что ж, ты не будешь? – спрашивает он Джисона и кивает на бокал вина. – Тогда я выпью?       – Да, конечно, – улыбается Джисон, на вино, однако, даже не глядя. Он, наверное, сейчас дыру взглядом прожжёт в чужих волосах.       Тогда Чонло с довольным лицом протягивает руку к бокалу. Однако, когда он пододвигает его к себе, Джисон неожиданно словно опоминается – его как током пробивает – и хлопает ему по руке, тем самым отбивая её.       – То есть нет! – он даже тон переменяет. – Нельзя!       – Ауч! – Чонло одёргивает руку. – Почему?       – Потому что ты ещё маленький для этого, – невозмутимо сообщает Джисон и отодвигает бокал несчастного вина обратно к себе.       – Да ты младше меня! – возмущается тот и хмурит брови.       – Физически да, – возражает Джисон с выражением лица умным и деловитым, – но морально нет.       Чонло не сразу находит даже, что ответить. Разве что где-то в глубине души он признаёт, что Джисон – Джисон сегодня какой-то более... открытый? чем обычно. И это, на самом деле, Чонло не может не радовать. Вот только взгляд падает на бокал вина и эти мысли тут же испаряются.       – Да т-ты... – пытается он что-то пробормотать. – И что, теперь бокалу пропадать, что ли?       – А вот и не пропадать, – с ехидной улыбкой произносит Юно, нагло вмешиваясь в их разговор, и его рука возникает, кажется, из ниоткуда. Он тянется к бокалу прямо через Тэёна (который, похоже, уже и не понимает совсем, что происходит) и с трудом ухватывается за него, но всё же пододвигает к себе.       – Ну, парни, – торжественно начинает он, поднимая желанный бокал с вином нетронутым вверх. – Выпьем же за любовь.       Следуя его примеру, все тут же тоже с улыбками и радостными возгласами поднимают бокалы высоко в воздух. Чонло с критикующим взглядом пробегается по ним всем и снисходительно только хмыкает:       – Вы её так пропьёте.       – Я свою уже пропил, – без доли сожалений или стыда сообщает Донён, как ни в чём не бывало.       – Какой пропил? – Тэён вдруг как ото сна пробуждается; на него, кстати, никто не реагирует.       – Не мы такие, – сообщает зачем-то Тэиль, тоже, как оказывается, не обладающий хорошей устойчивостью к алкоголю. А ведь это всего лишь вино! – Любовь такая.       Чонло глубоко-глубоко вздыхает и потирает переносицу. То, что ему эта компания нравится – он почему-то сам себе не хочет признавать. Поэтому только сухо комментирует:       – Начали за здравие, кончили за упокой...       Когда (почти) все дружно делают глоток, кухня заполняется разговорами и негромким, но ощутимым гулом. Все улыбаются, болтают о чём-то незначительном, смеются. Чонло, пользуясь случаем общего неразберимого шума, наклоняется поближе к Джисону и шепчет:       – В честь чего вообще эта пирушка?       – Они сказали, что в честь зарплаты, – тоже шёпотом отвечает тот.       – Какой смысл таким богачам отмечать какую-то зарплату? – не понимает старший, спрашивая куда-то в пустоту, и сводит брови к переносице.       – Не знаю, – честно признаётся Джисон и пожимает плечами. – Но, вроде как, это зарплата за задание, на котором они рисковали собственными жизнями.       – Да у них вся жизнь – сплошной риск!       Вдруг он чувствует, как в кармане настойчиво вибрирует телефон. Он нехотя достаёт его; это Марк звонит. С тяжёлой душой Чонло всё же берёт трубку.       – Алло?       – Чонло, где тебя носит, тварь?! Ты опять прогуливаешь?       Громкий и внезапный крик – ор – Марка режет по ушам беспощадно и заставляет резким движением отодвинуть телефон от уха.       – Я не прогуливаю, – тем не менее, комментирует Чонло ровно и твёрдо. – Я пришёл к Джисону.       – Со мной твои тупые отговорки не прокатят! Почему мы должны отчитываться за тебя, мелкий прогульщик?       Он явно в ярости, и это слышно по его громкому и пронзительному голосу и надменному тону, но Чонло, однако, от него не отстаёт и тоже приходит в самую настоящую ярость:       – Да я не прогуливаю!       Из-за злости выходит очень даже громко; в смысле, реально громко. Но хуже всего то, что, почему-то, именно в этот момент наступает всеобщая тишина, будто бы, блин, именно сейчас у всех слова закончились. И, конечно же, по великому закону подлости, все тут же обращают всё своё внимание на Чонло. Осознавая свою ошибку, он кое-как натягивает нервную улыбку и сбрасывает звонок.       – Хе-хе...       Джисон приглушённо и безобидно совсем хихикает, а Тэён вот спрашивает:       – Так ты у нас прогульщик?       Интонация его скачет, и Чонло даже не сразу понимает, что было сказано. Наверное, это потому, что Тэён пьяный. Ну, его можно не бояться. А Тэиль, между тем, будто в момент потрезвев, замечает с недовольным видом:       – Это нехорошо, Чонло-ши.       От всех этих слов становится ещё более неловко, и Чонло, растерянно глазами бегая, пытается в оправдание хоть что-нибудь из себя выдавить:       – А я это... Эм... – в поисках помощи он резко поворачивается на Джисона: – Джисон, помоги!       – А? – вздрагивает тот от неожиданности, но. – Да! Это нехорошо!       – Что?! – недоумевает Чонло, осознавая, что Джисон встал не на его сторону. А тот, между тем, ещё и нахально язык показывает по-детски. Вот он – нож в спину.       Ёнхо, сидящий в другом конце стола, беззаботно откидывается на спинку стула и отмахивается рукой, при этом расслабленно улыбаясь.       – Ничего! Я тоже прогуливал.       Тэн, пронзая его недовольным взглядом, вдруг вскидывает брови и деловито заключает:       – Тогда всё очень плохо. Чонло вырастет и станет таким же, как ты.       – Ага... – тянет Ёнхо безмятежно. – Стоп, что?!       Он переводит взгляд свой от души недоумевающий на Тэна, но тот, однако, ему не отвечает; он оперативно поднимается с места и объявляет громко и самоуверенно, смотря Чонло в глаза, прямо в глубину зрачков:       – Сейчас я тебя отсюда выпровожу до самой школы!       Пока Чонло в страхе замирает, Джисон наклоняется к нему и шепчет с самой-самой ехидной улыбкой на свете:       – Тебе лучше бежать.       И Чонло вскакивает, будто его током шибануло, с места. Тэн уверенно приближается, и младший, не раздумывая, даёт дёру, зачем-то громко и умоляюще крича при этом:       – Не-е-е-е-ет!       Уже через несколько минут Чонло с недовольным лицом сидит в великом общественном транспорте –автобусе, на котором ездил, наверное, последний раз лет десять назад, да и то не точно. Отправлен Тэном в школу со словами: «учиться надо, а не то вырастешь такими, как мы!».       Ну, может, не так уж и плоха их работа, думает Чонло. Если уж они получают так много денег, пусть и рискуя жизнями. Идя в школу, ты тоже рискуешь жизнью; и не только жизнью – ещё и нервами, и спокойствием, и вообще – больше чем десятью годами жизни!       Тэн же ни о чём таком не думает. Наоборот, он, быть может, был бы рад даже походить в школу, решает он, шагая по снежному полю обратно в штаб. Там, в школе, конечно, было много всего плохого – злые одноклассники, которые отпускали какие-то издевательские шутки, учителя, которые одаривали Тэна только презрением и недоверием лютым, да и, в принципе, много чего ещё. Но ведь во всём плохом есть что-то хорошее; и там, в таких далёких и туманных воспоминаниях о школе, тоже осталась доля хорошего. Друзья, которые, хоть и разочаровывали местами, могли подбодрить, жгучее ожидание перемен, долгожданная и вкусная еда в столовке, солнечные лучи, которые светили ярко-ярко через окно у последней парты, и блестели ослепительно даже зимой, прямо как сейчас...       Чистое голубое небо простилается над головой. Тэн думает о том, что когда-то и он тоже был такого же возраста, как и Чонло, и он точно также не хотел идти в школу. И тоже совсем не задумывался о столь быстротечном времени, о том, что юность имеет свойство проходить, и, возможно, когда-нибудь, идя по снежному полю и не видя на горизонте ничего, кроме пустоты, каждый оглянется назад и подумает: «каким же глупым я был, на что я потратил своё самое счастливое время?»...       Зачем мы вообще впутали во всё это Чонло? Почему Кун настолько жесток? Если он хотел убить только бизнесмена Чжон, зачем трогать его сына? Ему едва за восемнадцать, он должен жить спокойно и не волноваться о том, что кто-то может придти и в любой момент убить его. Учитывая то, что Чонло плохого Куну сделал, ну, ровным счётом ничего. Зачем мы вообще втянули его в это, к чему ему эти знания о Вэй Ви и Сто двадцать семь, что мы вообще делаем, Господи, он же такой юный...       Тэн перестаёт думать, как только в его лицо – совершенно внезапно и бесцеремонно – прилетает комок холодного снега.       – Ха-ха, ты сейчас в снегу утонешь!       Сквозь холодные-холодные следы снега на своём лице Тэн едва ли может разглядеть стоящего впереди Ёнхо, смеющегося так невинно и прикрывающего рот рукой. Он выглядит очень мило, на самом деле; даже напоминает какого-то подростка, который вышел на улицу поиграть в снежки, пусть и подросток этот имеет очень длинные ноги и широкие плечи.       Тэн без раздумий принимает его вызов и наклоняется вниз, чтобы собрать снег для ответного удара.       – Ещё посмотрим, кто утонет!       Действует он быстро, и снег прилетает точно в цель – в каштановые волосы Ёнхо; Тэн сделал это для того, чтобы потом холодные капли с локонов стекали прямо на лицо, вахаха. Он, всё-таки, знает, куда и зачем лучше целиться.       Ёнхо отряхивает снег морозящий и снова громко-громко смеётся. Тэн, между тем, ни секунды не теряет и уже лепит новый снежок. Затем замечает, что Ёнхо целится прямо в него; отпрыгнуть он успевает в самую последнюю секунду. И метает снежок в ответ.       Но Ёнхо тоже успевает увернуться – снежок пролетает мимо. Однако у него припрятан коронный удар; он резко достаёт из-за спины скрытый прежде снежок и запускает прямиком в Тэна. Попадает точно в живот.       Тэн на это тоже смеётся – сам не знает, почему. Снега так много, что и правда кажется, будто они с Ёнхо утопают в сугробах, и вот-вот скроются где-то в этой белоснежной глубине. Белая мягкая вата блестит на январском солнце; Тэн и Ёнхо играют в снежки, как какие-нибудь дети. Один снежок мимо, второй снежок мимо, третий снежок точно в цель; руки краснеют от мороза и становятся влажными от снега.       Тэну кажется, что они и вправду превратились в детей: сугробы будто возвышаются над ними, заставляя чувствовать себя не маленькими даже – крошечными, а голубое небо отдаляется ещё выше и всё дальше, дальше, дальше. Даже Ёнхо, такой высокий и большой, и то – сейчас прямо как ребёнок. Они позволяют себе озорничать, пуляться снежками друг в друга, бегая по снегу, позволяют себе громко и от души смеяться, прямо как дети. Словно бы именно этого им всю жизнь и не хватало...       В какой-то момент Ёнхо, в очередной раз набирая в ладони снег, становится слишком близко к Тэну, и тот решает воспользоваться выдавшимся шансом. Неожиданным рывком он нападает на Ёнхо, как хищник на жертву, и, хватая где-то в районе шеи, валит на белый снег; и сам следом падает вместе с ним.       Они приземляются в мягкий сугроб – Ёнхо на спину, а Тэн на живот, – и небольшие кусочки снега, задетые в ходе падения, воздымаются в воздух, как пыль. Тэн смеётся так искренне, и ему кажется, что он давно, очень давно не смеялся так – когда действительно было смешно, весело и легко.       – Вах! – восклицает Ёнхо сквозь собственный смех и жмурится от солнечных лучей. – Я думал, ты меня убить хочешь!       И хотя последняя его фраза сказана явно в шутку, и, быть может, даже по-детски и несерьёзно, Тэну становится не по себе. Это слово – «убить» – уже настолько ему опротивело, что даже просто слышать его, не важно, в каком контексте, – страшно. А много ли людей вообще знают, что это такое – «убить»? А из тех, кто знает, много ли узнало это в том возрасте, в котором узнал он?       Он переворачивается на спину. Лучи солнца вездесущие ударяют прямо в глаза и заставляют жмуриться. Там, наверху – только сплошное голубое небо с перекатывающимся по нему светящимся огненным шаром и свобода, свобода, свобода.       Они лежат в снегу, такие маленькие, но большие; рано повзрослевшие, не успевшие насладиться всеми прелестями беззаботной детской жизни, всей той поры, что называют «детство» и «юность», когда ты не несёшь никакой серьёзной ответственности, когда не задумываешься, как прожить следующий день и как вообще, ну, выжить.       Тэн протягивает руку вверх, навстречу голубому небу, и закрывает ладонью солнце, чтобы глаза наконец нормально раскрыть. Кажется, будто он даже может потрогать это голубое полотно, не имеющее горизонтов, руками.       – Как бы я хотел, чтобы мы всегда могли делать только то, что хотим... – вдруг произносит Ёнхо, вздохнув мечтательно и меланхолично.       – ...Но мы не можем, – заключает Тэн. И улыбается.       Ему так хочется рассказать Ёнхо всё, что только есть в его мыслях; всё, что на уме, что заполняет голову и не даёт спокойно спать по ночам. Тэн знает, что жертвы делают сны убийц кошмарами. И он знает, что жизнь – это борьба за выживание, мир – это смертельная арена, люди злые и им нельзя доверять, мечты не сбываются. Он уже много раз проходил через это, многократно разочаровывался в жизни, а его мечты разбивались на мелкие осколки, оставляя шрамы на теле и на душе. А шрамы не исчезают никогда. И, собственно, надо ли держать всю боль в себе? Ведь рядом с ним Ёнхо – человек, который спас его, когда он стоял на самом краю моста, человек, который пристроил его в тёплый дом Сто двадцать семь, и человек, неожиданно подаривший ему поцелуй – без всякого предупреждения и смущения, хотя Тэн и не уверен в последнем пункте в нравственном плане. Тем не менее, это же Ёнхо. Что от него вообще скрывать?       – Знаешь, если честно, – начинает Тэн неуверенно, робко даже, с трудом подбирая слова, – это всё немного странно...       – Что странно? – интересуется Ёнхо. Его голос звучит очень дружелюбно, как, в общем-то, и всегда.       – То, что всё так хорошо... – отвечает тот. – Я боюсь снова довериться людям, поверить в то, что этот мир – хорошее место, потому что в глубине души я чувствую, что это не так, – он с трудом переводит дыхание. – Я... Я правда не знаю, что мне делать дальше.       Ёнхо некоторое время молчит, и Тэн не может видеть ни одной эмоции на его лице, потому что все, что он видит – это чистое голубое полотно. Ему, в некотором роде, ответ слышать и не хочется, и вроде как, страшно даже; Боже, Святой Тэён, неужели он действительно сказал всё это вслух?..       – Что ж, думаю, просто жить, – наконец говорит он с такой простодушной интонацией, будто рассказывает о совершенно обыденных вещах, понятных каждому человеку в мире. – Самое главное доказательство того, что твоя жизнь прекрасна, это то, что ты жив. Пока ты жив, ты можешь что угодно, и это самое главное.       Когда Ёнхо говорит это, звучит так, будто это и есть самая что ни на есть настоящая истина, оспорить которую невозможно; да не то что невозможно – бессмысленно даже, просто незачем, потому что она предельно понятна, очевидна, ясна и кристалльно прозрачна, как вода в озере Байкал.       – Не волнуйся. Я был таким же, как ты, – продолжает Ёнхо, и его голос становится точно на порядок градусов теплее. – Я тоже был в смятении, но зато теперь я твёрдо верю в то, что говорю. – Тэн не видит, но чувствует, как тот поворачивает на него голову и улыбается искренне. – Жизнь прекрасна. Поэтому живи, Тэн. Я буду рядом с тобой.       И на секунду Тэну кажется, будто в мире нет никаких непреодолимых проблем. А может, и не кажется; может, так и есть. Ёнхо ведь так говорит. И будто бы даже сейчас не зима, а самое настоящее лето, и лежат они не в белом снегу, а в зелёной прогретой солнцем траве. Там, наверху, летают и кричат чайки, свободно гуляет тёплый ветер, колышет траву высокую и хрупкие полевые цветы. Тэн не может ничего толком сказать и только берёт Ёнхо за руку, крепко сжимает. Да, он точно уверен: даже если на кону смерти дадут хоть малейший шанс выжить, малейший шанс остаться в живых, даже если при этом придётся остаться в ужасных условиях, жить среди людей, которые тебе не нравятся и в месте, которое ты ненавидишь – всё равно надо хвататься за этот шанс, всё равно надо выбирать жизнь. Жизнь, жизнь, жизнь.       Вдруг все его мысли напрочь перебивает – внезапно – любопытный, Кун возьми, голос Чону, раздающийся где-то над головами:       – А вы что, парни, встречаетесь?       Он спрашивает это так миленько и невинно, наивно и простодушно, как он один, наверное, умеет, но Тэна и Ёнхо – всё равно – передёргивает нешуточно. Они синхронно поднимаются в положение сидя и оборачиваются на Чону с ошарашенными до глубины души взглядами. Однако тот факт, что Чону, возможно, всё это время стоял сзади и всё слышал, Ёнхо принимает как-то быстро, и удивление на его лице сменяется на беззаботную улыбку.       – Ну да, – бросает он невозмутимо. – Мы встречаемся.       Тэн начинает нервничать ещё больше и ещё сильнее. Во-первых, он не может даже предположить, какой будет ответная реакция Чону, а во-вторых: когда это они решили встречаться? Ёнхо решил это сам после того, как поцеловал его? Они это даже не обговаривали! А хотя, вообще-то, пусть оно так и будет, почему бы и нет, думает Тэн...       У Чону глаза загораются искорками и сам он, кажется, начинает чуть ли не светиться от радости; с восторгом складывает ладони вместе и произносит:       – Кру-у-у-уто!       Ёнхо с самодовольным лицом запрокидывает голову, а вот Тэн одного только понять не может. Почему этот Чону выглядит таким, блин, милым и счастливым? Почему его глаза так ярко сияют, отражая там голубизну всего неба? Почему «круто»? Неужели этот Чону, даже после всего, что было, всё равно может быть таким искренним и радостным, настолько, что даже радуется за самого, на минуточку, Тэна?       Ёнхо ещё что-то говорит ему, Чону бросает что-то в ответ, но Тэн их не слушает. Он думает о том, что сейчас очень подходящий момент и хороший шанс извиниться перед Чону – таким светлым и широко улыбающимся – за всё то говно, что он успел наделать.       – Послушай, Чону, – решительно начинает, всё же, Тэн и поднимается на ноги; затем нелепо отряхивает колени, потому что, ну, сейчас бы толкать серьёзные речи после того, как повалялся в снегу. Чону тут же переключает своё внимание на него, и дружелюбно улыбаться он не перестаёт ни на секунду. – Я знаю, что слова ничего не изменят, но всё же. Прости меня.       И поднимает взгляд свой, надежды полный, на Чону. У того, между тем, улыбка по-прежнему не сходит с лица, а даже наоборот – укрепляется там ещё прочнее, и глаза всё ещё светятся-светятся.       – Я не держу на тебя зла, – сообщает он простодушно и глядит при этом так открыто, чисто и искренне, что Тэн едва выдерживает всё это. – Ни на кого из Вэй Ви.       Тэн этому слегка поражается. Точнее, не слегка; совсем не слегка. Ёнхо тоже невзначай поднимается на ноги и отряхивает штаны от снега, выглядя при этом так, будто тоже очень хочет что-то сказать, что-то добавить, но – ничего не в итоге не говорит. А Тэна только и хватает на то, чтобы неуверенно переспросить:       – Правда?..       У Чону брови опускаются, и он кивает уверяюще-настойчиво, что тут не поверить ему будет сложно. Тэн, стоящий перед ним, это ведь тот же самый Тэн, что был свидетелем его пыток и допросов, всей той жестокости, но Чону – почему-то – не чувствует никакой злобы или обиды по отношению к нему.       – Да, – подтверждает он своим мягким голосом. – Это всё в прошлом. Отношения между людьми ведь и за минуту могут поменяться, не правда ли?       Ну и как ему, такому милому и искреннему, возразить? Это что-то за пределами человеческих возможностей.       – Ты прав, – кратко лишь заключает Тэн, не зная, что ещё ему сказать, и неосознанно взгляд опускает себе под ноги.       – Это, конечно, всё очень мило, Чону, – говорит вдруг Ёнхо, с прищуром глядя на парня, – но от тебя спиртным несёт за километр.       – От вас тоже, – усмехается тот в ответ; опять же, очень мило. – Если не забыли, мы сейчас все вместе пили.       – Да, – протягивает Ёнхо, тем не менее, всё ещё с подозрением. – Но скажи мне на милость, сколько конкретно бокалов ты выпил?       – Я абсолютно трезв! – смеётся Чону. Вдобавок улыбается так лучезарно, что никакое солнце, по сути, уже не нужно.       Они с Ёнхо продолжают о чём-то говорить, обыденно беседовать, но Тэн снова не слушает их. Он уже который раз переживает внутренний разрыв шаблонов, множество которых ему довелось пережить, наверное, с того дня, когда он стоял на краю моста. Этот мир очень странный. Потому что в этом мире такие люди, как Вэй Ви, ломают жизни таким юным, как Чонло; тут от самоубийства тебя может спасти человек, которого ты считал врагом; а бывшие жертвы даже не держат на тебя зла и смотрят широко распахнутыми глазами.       – В любом случае... – произносит Тэн громко, заставляя Ёнхо и Чону в один момент замолчать. – В любом случае, теперь я на вашей стороне... – он поднимает глаза уверенные на Чону. – Тебе больше нечего бояться.       – А я ничего и не боюсь, – тот, в свою очередь, тянет гордую, но добрую и невинную улыбку. Мне уже ничего не страшно.       – Да... – неловко мямлит Тэн в ответ, словно уверенность его в один момент покинула, и бегает глазами робко. Несмотря на то, что Чону выглядит очень счастливым и буквально светится, ему всё равно хочется как-то приободрить его, чтобы уж точно этот свет никуда не ушёл, никуда не делся больше никогда в жизни. – Кстати, Лукас... – при упоминании этого имени Чону незаметно вскидывает брови и замирает, –...был очень впечатлён тобой. Это самое удивительное, что я вообще могу сказать про Лукаса.       Чону, по правде, не знает, как реагировать на это; но всё же уголки его губ снова поднимаются. Он игриво склоняет голову набок.       – Ну, это хорошо... Наверное?       – Меня всегда напрягал этот Лукас, – тихо замечает Ёнхо куда-то в пустоту, хмурясь, с скрещивает руки на груди.       – Ты такой милый парень, Чону, – продолжает Тэн. – Я... Я сейчас очень много думаю о том, как же много ошибок совершил в своей жизни, и мне правда жаль за то, как я поступал с тобой... – он взгляд прячет вновь, опуская голову. – Надеюсь, впредь ты... будешь счастлив.       – Я-то буду счастлив, – Чону неожиданно смеётся. – А вот что насчёт тебя? Ты будешь счастлив?       Тэн незаметно вздыхает; он чувствует, как в горле застревает ком, но не может, однако, оставить этот вопрос без ответа.       – Теперь, встав на путь исправления, я, может, и буду счастлив.       Не то, что раньше.       – Ну конечно будешь! – уверяет Чону, переводя свой мягкий и сверкающий солнцем взгляд с Тэна на Ёнхо и обратно. – Вы оба будете. Вы способны любить, а значит, способны и познать настоящее счастье.       Голос Чону льётся красивой и нежной мелодией, и светит он ярче любого солнца, в отличие от которого ещё и греет этой снежной зимой. Чем счастливее он выглядит – тем больнее становится Тэну на душе, и тем сильнее он сожалеет о своём ужасном прошлом.       Даже если Тэну-хёну сейчас плохо, он обязательно будет счастлив. Пусть даже его сердце разбито много раз, пусть он поклялся больше никогда не доверять людям. Но это и есть жизнь. Она не написана розовым фломастером на глянцевых листах. Тэн не один. И я тоже не один. И что бы не связывало нас в прошлом, в будущем нас обоих ждёт и боль, и радость, и разочарование, и любовь. Всё это – часть жизни. Один суфийский философ Руми однажды сказал:       “Раны в нашей душе – это трещины, сквозь которые в неё проникает свет.”

***

      Кун, откровенно говоря, бешеный.       Хендери в очередной раз убеждается в этом, когда ранним утром бродит с ошарашенным видом по его комнате. А комната после него, мягко говоря, в полнейшем погроме. Опрокинутый стол покоится в лучах рассветного солнца, по углам разбросаны стулья и одежда, в воздухе свободно витает, кажется, многовековая пыль. Даже любимая книга Куна – что-то про луну в названии – и та валяется в урне, едва не разорванная пополам.       Ничего особенного, просто очередной... нервный срыв? Возможно, в этот раз даже слишком сильный для Куна. Хендери решает ничего не трогать; оставляет в нетронутом состоянии даже стол, который, между прочим, для приличия можно было бы и поднять.       И, конечно же, куда сам Кун подевался – Хендери понятия не имеет.       На балконе он находит Яняна; как всегда, ничего не делающего, если только тыканье в экран телефона не считать за дело. Это у них с Сяоджуном общее; бездельность и праздность, хах. Услышав ещё с порога привычный звук шагов приближающихся, Янян лениво бросает:       – Эй, Дери, принеси чё поесть!       Не обращая ни малейшего внимания на его (вроде как) просьбу, Хендери проходит вперёд, к самому краю бетонного балкона. Опирается на перила, устремляя взгляд далеко на горизонт малиновый, на встающее из-за сугробов белое солнце, и произносит:       – Надо поговорить.       – О чём? – спрашивает Янян без особого интереса, не отрывая взгляда от телефона.       – Ты ничего странного за Куном не замечал?       В утреннем воздухе его тревожный, но ровный голос звучит точно как гром среди ясного неба. Особенно, как ни странно, для Яняна, и особенно в пик его расслабленности и беззаботности.       – Он максимально странный ещё с тех пор, как мы познакомились, – заключает он невозмутимо. – А что?       – Я имею в виду, – пытается разъяснить Хендери так, чтобы звучать хоть сколько-нибудь понятно, – тебе не кажется, что в последнее время он... Ну...       Он с трудом может, на самом деле, подобрать подходящие слова, которые бы описали ситуацию, как есть, поэтому Янян решает сказать за него:       – Превращается в настоящего психа?       Хендери оборачивается на него, сводя напряжённо брови к переносице.       – Ты тоже заметил?       Янян гасит экран телефона и поднимает по-прежнему ничем не отягощённое выражение лица наверх.       – Это трудно не заметить.       Затем вскидывает руки вверх, вытягивается лениво-лениво и зевает. Хендери только одного не понимает: как этот мелкий вообще может быть таким спокойным, когда вокруг происходит столько всякой дичи? Или, быть может, это один-единственный Хендери тут переживает, причём переживает он зря?       – Надо что-то делать, – тем не менее, решает сказать он. – Может, есть какие-нибудь предложения?       – А что мы можем сделать? – вяло и безинициативно интересуется Янян, протирая лениво глаза.       На горизонте сереет рассвет. Солнечные лучи медленно окутывают белоснежную землю, укорачивают тени, отбрасываемые голыми деревьями, раскиданными так неумело и вразнобой. Хендери совершенно точно понимает одну очевидную мысль: Яняну плевать. Ему плевать, наверное, что вообще происходит с их лидером, плевать, который сейчас час и что Хендери бы принёс ему на завтрак. Ему, может, вообще ни до чего дела нет, кроме, разве что, Сяоджуна; а в остальном он смело будет утверждать, мол, смысла нет ни в чём. Ни в жизни, ни в Куне, ни в этом холодном январском утре.       Он лишь снова достаёт свой телефон, однако, уже с каким-то едва заметным энтузиазмом, и зачем-то суёт экран его прямо Хендери под нос.       – Смотри, какая годная селка! – гордо сообщает он и точно-точно от самодовольства сияет.       На фотографии в телефоне Хендери видит селку Яняна и Сяоджуна; такие лица сделали, будто прирождённые модели – ничего, в общем-то, необычного. Но всё, что Хендери может сделать в ответ – это лишь хмыкнуть незаинтересованно и отвести взгляд.       – Правда, красиво? – улыбается младший. – Сяо сказал, что мы похожи на айдолов.       Ну конечно, думает Хендери, о Сяоджуне Янян всегда готов поговорить. А то, что с Куном явно что-то творится – так это мимо ушей...       – А представляешь, если бы реально были айдолами? – не унимается Янян, погружаясь всё глубже и глубже в свои глупые фантазии. – У нас бы была группа «Вэй Ви». Ха, я был бы макнэ!       – Слушай, – с досадой тянет Хендери, когда понимает, что не ещё немного – и не выдержит, – я, вообще-то, пришёл кое-что обсудить...       – А ведь Сяо умеет петь! – перебивает его младший голосом неожиданно громким и скачущим. – Я слышал однажды, как он поёт. Очень красиво!       Хендери уныло, но ожидаемо вздыхает. Дует ветер.       – ...Забудь.       – У него же идеальная внешность, – никак не унимается тот. – Да-а, из него бы точно вышел крутой айдол! – выдержав короткую паузу, Янян не особо заинтересованно, но всё-таки поворачивает голову к Хендери. – Так что ты там хотел обсудить?       Хендери от внезапной злости, раздражения какого-то сжимает пальцами перила балкона. Ему кажется, что он сам сейчас психанёт и разрушит тут всё похлеще, чем Кун в своей комнате; но всё-таки старается не терять остатки самообладания. Как раз вовремя поддувает холодный ветер, колыша его чёрные волосы.       – Да с тобой ни о чём, кроме Сяоджуна, не поговорить! – с нескрываемым возмущением заявляет он. – Ты же его любишь до Луны и обратно! – и тихим шипением добавляет: – не мог, что ли, в Куна, например, влюбиться...       Янян, кажется, становится серьёзным, что, в общем-то, не очень хороший знак; хмурится и руки ставит на пояс, всем телом поворачиваясь к старшему.       – Что ты там сказал?       – Говорю, в Куна бы лучше влюбился, – недовольно бросает Хендери, свешивая руки за балкон, и чувствует, что ему ничего не страшно.       – Нет, до этого!       – То, что ты любишь Сяоджуна до Луны и обратно?..       – Да! Вот это! – Янян чуть ли не переходит на крик и разозлённо ногой топает. – Я не понял: почему это «обратно»? Только до Луны и никогда обратно!       Хендери тяжело вздыхает, расплываясь буквально по перилам бетонного балкона.       – Да это выражение такое, гений...       Яняна это на пару секунд приводит в некоторое смятение; он, стараясь сохранять уверенность, отворачивается и прочищает горло, как ни в чём не бывало.       – А, ну ладно тогда, – заключает он с ноткой интеллигентности. – Ну, ты прав. Мы с Сяо прямо как два лебедя. Говорят, если один из лебедей в паре умирает, то вскоре умирает и второй.       Он рассчитывает на романтичное звучание своих слов, но Хендери, обладая иммунитету ко всем этим слащавым и псевдоромантическим выражениям младшего, только сурово заключает, заставая буквально врасплох:       – Во-первых, это неправда. Во-вторых, мы можем проверить это на вас.       Янян, на самом деле, по-настоящему теряется от такого хладнокровного тона Хендери и, что самое главное, от смысла его слов.       – Чего? – вопит он не без возмущения. – Д-да я щас на тебе такое проверю! Ну всё! – он суетливо поднимает телефон, направляя камеру на свешивающегося за балкон Хендери. – Сейчас сделаю тебя звездой интернета!       Хендери только выпрямляется с каменным лицом и, совершенно игнорируя всякие действия младшего, направляется к двери. Точнее, к месту, где она должна располагаться.       – Если не забыл, нам наши лица нельзя выкладывать в интернет, – хладнокровно замечает он, и напоследок бросает: – cave canem!       Янян сначала удивляется, а потом с неловкостью в недоумение впадает после этих слов, и убирает неуклюже телефон. А затем в растерянности самой настоящей кричит вслед:       – Опять ты своими латинскими фразочками бросаешься! Т-ты в курсе, что я не понял?       Хендери уже ничего не отвечает, поскольку стремительно отдаляется от балкона, на котором встреча с Яняном ничего, ровным счётом, ему не принесла. Ну, разве что, его снова посещает чувство, что он самый адекватный человек в Вэй Ви – вот только не понятно, хорошо это или же плохо.       Хендери сам не замечает, как приближается по направлению к какому-то силуэту в конце коридора. В этом силуэте он с трудом узнает Куна. Конечно же, он тут же срывается на бег, не оставляя себе и шанса на раздумывание, и в пару секунд настигает парня.       – Кун! – зовёт он.       Кун – это действительно оказывается он – не реагирует на Хендери. Он стоит, замерев, точно как статуя, и молча смотрит в окно, из которого льётся слабый свет бледного рассветного солнца. Его лицо, к слову, не выражает совсем никаких эмоций.       – Кун! – Хендери толкает его за плечо. – Я как раз тебя искал! Что случилось?       Кун лишь опускает веки так, будто уже задолбался-от-всего-этого. Его брови ползут к переносице стремительно, плечо он отодвигает от Хендери резким движением. Но последний радуется тому, что это хотя бы какая-никакая реакция.       – Что ты устроил в своей комнате? – он понижает громкость голоса до своего обычного уровня и даже слегка наклоняется к старшему, пытаясь заглянуть в глаза; хотя и знает, что всё равно ничего в них не увидит. – Что происходит? – и неуверенно добавляет: – ты болен?       Кун хмурится так, словно у него невыносимо болит голова. А может, так оно и есть, но Хендери всё равно этого не узнает; тем не менее, если он единственный (самопровозглашённый) адекват среди своих одногруппников, значит, нужно самому как-то выкручивать столь непростую ситуацию.       – Кун...       – Не лезь ко мне в душу, Хендери.       Его слова режут острее любого ножа. Хендери отстраняется и нервно сглатывает, когда вдруг понимает, что нет у него ни уверенности, ни даже плана, что говорить. Кун продолжается холодно и отрешённо глядеть в окно, и это, на самом деле, жутко.       Хендери просто не может видеть его таким. Он сжимает ладони в кулаки и прочищает горло; имитирует уверенность. Возможно, всё только в его руках?       – Слушай, я знаю, что это прозвучит глупо, – начинает он; оказывается, кстати, легче, чем он ожидал, – но пора остановиться. Хватит убивать людей. Хватит держать в себе обиду и злость. – Он понижает свой и без того глубокий голос. – На этой земле на зло нужно отвечать добром. Знаешь такие слова?       На лице Куна ни одна мышца, однако, не дрогает; очевидно, слова Хендери на него не оказывают должного эффекта. Да и чего он, собственно, ожидал?.. Лишь после продолжительной паузы Кун довольно сухо отрезает:       – Я знаю. Но и земля не Рай, чтобы быть здесь ангелом.       Хендери закусывает губу. Он знает о том, что зло всегда можно остановить. Нужно лишь только чтобы был человек, который сможет остановить его вовремя. И если он не сделает это сейчас – возможно, никто не сделает этого и потом, а значит, гнев Куна никогда не найдёт своего конца.       – Необязательно быть ангелом, – настойчиво произносит он; теперь уже убеждается, что никакая уверенность и подготовленность ему не нужны. – Достаточно просто перестать причинять другим боль. Зло порождает зло, Кун. Чем больше зла ты делаешь, тем больше зла ты в итоге получишь.       Кун на это довольно холодно усмехается. Хендери резко чувствует что-то горькое в горле; а ещё чувствует, что его слова, кажется, не подействуют никогда.       – Я понял, в чём дело, – заключает старший с ноткой какой-то насмешки, в общем-то, свойственной ему. – Ты боишься. Думаешь, какая-нибудь высшая сила накажет тебя за твои деяния. Как это наивно.       – Я за тебя боюсь! – протестует тот, решая не отступать.       – Это просто отговорки, – не меняя тона, говорит Кун; его ничем не пробьёшь. – Тебе надоело, что я держу тебя здесь. Что ж, когда-нибудь это должно было произойти. Ты хочешь свободы, да, Хендери?       – Что?..       – Я тебя больше не держу. Всё. Если хочешь свалить – сваливай.       С этими словами он резко и безжалостно разворачивается назад, словно говорит: вот пожалуйста, Хендери, получай, что хочешь, только меня не трогай. Нет, нельзя его так отпускать.       Хендери хватает его за руку. К его удивлению, Кун останавливается; не оборачивается, правда, но и не вырывается. Если уж взялся за дело, думает Хендери, значит, надо довести его до конца.       – Кун, успокойся! – просит он, не теряя настойчивости. – Ты должен остановиться, пока не поздно. Либо сейчас, либо никогда. Не бойся изменить свою жизнь. Ты можешь это сделать, а можешь и дальше продолжать быть сволочью и уби-       – Проваливай отсюда!       Внезапная злость рвётся наружу громким криком; Кун движением резким и неосторожным вырывает руку и оборачивается на Хендери. Они сталкиваются глазами; во взгляде старшего читается настоящая ярость и поглощающее изнутри отчаяние. Хендери остро ощущает, что, возможно, перегнул палку; но потом допускает и такую мысль, что, наоборот, недогнул.       – Я никогда не изменюсь, понял? – кричит Кун. – Я боюсь менять свою жизнь? Ха! Это ты боишься своего будущего! Давай, иди отсюда, перед тобой открыты все четыре стороны! Можешь брать с собой хоть все деньги из хранилища и сдать нас полиции, давай, не медли!       Хендери чувствует где-то в груди накатывающий гнев, а ещё почему-то подступающее к горлу разочарование; он не знает, правда не знает, что должен сказать, и не может даже представить, что в этом мире есть какой-нибудь человек, который бы кого-нибудь смог докопаться до души Куна. Хендери, например, не смог.       – Дурак! – его голос тоже срывается на крик; обиженный и пронзающий насквозь. – Я забочусь о тебе, ты что, не можешь этого понять?       Кун – внезапно – усмехается; эта его усмешка звучит наигранно и по-настоящему что ни на есть издевательски.       – Ты? Заботишься? Обо мне? – ухмылка. – Я разве просил обо мне заботиться? Ты мне не нужен, Хендери. Мне никто не нужен.       Он отворачивается и снова устремляется вперёд без лишних слов. Хендери кажется, что ещё чуть-чуть – и он не выдержит. Точно не выдержит в этом сумасшедшем, блин, доме, где даже поговорить без ора нельзя нормально. Он кричит, сам не зная, на что вообще надеется:       – Кун!       – Проваливай!       – Я правда хочу тебе помочь!       Возможно, случается какое-то чудо, Земля сходит с орбиты или рак свистит на горе, но Кун – останавливается. Хендери не может видеть его лица, и это, наверное, к счастью.       – И в чём же заключается эта «помощь»?       Хендери встряхивает головой, чтобы собраться с мыслями своими неразборчивыми и унять подступающую к голосу дрожь.       – Я хочу, чтобы ты открыл глаза и оценил своё положение адекватно.       Кун непонятно – то есть, абсолютно непонятно – ухмыляется; ухмылка эта может означать буквально что угодно.       – Извини, но я тебе не верю. Ты же знаешь, – холодно произносит он; одно утешает – спокойно и без крика. – Как ты там сказал? Да, я болен. У меня проблемы с доверием. А теперь, пожалуйста, соизволь свалить отсюда.       Он не оборачивается; слышит, как некоторое время ещё Хендери стоит позади, а потом, не говоря ни слова, куда-то молча уходит. Эхо его отдаляющихся шагов безжалостно бьёт по ушам и, почему-то, причиняет боль.       Кун оборачивается, глядя ему вслед с настоящим сожалением.       Ты ничего не понимаешь, глупый Хендери. Ты никогда не боялся самого себя. Человека, в которого ты превратился, когда тебя в первый раз предали. Я боюсь себя.       Уже солнце поднимается кверху; наступает полдень, и бетонное одинокое здание стоит, обдуваемое холодными ветрами со всех четырёх сторон. Где-то наверху носятся вороны; садятся на ветви редких деревьев и принимаются о чём-то беспощадно каркать. Снегопада сегодня нет, и это, наверное, хорошо; в этом году сугробы итак выпали на порядок больше, чем обычно.       Кун без стука заходит в комнату законную Юкхэя. Тот расслабленно сидит за столом, запрокинув ноги на компьютерный стол, и уплетает мороженое, купленное, кстати, Тэён знает где. Своё любимое, между прочим; ванильное, на палочке.       – Ты всё подготовил, Юкхэй? – спрашивает Кун сходу, становясь напротив него и пряча руки в карманах.       Юкхэй самодовольно улыбается, очевидно, ожидая услышать какую-нибудь похвалу.       – Of course, man, – кивает он прежде, чем откусывает мороженое.       – Всё, о чём я просил? – со всей строгостью уточняет тот, сразу решая отсеять все вопросы.       – Да-да, – уверяет тот прежним тоном, – всё готово!       Кун всё ещё выглядит недовольным, хотя и получил удовлетворяющий его ответ. Он некоторое время молча стоит где-то в своих мыслях, словно и сам не знает, чего ждёт. Юкхэй, уже про всякую похвалу забыв, на самом деле, шанс решает не упускать. Он прочищает горло и, мысленно убеждая себя, что знает, на что идёт, тихо и безобидно интересуется:       – Слушай, Кун, а ты никогда не думал, например, простить этих люде-       – Нет.       С утешением в том, что ничего другого ожидать и не стоило, Юкхэй, в общем-то, принимает и такой ответ, и снова откусывает мороженое. Резкий холод замораживает весь верхний ряд зубов. Когда Кун уже поворачивается к двери, Юкхэй спохватывается и бросает:       – ... Ладно. Но... – с мнимой и едва-едва ощутимой надеждой в голосе, – разве Сто двадцать семь виноваты?       – Они сами связались с этим парнем Чонло, – хладнокровно отрезает Кун; звучит он точно, как какой-нибудь безжалостный убийца. – Если они готовы помешать, то придётся избавиться от них.       Юкхэй больше ничего не спрашивает. Он только устремляет задумчивый взгляд в пол; возможно, слишком задумчивый для данной ситуации и, в частности, для него, с мороженым в руках. Что-то его заметно озадачивает; Кун ничего больше не говорит и просто уходит.       В штабе холодно. Острее всего Кун ощущает это, шагая по коридору. Серые стены обдают безразличным холодом и чем-то ещё, напоминающем, ну, одиночество. Кун это слово на вкус очень хорошо знает, между прочим. Но лучше бы не знал.       Когда он неожиданно видит впереди по коридору Хендери, идущего к нему на встречу, то зачем-то останавливается; мысленно он это никак не аргументирует. Хендери, словно отзеркаливая его действия, также останавливается в нескольких метрах впереди. Они оба смотрят друг на друга и не говорят ни слова.       Прошедший сегодня утром разговор крутится в голове Хендери. Он смотрит на Куна отстранённо, с каким-то мнимым ожиданием непонятно чего на дне зрачков; может быть, обиженно или расстроенно. Будто брошенная собака смотрит на хозяина, сама не зная, на что надеясь. Конечно, Хендери не собирается никуда уходить, как Кун ему посоветовал – приказал.       И он впервые не может прочитать взгляд Куна; не может разобрать, какие эмоции сейчас его наполняют, поглощают его, бушуют в глубине души. Сейчас это просто чужие глаза, которые, наверное, что-то выражают, но что именно – Хендери недоступно.       В итоге Кун первым нарушает этот бессмысленный зрительный контакт. Он голову опускает в пол и ступает вперёд. Вопреки своему желанию тоже сделать хоть шаг, Хендери остаётся стоять на месте, как парализованный, и почему – он сам не знает.       Когда Кун проходит мимо него, то на пару секунд замирает, и неожиданно кладёт свою руку Хендери на плечо.       – Надеюсь, никто никогда не сместит тебя с поста моего врача.       Если ещё и ты меня предашь, я не выдержу.       И – уходит. Ещё некоторое время Хендери не может пошевелиться; он, несомненно, знает, к чему сказаны эти слова и – главное – зачем. Он знает, что Кун, в конце концов, тоже человек, и он, разумеется, тоже имеет привязанности. Поэтому Хендери не может так просто уйти, даже если тот выгоняет. Он ещё не готов начинать новую жизнь, как это сделал Тэн. Он не может бросить Куна. Несомненно, но...       ...       «Слушай, Кун, а ты никогда не думал, например, простить этих людей?»       С каждым своим шагом Кун слышит эхо всё дальше и дальше. С каждым своим шагом он всё больше погружается во мрак и темноту коридора.       Скоро всё закончится.       Простить? Вот ещё! ...Нет, я бы, конечно, с удовольствием простил тех ответственных и интеллингентных людей, которые лишь честно выполняли своё дело, и их детишек... Но голос в моей голове говорит, что он ни за что не простит этих гадких убийц моей семьи и их выродков!!!