18. don't need your love
11 мая 2020 г., 09:11
Детство. Это слово для Джисона очень абстрактное, непонятное и оттенков преимущественно тёмных, некрасивых и непривлекательных. Детство Джисона походит на что-то скучное и страшное; мрачное закрытое пространство, окружённое железной решёткой со множеством знаков «стоп». Он хотел бы забыть, пытался забыть — но если совсем забыть своё детство, то можно и вовсе остаться без него, правильно?..
Неприятные воспоминания постоянно тянут вниз, как камень тяжёлый, привязанный к ноге; остаётся только сброситься куда-нибудь в воду и тонуть-тонуть-тонуть. Джисон отца своего ненавидел, всей душой ненавидел; по причинам, ничем от других людей не отличающихся. Ведь много у кого отец походит на монстра, на безжалостного тирана, который ни свою жену, ни ребёнка не жалеет; и, казалось бы, все уже должны привыкнуть, что в каждой стране, каждом городе, каждой школе и, наверное, как минимум в каждом классе обязательно найдётся такая семья; наверное, из разряда «неблагополучных». Но всем всё равно было на Джисона плевать: а зачем, зачем ему, такому тихому, молчаливому мальчику, далеко не отличнику и в принципе не блещущему никакими способностями — зачем ему помогать? Отец тоже всегда так говорил: «других детей тоже родители бьют, думаешь, ты какой-то особенный?».
Нет. Всего лишь такой же, как все. Обычный мальчик по имени Пак Джисон. Гордость школы? Нет. Гордость класса? Нет. Гордость семьи? Точно нет. Просто жалкий, ни на что не способный кто-то.
Джисон так ненавидел это всё. Своих родителей, своё окружение, всё-всё-всё. Приходя со школы домой, будучи голодным, уставшим и — как всегда — никому не нужным, он каждый раз обращался к несуществующей сказке по имени Бог и отчаянно молил о том, чтобы хоть что-нибудь в его жизни изменилось. Чтобы, наверное, появились друзья, или, быть может, одноклассники вдруг поумнели и, придя в школу, не стали бы над ним издеваться; может, у Джисона бы резко появились способности в чём-то, где он бы стал самым лучшим и кто-нибудь, хоть кто-нибудь, смог бы им гордиться; или, может, он хотел, чтобы изменились его родители. И однажды его желание сбылось.
В какой-то из осенних дней пришли какие-то люди. У них костюмы деловые были, бумаги, дорогие на вид сумки. Говорили они что-то о возврате долгов — Джисон уже мало что помнит. Он, вообще-то, видел их впервые; а вот его родители — явно нет. Отец сразу этих людей прогонять начал, приказывал «свалить, пока всех не угрохал», отмахивался. Он всегда был таким грубым, и Джисон это ненавидел. Он мог только наблюдать из-за угла; почему-то, глядя на такого наглого папу и безвольную маму, которая только рядом крутилась и ничего сделать не могла, ему так хотелось, чтобы кто-нибудь из этих пришедших людей достал пистолет и выстрелил отцу прямо в голову.
Как вдруг один из этих пришедших людей достал пистолет и выстрелил отцу прямо в голову.
Следующий выстрел пришёлся в маму, которая перед этим успела выкрикнуть несколько умоляющих о пощаде слов. Она выглядела очень жалкой, но так ей и надо. И отцу тоже. Джисон помнит только, как сердце его пропустило миллион ударов за секунду; как дыхание перехватило и он резко почувствовал, что больше не может стоять. Он больше не видел, но слышал через какой-то вакуум словно, как эти люди ещё о чём-то говорят — а потом уходят. Звук закрывающейся двери позволил ему придти в себя.
Джисону было двенадцать лет. Он был совсем маленьким, и сам до сих пор не понимает, как он вообще мог в таком возрасте спокойно пойти в коридор и также спокойно разглядывать там трупы своих родителей. Хотя, вообще-то, мама действительно была мертва; а вот отец был жив. Он лежал на полу почти неподвижно; из головы сочилась кровь. Уже тогда Джисон не боялся этой красной вездесущей жидкости.
— Джи-сон… — проговорил его отец голосом хриплым и тяжёлым, с пустыми глазами глядя на мальчика и даже, наверное, пытаясь поднять руку, хотя это у него совсем не получалось. — Сынок… Подойди сю-да…
И Джисону показалось, будто его отец прямо сейчас встанет на ноги, как ни в чём не бывало, вытрет кровь с головы и наверняка ударит его ладонью по щеке, а может, и ногой в живот, а потом закричит: «какого хрена ты всё это время стоял в углу и ничего не сделал, жалкий подонок?».
— Позвони… В скорую… — хрипел отец, а взгляд его стремительно туманился. — Скорее… Джисон…
Внутри не было ни страха, ни паники, ни настороженности, но — что-то жглось, болело, заставляло зубы сжать и ладони собрать в кулаки. Джисон взял в руки телефон, мысленно уже готовясь набрать там номер скорой, чтобы отца своего спасти, чтобы сохранить ему жизнь, но.
Если тебя оскорбляют и осуждают, то просто не обращай на это никакого внимания. Если тебя унижают и втаптывают в грязь, то не держи зла, обиды и гнева. Если тебя бьют и причиняют тебе боль, то прости, забудь и отпусти. Если тобой лицемерно пользуются тогда, когда им это нужно, ТО ВСПОМНИ, ВСПОМНИ ВСЁ И ОТОМСТИ ЭТИМ ТВАРЯМ.
Джисон так и не позвонил в скорую; на самом деле, он вообще ничего не сделал, а — только убежал. Прямо на улицу, в осенний холод и слякоть в своём свитере домашнем, штанах тонких и кедах. И он даже не знал, что с его отцом — выжил ли он или нет? Надеялся только, что нет. Вряд ли его спасли. Некому его спасать. Может, сообщили со школы, что Джисон пропал — недели через три, где-нибудь — и только тогда нашли трупы его родителей. А Джисон и знать не знает, кто нашёл, зачем и почему, и где похоронены они, его папа и мама, и — знать не хочет. Даже если бы он и знал, даже если бы кто-нибудь ему сказал — Джисон бы всё равно ни за что не пришёл на их могилу. Так им и надо.
Выбежав из дома, он сам не знал, куда идти. Он даже подумать о своих дальнейших действиях толком не успел; поэтому оставалось только идти туда, где нет особо людей, которые бы наверняка начали приставать. Таких мест, на самом деле, Джисон знал много; уже вечерело, и он пошёл на заправку.
Людей там не было. За всё то время, что он просидел на поребрике у магазина, на заправку приехала где-то пара машин; и те — какие-то люди слишком серьёзные и занятые. Джисон не знал, что делать дальше, не знал, куда пойти; хотелось только хотя бы продержаться до утра. Он был уверен, что никто его не тронет, но.
— Мальчик, — позвал незнакомый голос.
Джисон голову поднял неохотно, уже готовясь ко всему самому худшему. Перед ним стоял какой-то взрослый парень на вид лет девятнадцати; у него светлые волосы были идеально уложены, а сам он выглядел, как наследник какой-нибудь богатой семьи; хотя, на деле, никакой семьи, тем более богатой, у него не было. Рядом с ним стоял ещё какой-то парень, младше его, на очень высокий и с большими глазами; Джисон одарил их враждебным, даже (пассивно-) агрессивным взглядом снизу вверх.
— Ты ведь из семьи Пак? — спросил парень; его голос звучал очень строго и внушал не то страх, не то уважение, но Джисон решил не поддаваться этому; терять всё равно нечего.
— Нет, — бросил он и опустил голову.
— Да, — тем не менее, утвердил незнакомец; зачем вообще спрашивал тогда? — Мог бы и подальше от дома убежать, Пак Джисон.
В страхе, что эти парни пришли откуда-нибудь из полиции или типа того, Джисон поднял на них полный ужаса смешанного с ненавистью взгляд. Однако этот светловолосый парень только по-доброму как-то усмехнулся; потом присел на корточки прямо напротив Джисона и с доверием взглянул ему в глаза.
— Не волнуйся, я не собираюсь тебя никому сдавать, — сообщил он.
Джисон почувствовал необъяснимую доброту в его голосе. С чего бы ему, незнакомому парню, быть добрым с каким-то потерянным на заправке мальчиком? Да и откуда он вообще знает его имя?..
— Однако я сам тебя заберу, — вдруг сказал незнакомец твёрдо и настойчиво; Джисон даже вздрогнул, но ничего враждебного, как ни странно, не почувствовал. — С этого момента ты будешь моим младшим братом. Согласен, Джисон?
Какое-то иррациональное, необъяснимое доверие, ничем толком не аргументированное, но — чувствующееся на уровне подсознания, блеснуло на дне зрачков Джисона, и он вдруг почувствовал себя смелее.
— Как… Тебя зовут?..
Парень напротив улыбнулся так, будто только этого вопроса всё время и ждал.
— Цянь Кун.
враг, тянущий обоих на дно.
— Хён, это, наверное, прозвучит странно, — начинает Джисон неуверенно, но настойчиво, — но не мог бы ты сказать мне, как отсюда добраться до одной школы?..
***
Джисон откровенно ненавидит этот блестящий керамический пол под ногами, чёрно-белой плиткой выложенный. Ненавидит это дурацкое красное кресло кожаное, на котором, почему-то, сейчас сидит, и ненавидит из окна падающий солнечный свет; такое чувство, что солнце своими тёплыми лучами словно бы говорит: «всё хорошо», когда на самом деле ничего не хорошо. Он понятия не имеет, где находится; за дорогой он не следил, а из окон виднеется только обрывок какого-то тихого городского района. По высоте — этаж шестой или седьмой; и, блин, что это за здание вообще?! Комната ужасно противная: повсюду изысканность, утончённость, элитность. Огромная роскошная люстра, нависающая под потолком, стол из слоновой кости, стоящий в нескольких метрах от него и загруженный каким-то кружками цвета морской волны, длинные прозрачные шторы на окне, стены красного — кровавого — цвета. Пахнет здесь чем-то, напоминающим шалфей и сливу, будто кто-то опрыскал всю комнату духами. Не могли же Вэй Ви снять номер в гостинице, учитывая, что на гостиницу это вообще не похоже. Ещё и заставили Джисона надеть эту одежду дурацкую — целиком чёрную блузку и такие же чёрные штаны. Всё происходящее Джисона ужасно напрягает, непонятное чувство дерёт изнутри; хочется спросить самих Вэй Ви, а что, собственно, происходит? Но язык как-то не поворачивается. В этой большой комнате, помимо самого Джисона, ещё находятся Янян, Сяоджун и Хендери; они одеты тоже как-то странно, официально что ли, будто готовятся к какому-то мероприятию. Но в атмосфере не чувствуется никакой торжественности, никакой суеты и подготовки; парни о чём-то говорят, болтают обыденно друг с другом, но Джисон не слушает. Он только молча смотрит в пол чёрно-белый, под ноги, сидя в гордом одиночестве на своём кресле. В какой-то момент он чувствует, как Янян направляется к нему. Стук подошвы его ботинок по керамическому полу отдаёт противным эхом. — Хэй, Джисон, — зовёт он в своей обычной манере, дружелюбной и беззаботной. — Ты чего такой грустный? Не хочешь с нами повеселиться? Давай поиграем! Следом к Джисону подходит и Сяоджун. Младший голову специально не поднимает; он видит только их ноги, ботинки с невысокими каблуками, штаны кожаные, а поднять голову и взглянуть на их лица — не позволяет то ли гордость, то ли не осознанная до конца какая-то обида. — Давайте в «Саймон говорит»? — предлагает Сяоджун; хотя Джисон его и не видит, но знает: он улыбается. — Я вода! — тут же восклицает Янян с жадностью. — Саймон говорит: улыбнитесь! Но Джисон упрямо сохраняет молчание и безразличное выражение лица; белый свет люстры отражается бликами на чёрной плитке. Заметив, как Джисон проявляет ровным счётом ноль реакции, Сяоджун, видимо, решает взять инициативу на себя; поэтому с такой же дружелюбной, но более требовательной интонацией произносит: — Саймон говорит: поднимите уголки губ. — Саймон говорит: не отнимайте роль воды, — протягивает Янян тоном обиженным. — Саймон говорит: не повышайте голос на близкого своего, — бросает Сяоджун ответочку. — Саймон говорит: что хочу, то и делаю, — ухмыляется Янян. — Саймон говорит: не зли меня, — раздражается Сяо. — Саймон говорит: младшим надо уступать, — Янян. — Саймон говорит: я сейчас кого-то ударю, — Сяоджун. — Саймон говорит: ударь Сяо. — Саймон говорит: не указывай мне, кого ударить. — Саймон говорит: заткнитесь!!! Это, конечно же, Хендери. Он вздыхает тяжёло и на стену красную облокачиваются, закидывая одну ногу за другую. — Неужели вы не видите, что Джисон не хочет с вами разговаривать? — бросает он раздражённо. Джисон поднимает голову для того, чтобы взглянуть на Хендери, который всегда, как он помнит, был на его стороне. Сейчас, очевидно, не исключение. Старший презрительно смотрит на Яняна с Сяоджуном, однако те, на самом деле, уже давно привыкли к этому взгляду. — Зануда, — бросает Янян и язык ему показывает. — А ты идиот, — тут же отзывается Хендери, выражения лица не меняя. Зарождающийся бессмысленный спор прерывает неожиданно открывающаяся дверь позади Хендери. Все тут же замолкают; в комнату заходит Кун. Джисон мгновенно замечает надетый на нём чёрный фрак, и, чёрт возьми, ему так идёт. Выглядит очень изысканно, что ли. Тем не менее, Джисон глядит на Куна сдержанно, никаких эмоций совершенно не выдавая. — Как дела, солнышко? Голос Куна звучит очень мягко и тепло; таким он звучит только для Джисона. — Есть не хочешь? — продолжает Кун. — Я куплю тебе всё, что захочешь, только попроси. Янян, свали с дороги, блять. Янян, на которого натыкается Кун, тут же делает шаг в сторону, чуть ли не прячась за Сяоджуна. Кун останавливается напротив Джисона; они глядят друг другу в глаза. — Ты такой лицемерный, хён, — произносит Джисон негромко, но ровно и холодно. Взгляд Куна не меняется; он на младшего смотрит всё с такой же теплотой и любовью, и Джисон, на самом деле, хочет, чтобы однажды его брат посмотрел на него также, как и на всех остальных — с ненавистью. — Все люди такие, Джисон-и, — сообщает он, пока его губы растягиваются медленно в улыбке. — В твоём случае больше похоже на раздвоение личности, — замечает Сяо то ли в шутку, то ли всерьёз. — Закрой рот, — отрезает Кун, после чего садится на корточки; прямо как в тот день. — Зая, ты так и не ответил. Хочешь есть? Теперь Джисон смотрит на него сверху вниз; смотрит с холодом и отстранённостью. –…Не хочу. — Кун, — начинает Янян неуверенно, чувствуя неловкость в собственном голосе. — Не хочу тебя разочаровать- — Ты и так сплошное разочарование, — замечает тот. Сяоджун сдавленно смеётся; Янян терпеливо прочищает горло. — Кхм. В общем, — продолжает он, и это, наверное, первый раз в жизни, когда он задумывается о том, что сказать, — думаю, Джисон… Эм… Не особо-то рад вернуться к нам? Солнце скрывается где-то за облаками. Кун ухмыляется в своей манере. — Это так, Джисон? Джисон опускает глаза обратно в пол и даже отводит в сторону; молчит. Кун подаётся слегка вперёд, после чего вновь повторяет свой вопрос: — Сладкий, скажи мне: это правда? Это что-то непонятно, странное чувство где-то внутри — оно всё ещё дерёт, разрывает, жжёт. Джисон произносит так же холодно, как и холоден его взгляд: — Да. Его слова не вызывают ни удивления, ни недоумения на лице Куна. Наоборот; он хмыкает так, будто совершенно ничего нового для себя не услышал. — Я знал это. Янян и Сяоджун переглядываются с ощутимым напряжением; кажется, атмосфера вокруг становится какой-то предательски нервной. Хендери неожиданно оказывается рядом с ними; никто даже и не заметил, как он подошёл. Он глядит вниз, на сидящего на корточках Куна, собранно и даже, может, с сочувствием; единственный из всех здесь находящихся. И хочет что-то сказать; но только открывает рот, как вдруг понимает, что совершенно не знает, что в этой ситуации вообще надо говорить. Тем временем Кун протягивает ладонь и кладёт её на руку Джисона; чужая кожа обдаёт холодом, а вовсе никаким не теплом. Джисон всё ещё уверенно отворачивает от него взгляд. — Я так скучал по тебе, моё золотце… — тихо произносит Кун, и что самое ужасное — искренне. Возможно, он даже сам не задумывается о том, что говорит; в любом случае, Джисон — единственный, с кем Кун вообще может так говорить. — Я знал, что тебе нельзя было с ними связываться. Прости меня, крошка… Он, наверное, даже забывает о существовании всех остальных; Хендери, однако, всё же решается ему напомнить, и, собрав волю в кулак, начинает: — Эм, Кун- — Свалите отсюда, — отрезает резко Кун; безжалостно и хладнокровно. –…Да, — выдыхает Хендери безнадёжно. Он первым направляется к двери; Сяоджун и Янян, последний раз на Куна взглянув, кажется, тут же о нём и забывают, и, покинув пределы комнаты, уже приниматься о чём-то отвлечённом болтать. Хендери единственный, кто уходит с тяжёлым сердцем, и единственный, наверное, кто понимает, что ничем хорошим абсолютно это не закончиться. От мысли, что теперь они с Куном остаются наедине, Джисону становится не по себе. Он закусывает губу и, преодолев себя, решается всё-таки взглянуть старшему в глаза. И там, на дне зрачков, в тёмно-коричневой радужке, под ресницами, он встречает именно то, чего так боялся. Этот всепрощающий взгляд Куна, полный тепла, искренности, заботы и любви. Ненормальной любви. Кун поднимается на ноги и глубоко вздыхает. Каждое его движение, даже самое малейшее, Джисон улавливает; он хорошо умеет читать Куна и знает его достаточно, чтобы утверждать, что сейчас тот чувствует себя ужасно и наверняка испытывает сильнейший стресс, но старается выглядеть спокойным и собранным в глазах младшего. — Честно говоря, я не люблю все эти телячьи нежности, — начинает Кун, — но ради тебя готов на душевный разговор. — Можешь не утруждать себя, — тихо и ровно отзывается Джисон. — Я их тоже не люблю. Солнце наконец снова выходит из-за облаков; лучи его крадутся от того белого стола с чашками к самому креслу, где сидит Джисон, вдоль шахматного пола. Точно — шахматного; а сам Джисон, и Кун вместе с ним — это просто шахматные фигуры, просто пешки. Хотя, насчёт Куна ещё можно поспорить; здесь, в этой игре, он, наверное, король. Через приоткрытую форточку врывается порыв ветра холодного; прозрачные шторы вздымаются вверх. Жёлтые нарциссы, в вазе на подоконнике стоящие, шуршат тихим и успокаивающим шёпотом. — Хён, скажи мне, — решает спросить Джисон, — что мы здесь делаем? Что это за место? Кун неспеша шагает к окну, чтобы закрыть его, выгнать из комнаты этот противный зимний ветер. Небо сверкает голубизной, захватывает дорожками от проносящихся мимо самолётов; у Куна глаза от столь яркого света покалывает даже. — Это домик наших друзей. Я бы даже сказал коллег, — объясняет он, после чего оборачивается к Джисону. — Нам придётся некоторое время скрываться здесь. — Что ты собираешься сделать с Чонло? Джисон настроен твёрдо и решительно; лучше сразу расставить все точки над i. Из-за солнечного света, падающего в окно, он не может видеть выражение лица Куна; но почему-то твердо уверен, что тот улыбается своей предательски злобной улыбкой, которая ничего хорошего обычно не предвещает. — То же, что и со всеми остальными, — заключает он; в голосе слышатся нотки самой настоящей ненависти. — Убить его. — Если ты это сделаешь, — произносит Джисон, пронзая брата взглядом, полным злости, — то я тебя никогда не прощу. — Ахах, Джисон-и, — усмехается Кун и резко направляется к младшему. — Я знал, что ты так скажешь. «Почему, Джисон?.. Разве ты сам не хочешь убить его?» — Тебе же плевать на меня, да? — спрашивает младший его прямо в лицо. — Ты думаешь только о себе? Стук ботильонов Куна о керамический пол раздаётся устрашающим эхом по всей этой большой комнате. Пол настолько чистый, что в нём даже виднеется отражение парня. — Солнышко, я не думаю о тебе или обо мне, — сообщает Кун интонацией, внушающей какое-то необъяснимое доверие, словно бы он говорит чистую правду; как он умеет. — Я думаю о нас. Ты — мой. «Ты не должен был стать таким, Джисон.» — Ты относишься ко мне, как к вещи, — возражает Джисон своим голосом тяжёлым, настороженным, взглядом по-прежнему враждебным прожигая. — Я не твоя собственность. — А ты стал очень наглым, как я замечу, — Кун останавливается перед ним и наклоняется близко-близко, заглядывая куда-то глубоко в глаза. — Видимо, это всё влияние этих дрянных Сто двадцать семь. — Нет, — отрезает Джисон с нескрываемой дерзостью. — Это твоё воспитание, хён. «Почему ты сам не хочешь убить Чонло? Тебе больше не хочется уничтожить тех, рядом с кем ты чувствуешь себя ущербным?» Вот только Джисон никогда не чувствовал себя ущербным рядом с Чонло. Он чувствовал себя счастливым. Кун выпрямляется обратно и смеётся громко, по-издевательски даже; походит на психа. Он бросает на Джисона нечитаемый взгляд сверху вниз. — Я польщён? И это всё — Джисона так бесит и пугает одновременно; просто на части рвёт. Он чувствует себя предателем обеих возможных сторон, предателем всего мира; он уже предал Чонло и всех Сто двадцать семь, и даже не уверен, могут ли те его простить; по крайней мере, он бы себя не простил. И даже Кун, единственный в мире человек, который о нём заботится, его старший брат, и тот — возможно, тоже однажды будет преданным Джисоном. Его положение изначально до ужаса глупое и безысходное; человек, ставший для него таким близким, любимым с одной стороны и брат, на всё готовый ради него — с другой. Если бы Джисон только мог поменяться с кем-то местами, он бы точно это сделал, не раздумывая. Но почему-то всё это свалилось именно на него плечи; и вот сейчас Кун стоит перед ним, усмехается по-садистки над чем-то, и Джисон самого себя понять не может: с каких пор он вообще стал чувствовать себя безопасно в компании человека, который буквально излучает опасность? Джисон нервно сглатывает. У него ещё есть масса вопросов к своему любимому старшему брату. Но слишком сложно заставить себя задать хоть один из них. Тем не менее, он собирается с силами; в конце концов, перед ним всего лишь Кун. Джисону его бояться не стоит; наверное, в эту секунду он даже рад такому исходу событий. — Кун-хён, — начинает он, придавая своему голосу такую хладнокровность и настойчивость, на какую он только способен. — Ты вообще в курсе, что было с Тэном, когда ты выгнал его из Вэй Ви? — Нет, — тот как-то непривычно для самого себя беззаботно пожимает плечами. — Что с ним было? — Он собирался совершить самоубийство, — отрезает Джисон. — Это был его крик о помощи. — Понятно, — только и хмыкает старший, беззаботно по-прежнему. — На самом деле, меня его судьба не очень заботит. — Ты!.. — Джисон чувствует накатывающий гнев; так хочется обвинить Куна в том, что он не ценит собственных одногруппников, и вообще много в чём его обвинить — да хоть во всех смертных грехах — но. Он вовремя останавливается; вдыхает поглубже и мысленно считает до десяти. Постепенно это гнетущее чувство обиды отступает. — Ох, чуть не забыл! — вдруг спохватывается Кун и тут же направляется к столу. — У меня же есть для тебя подарок! Джисон понимает, что ничего не понимает. С каких это пор Кун делает «подарки»? Старший выдвигает одну из полок, выполненную, как и весь стол, из слоновой кости; достаёт оттуда какую-то ткань. Только когда он берёт её, такую длинную, в руки и направляется обратно к Джисону, последний понимает, что это шарф. Стоп, что? «Подарок» — это шарф? Слишком, слишком не похоже на Куна. — Вот, смотри, — Кун растягивает в руках длинный, на вид мягкий и пушистый, шарфик с изображениями котят. Джисон замечает, что у него в руках их целых два; а ещё замечает, что Куна он не узнаёт. Какого чёрта, блин? — Шарф?.. — он недоумённо вскидывает брови. — Надень, — Кун улыбается и протягивает один из шарфов Джисону; а второй, точно такой же, обматывает вокруг собственной шеи. Выглядит он очень странно: в таком элегантном чёрном кардигане, с аккуратной причёской, и при этом в довольно милом детском шарфе с котятами. Дикости добавляет ещё и то, что это, вообще-то, Кун, чёрт возьми. Джисон держит шарф в руках, не решаясь завязать его, и просто разглядывает, пытаясь сопоставить хоть что-нибудь в своей голове. — Боже, давай сюда, — видя недоумение на лице младшего, Кун улыбается тепло и берёт чужой шарф в собственные руки. Потом заботливо обматывает вокруг чужой шеи; Джисон и не возражает даже. — Вот так. Теперь у нас будут парные шарфы. Закончив, он делает шаг назад, бросая на младшего оценивающий взгляд; и, конечно же, приходит в восторг. Теперь Джисон выглядит так же нелепо, как и он. — Хён, — неуверенно начинает он, слегка шарф подальше от лица оттягивая. — Что на тебя нашло? — Ничего, а что, выглядит слишком слащаво? — усмехается старший, тем не менее, с довольным лицом теребя концы шарфа. — Знаю-знаю, но это вышло случайно. По большей части, меня заставил Юкхэй. Не то, что бы Джисона сейчас волновали подробности, но вдруг одно, самое последнее, слово заставляет его вздрогнуть. Юкхэя он так и не видел ещё с того момента, когда Вэй Ви пришли в штаб Сто двадцать семь. Куда он пропал? Не долго думая, Джисон спрашивает: — Кстати, а где он? — Юкхэй? — губы Куна растягивается в нечитаемой улыбке, которая буквально может скрывать за собой абсолютно всё, что угодно. — Он нас предал, Джисон. Так же, как и Тэн. — Что?.. Юкхэй? Предал?.. Кун кажется уже смирившемся с этой мыслью. Он всё ещё сохраняет на своём лице улыбку; Джисон резко ощущает холод, окружающий его со всех сторон. — В любом случае, я не знаю, почему он выбрал именно шарфы, — принимается рассуждать Кун, переминая между пальцев края своего шарфика с котятами. — Можно ведь иметь парные кофты или, например, шапки. Шарф же мне напомнил… м-м… ошейник? Он разглядывает милые изображения на ткани уже сам не знает, который раз; они всё ещё ему не нравятся. А Джисон об этом даже не задумывается; ему, на самом деле, сейчас совсем не до шарфиков. — Понимаешь, я знаю, насколько ты ценишь «свободу», — начинает Кун, с какой-то невыносимой презрительностью последнее слово выделяя, — но не кажется ли тебе, что свобода — это возможность самому определять длину своего поводка?.. Джисон поднимает на него непонимающий взгляд, но, кажется, на разъяснения, которые он ждёт, он должен выйти сам. Выдержав короткую паузу, Кун продолжает невозмутимо: — Отсутствие даже ошейника — это не свобода, — он заглядывает младшему в самую глубь зрачков, внутрь, в душу. — Это просто никому не нужность. У Куна странные представления о свободе. Небось, прочитал дурацкую цитату где-нибудь в книге или интернете и воспринял её настолько серьёзно из-за своих больных мозгов. Напряжение где-то внутри растёт; Джисон почему-то вдруг чувствует пробирающий холод, и чувствует его каждой клеточкой тела; хотя до этого, вроде как, холодно не было от слова совсем. Небо за окном синеет, гноится, разливается по потолку густой вязью, превращает красный цвет стен в мерзкий бордовый. Внезапное осознание Джисона бьёт по телу, царапает изнутри и сковывает всё тело; он не боится своего будущего. И боится он не за себя. Именно этот Кун, стоящий сейчас перед ним, кажется любящий его старший брат — это именно тот самый Кун, обещающий чуть ли не клятвенно расправиться с семьёй Чонло и, конечно же, — с самим Чонло. Не в силах контролировать свои эмоции, Джисон чувствует, как его дыхание перехватывает; он довольно резко срывается со своего красного кресла и падает на колени прямо перед Куном. — Джисон? — удивляется тот, глаза распахивая ошарашенно. — Хён, п-пожалуйста… Этот страх — не за себя — дерёт, скребёт противно когтями, терзает изнутри и комом в горле застревает. Но Джисон собирается со всем, с чем только можно — и с силами, и с мыслями — и, наклоняясь головой к самому полу, всё же проговаривает умоляюще: — Пожалуйста, не делай ничего с Чонло! Н-не убивай его, прошу! Не убивай никого из его семьи! П-прошу, не делай ничего с ними! Я-я не хочу, чтобы Чонло страдал! Он чувствует, как голос его предательски вздрагивает, но это, на самом деле, ничего. Кун смотрит на него, на коленях сидящего внизу, умоляющего «не трогать Чонло», и мысль о том, что Джисон идёт против этих его дурацких планов, приносит ожидаемую и очевидную боль. Но Кун прячет боль эту поглубже в себе — он так умеет — и, глубоко вдохнув, терпения набравшись, садится на корточки. Рукой он касается подбородка Джисона и поднимает его голову, заставляя его встретиться с ним взглядом. — Давай я тебе кое-что предложу, котёнок, — произносит он мягко и даже, может быть, ласково. — Я не трону и пальцем семью Чонло, но ты останешься со мной. Согласен? Джисон смотрит на него глазами темными, покрасневшими; он головой резко кивает, а эмоции переполняют через край, и это, наверное, первый раз, когда он действительно с трудом их контролирует. — Что угодно, лишь бы с Чонло всё было хорошо. — Ты любишь Чонло? — тут же спрашивает Кун. Но Джисон, как ни странно, не отвечает сходу; наоборот, он даже на некоторое время задумывается, опуская взгляд озадаченный в пол. — Я не знаю… Кун ещё пару секунд смотрит на него, после чего ловким, ненавязчивым движением притягивает к себе за плечи; зажимает в объятиях. Джисон не сопротивляется; он и сам обвивает спину старшего руками, позволяя себе опереться на него целиком, положить голову на чужое плечо. Понимаешь ли, Джисон… Нет никакой любви. Кун, на самом деле, обычно никому не даёт себя обнимать; только Джисону. Он сильнее прижимает его к себе, рукой по спине поглаживает, чувствуя чужое дыхание где-то в области шеи. Какую бы гадость ты ни делал, как ужасно бы ты ни поступал — найдётся кто-то, кому ты понравишься. Но это не любовь. Просто вы оба в равной степени уроды. — Ты мой единственный и самый дорогой брат, — тихо произносит Кун. — Я не собираюсь тебя кому-либо отдавать. Он постепенно ослабляет объятия, после чего отстраняется, одаривая Джисона взглядом нежным, но в какой-то степени даже властным. Потом поднимается на ноги, поправляя свой фрак. — Я пойду, — сообщает он; его тон резко становится гораздо более холодным. — Если буду нужен, ищи меня на пятом этаже. Только ни с кем не разговаривай, — он придаёт взгляду немного строгости; вот только Джисон всё равно на него не смотрит, устремляя пустой взгляд куда-то вдаль комнаты. — И не сиди на полу. Он холодный. Кун уходит. Дверь за ним не хлопает; он закрывает её аккуратно, бросив напоследок короткий взгляд на Джисона. Несмотря на его просьбу, тот всё равно не спешит подниматься с пола; наоборот. Джисону хочется просто на него лечь. Растечься по этой дурацкой шахматной плитке, закрыть глаза, притвориться, что тебя нет — и очнуться, пожалуй, тогда, когда всё это закончится. Кун шагает вдоль светлого длинного коридора вдоль бесконечной, кажется, анфилады дверей, где у каждой — свой номер. Прежде, чем войти в зал, он рукой по волосам проводит, причёску поправляя, и — делает шаг вперёд. С потолка льётся противнейший белый свет ламп, отражаясь на блестящем буквально полу не менее раздражающе. В зале фоном играет какая-то иностранная музыка, а ещё здесь полно людей, которые, собираясь в мелкие кучки, о чём-то беседуют между собой, а в перерывах пробуют закуски или же вино — единственный, наверное, напиток здесь; кажется, какая-то известная в криминальных кругах личность решила сегодня устроить банкет. Куна это не особо волнует; он знает, что в этом месте можно побыть некоторое время без угрозы быть пойманным, и знает, что абсолютно все остальные находящиеся здесь люди — такие же мошенники, преступники и киллеры. Куна, тем не менее, никто из них, помимо хозяина здания, не знает; поэтому сейчас он совершенно спокойно направляется к свободному столу у самой стены, с хладнокровностью пробираясь сквозь толпу. Он запрыгивает на стул и тут же принимается разглядывать разложенные на нём закуски. Как ни странно, ни одного названия из всех блюд, расположившихся перед ним, он не знает. Должно быть, это какая-то иностранная, не азиатская даже кухня. Плюнув на всё, Кун просто пододвигает к себе бутылку вина, хватает пустой бокал и — наливает. — О, Кун, — неожиданно перед ним возникает Хендери и плюхается на стул напротив. — Я уже начал паниковать, что всех вас потерял. Кун на него глаз не поднимает, а только вопросительно надламывает бровь, ставя бутылку на место. — А как же эти двое? — спрашивает без особого интереса. — Понятия не имею, где они, — хмыкает Хендери, без раздумий хватая в руки какую-то странную, подозрительную на вид булочку. — Это здание такое огромное. Заблудиться — раз плюнуть. Кун делает один глоток вина и тут же морщится, с отвращением ставя бокал на стол. — Тьфу, что у них за вино такое?.. — шипит он. — Тут всё такое, — стонет жалобно Хендери. — Долго мы ещё тут перекантовываться будем? Кун откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди, и с ухмылкой на парня смотрит. — Можешь уже собирать вещички обратно, — бросает он с ноткой безразличия. — В скором времени мы поедем в следующий город. Хендери от удивления даже роняет булочку на пол, так ни разу и не откусив. — В каком смысле? — В прямом, — простодушно сообщает тот. — У нас по плану Пусан. Последний город и последняя жертва. — Подожди, Кун, как это? — спрашивает Хендери, озадаченно округляя глаза и подаваясь вперёд. — Что это значит? А как же господин Чжон? — Я не буду его убива- — Приветик, мальчики~, — вдруг за стол садится незнакомая девушка, смеряя обоих парней кокетливым взглядом. На вид она азиатка, но понять это можно только по разрезу глаз; и то, глаза у неё всё равно какие-то большие. Длинные волосы выкрашены в блонд и искусственными кудрями рассыпаны вдоль плеч; чёрное элегантное платье оголяет руки целиком. Однако Кун на неё бросает взгляд короткий, вовсе не впечатлённый, и просит так вежливо, как только Его Грубое Величество способно: — Девушка, извините, нам не до вас, — отмахивается и обратно на Хендери взгляд устремляет. — В общем, я решил, что я не буду трогать семью Чжон. — Сука, — тихо шепчет незнакомка; никто её и не слышит, но вот про её присутствие за столом оба мгновенно забивают. — Ты серьёзно? — Хендери, кажется, до сих пор не может поверить в услышанное, и в порыве замешательства даже пятится по сторонам. — Как так, Кун? Почему? Ты не врёшь? Ты не будешь его убивать? — Неа, — хмыкает тот, пожимая плечами. — Джисон не хочет, чтобы я это делал. И это только сильнее ввергает Хендери в шок. — Джисон? Он тебя попросил? — от столь дикого удивления он даже повышает голос. — Он просто попросил и ты просто согласился? — Хэй, мальчики, не хотите чего-то повкуснее, чем вино~? — вновь начинает девушка; голос у неё заманчивый, вызывающий и с нотками дерзости. — Да подождите Вы! — Хендери тут же, даже не глядя, ладонью показывает ей знак «стоп». Незнакомка недовольно откидывается на спинку стула и опять тихо-тихо шипит: — Мразь. — Кун, но если наша следующая жертва будет последней, — никак не унимается Хендери, с озадаченностью заглядывая парню напротив в глаза, — то что мы будем делать потом? Твой список правда подошёл к концу? — Да, — кратко отвечает Кун и снова берёт в руки бокал, намереваясь, очевидно, сделать вторую попытку попробовать здешнее вино. — Я лично расправлюсь с этим человеком, после чего распущу Вэй Ви. И ты, и Сяоджун с Яняном будете вольны идти, куда угодно. — А ты что будешь делать? — Хендери кажется, что он ещё никогда в жизни не задавал так много вопросов. Особенно Куну. — Не думаю, что у меня ещё будут причины хоть что-то делать, — хладнокровно произносит Кун, и в этот раз уже не морщится после одного глотка. Хендери, к (не) счастью, достаточно умный и догадливый; поэтому слова Куна он понимает сразу же и, в принципе, всегда догадывался, что исход событий предвещает быть именно таким, но всё же решает уточнить: — Собираешься убить себя? Умиротворённый взгляд Куна теперь падает прямо на Хендери; безжалостно и беспощадно. — Да. — Ты точно больной, — тихим голосом констатирует Хендери, по большей части, для самого себя; а потом добавляет уже громче: — а как же Джисон? Собираешься оставить его? Кун усмехается; в данном разговоре этот его смех кажется Хендери абсолютно не уместным, но. — Его я заберу с собой. И тут незнакомая блондинка, всё это время сидящая с ними за столом, решает попытать удачу в третий раз; она кладёт локти на стол и вновь начинает, растягивая заигрывающе слова: — Хэй, мальчики- — Да отвали ты! — чуть ли не кричат, как ни странно, в унисон Кун и Хендери; а потом тут же оба молча поражаются своей синхронности. — Вы не очень-то похожи на друзей, — проговаривает она по-прежнему игривым голосом, кокетливо хлопая длинными ресницами. — Завались, мы не друзья, — хладнокровно требует Кун, потирая переносицу и уже окончательно отодвигая бокал с этим (вроде бы) противным вином. — Вот я и говорю, — ухмыляется она, устремляя свой взгляд пронзительный на Хендери, ловя на себе его недоумение. — Друзья ведь обычно не ставят друг другу диагнозы «больных». — А знаешь что, детка? — вдруг протягивает Кун, неожиданно вперёд подаваясь; девушка тут же глядит на него с интересом, а её ярко-красные губы, так идеально сочетающиеся с бледной кожей, растягиваются в хитрой улыбке. — Что~? В одну секунду Кун хватает в руки бокал с недопитым вином и безжалостно одним лёгким движением выплёскивает содержимое прямо ей в лицо. — Я терпеть не могу псин, которые подслушивают. — Ааа! — громко вскрикивает блондинка и жмурится, зачем-то размахивая руками; холодное вино красной жидкостью растекается по её лицу и капает на чёрное платье. — К-как ты смеешь, ублюдок?! — Мне похуй, — с нескрываемой насмешкой заключает Кун, тут же метая вкрадчивый взгляд на Хендери. — Я же больной. Тот, в свою очередь, в очередной раз впадает в шок, наблюдая всю эту картину. Кун поднимается с места резко, очевидно, не желая больше оставаться здесь ни на секунду. Хендери, на самом деле, ещё имеет в голове массу вопросов, которые спросить — либо сейчас, либо никогда. Он оборачивается на Куна, но почему-то не может ни окрикнуть его, ни остановить; ещё и этот гул вездесущих людей в купе с раздражающей фоновой музыкой давит как-то странно. Кун уже направляется к выходу из зала, как вдруг его окрикивает не кто иной, как эта самая незнакомая блондинка: — А ну стой, Цянь Кун! Из-за её столь громкого голоса и требовательного тона во всём зале наступает тишина. Люди замолкают, расступаются по сторонам, устремляют свои взгляды на девушку и на Куна заодно — полные или удивления, или презрения, или и того, и другого разом. Кун статуей замирает на месте. — Я к тебе обращаюсь, мудак! — кричит блондинка, и Кун слышит стремительно приближающийся к нему стук каблуков. На его лице рисуется издевательская ухмылка; он оборачивается резко, встречаясь с девушкой взглядами. — Ну и откуда ты знаешь моё имя? — спрашивает, при этом улыбаясь демонстративно наигранно; глазами же готов сжечь. — Наслышана о тебе, — с дерзостью заявляет блондинка, горделиво запрокидывая голову; кожа отдаёт неприятным красным цветом из-за вина. — Цянь Кун, который убивает людей из Ассоциации, потому что они убили его семью, — она произносит это так хладнокровно и надменно, будто специально намереваясь этими словами задеть Куна, затронуть его больную тему. Даже Хендери, всё ещё за тем столом сидящий в недоумении, спохватывается и кричит зачем-то: — Эй! Но Кун отлично справляется и без него; он усмехается, глядя этой блондинке прямо в глаза. — Хорошо осведомлена, тварь, — замечает он. — Конечно, — та ухмыляется с ноткой ненависти, глядя теперь уже исподлобья. — Всё о тебе выведала с тех пор, как ты убил моего жениха. Будь он на моём месте — лицо бы тебе раскрошил. — Уверен, он попал в Ад, — сообщает Кун, не давая слабины своему насмешливому взгляду. — Там мы с ним и поговорим. Тебе ещё есть, что сказать? Люди вокруг уже не особо обращают на них внимание; только говорить стали чуть (гораздо) тише и держаться на расстоянии пары метров. Хендери мысленно удерживает себя от того, чтобы встать и попытаться разрулить этот конфликт; он знает: лучше не лезть. Блондинка усмехается так демонстративно и в какой-то мере наигранно; потом переводит на Куна взгляд, полный лютой ненависти, злобы и обиды. — А ты думаешь, что я уйду просто так? — А разве нет? — улыбается тот злорадски. Девушка резко и с силой хватает его за ворот, притягивая ближе к себе, и смеётся прямо ему в лицо. — Ну и где этот твой брат, у которого точно такая же судьба, как у тебя? — она говорит громко, с вызовом и дерзостью нескрываемой, сопровождая всё это садистской улыбкой. — Ты приютил его только из жалости, да, Цянь Кун? Покажешь мне его? Я хочу посмотреть! Люди, как назло, снова пялятся на них, и Кун это чувствует. Чувствует; но ему плевать. Он, не раздумывая ни секунды, безжалостно замахивается кулаком и бьёт эту незнакомую блондинку по лицу; даже учитывая то, что она девушка и выглядит довольно хрупкой, он силы совершенно не жалеет. От удара она даже падает на блестящий белый пол; приземляется прямо на бок, на левый локоть и бедро. Толпа тут же отходит ещё на пару метров дальше; где-то слышатся ахи и вздохи, а где-то кто-то даже смеётся. Хендери тут же вскакивает с места и срывается к Куну; тот, однако, вытягивает руку в знак «стоп». — Кун!.. — Хрена ты уебал! — заявляет какой-то громкий голос, и из толпы выходит мужчина в деловом костюме и с тупой улыбкой. — Такого в мою смену ещё не бывало! Ты, кстати, кто? Впервые у нас? Кун не отвечает, и даже взгляда на этого мужчину не бросает; он хладнокровно отворачивается по направлению к выходу. Хендери разрывается; вроде бы и этой девушке помочь надо, но вроде бы стоит пойти за Куном. Когда тот уже приближается к выходу, его останавливает внезапно голос самой блондинки, доносящийся позади: — Как я и думала, Цянь Кун! Даже в этом, казалось бы, обществе отбросов… Он замирает на месте, чувствуя, как накатывает ненужная сейчас совершенно ненависть и злость, которую, конечно же, непременно придётся подавить, ведь ему не нужны лишние проблемы. –…самым главным отбросом всё равно остаёшься ты. В зале снова начинаются какие-то переговоры и шёпот, кто-то вновь включает противную музыку; Кун уходит. Игнорируя вопросы того мужчины в деловом костюме о том, кто они вообще такие и откуда, Хендери срывается вслед за парнем. — Кун! Как только он покидает зал, тут же ощущает, как становится тихо в коридоре; Кун благодаря своему быстрому шагу ушёл уже далековато, чтобы его так просто догнать. Хендери знает, что тот не любит, когда за ним гоняются, поэтому — останавливается. Проводит рукой по лицу, пытаясь придти в себя, и вздыхает глубоко и медленно с одной только мыслью: «за что мне всё это?..». Коридор светлый и длинный, со стенами лимонными, зазывает вдаль; Хендери уже предвкушает, как обязательно заблудится, сделав хоть один шаг вперёд, и уже готовится, непосредственно, его сделать; как вдруг слышит позади голос Джисона: — Хендери-хён?.. Он оборачивается. Джисон стоит в углу коридора, весь в этом дурацком чёрном, такой тощий и бледный; смотрит на Хендери с каким-то детским непониманием в глазах. На шее у него до сих пор повязан этот шарф с котятами, весь вид портящий до ужаса. — Оу, Джисон, малыш, — протягивает Хендери как-то устало и подходит к нему ближе, как вдруг осознание проходится током через его тело. — Стоп, ты что, всё видел? Джисон выдерживает сначала недолгую паузу, будто раздумывая, что же ответить; в конце концов поджимает губы и просто признаётся: –…Да. Хендери подходит к нему ещё ближе, в глаза заглядывает, пытаясь прочитать эмоции; спрашивает: — Ты знал? — Нет, — честно признаётся Джисон, отводя взгляд куда-то в сторону. — Я и не думал, что наши с Куном семьи убили люди из Ассоциации. Нет, я, конечно подозревал, но… Ему словно становится трудно признать эту мысль; он, в самом деле, долго не хотел в это верить, отказывался даже рассматривать такой исход событий, но теперь-то всё стало понятно. Хендери с пониманием кладёт руку ему на плечо. –…Но теперь я убедился, — он окончательно опускает голову в пол. — Выходит, отец Чонло был одним из тех, кто убил моих родителей. — Ты подружился с ним, да? — интересуется старший голосом мягким, участвующим; хорошо, что здесь, в коридоре, они одни. — Да, — кивает Джисон. — И я понимаю, почему Кун его так ненавидит. И я также понимаю, что тоже должен его ненавидеть. Но… Но… — Ты попросил Куна не трогать его семью, — Хендери сильнее чужое плечо сжимает, своими словами пытаясь подтолкнуть Джисона к какому бы то ни было логическому заключению; ненавязчиво и понимающе. Младшему даже кажется, что Хендери в такие моменты походит на самого настоящего психолога. –…Да. Я просто не могу его ненавидеть… — неожиданно на его лице рисуется спонтанная, но искренняя довольно улыбка. — Может, это прозвучит странно, но я вовсе не виню его отца. Он поднимает глаза и сталкивается с Хендери взглядом приободрившимся и каким-то даже довольным, что ли; словно его сознание посетила позитивная мысль о чём-то вроде того, что теперь он Чонло любит даже больше и сильнее, чем до этого. — Я, наверное, даже рад, что они убили моих родителей. — Заявляет он, и находит, к счастью, всё-понимающий-и-принимающий взгляд Хендери. — Я… благодарен? Старший улыбается ему в ответ; понимает он или же не особо — неважно, на самом деле. Он просто хлопает Джисона по плечу и говорит без всяких нравоучений: — Я рад, что ты относишься к этому так, — заключает он. — Ты невероятно сильный, ты знаешь об этом? Джисон, конечно, знает — не раз уже слышал — но всё же из уст Хендери это звучит как-то… внушающе, похвально, что ли; утешающе. Разумеется, Кун его нанимал, как медика, а не как психолога; тем не менее, Хендери был бы очень успешен в этой роли, думает Джисон. Поэтому, наверное, сейчас светится такой спокойной улыбкой, уладивший, наконец, все свои внутренние конфликты; а может, такой эффект возникает только из-за невыносимо ярких коридорных ламп. В любом случае, Джисон точно загорается, и загорается он идеей, в голову ему пришедшей — дикой, сумасшедшей, по-настоящему ненормальной — но кажущейся ему вполне разумной. И он, конечно, знает, что Хендери, стоящий перед ним с таким выражением лица заботливым и чутким, эту идею должен одобрить и помочь; именно у него помощи и надо просить, а не у Куна. Может быть, Кун — это их общий***
В подвале холодно, темно и пахнет сыростью. Чонло не может даже взять себя в руки и оценить весь размер этого помещения, всю его длину и ширину и высоту; в частности, он не может взять себя в руки ещё с тех пор, как услышал наверху взрыв. Это было так громко, так страшно и опасно; даже стены, кажется, содрогались. Теперь он заперт здесь со Сто двадцать семь, в подвале, где даже толком света нет; наверху — неизвестно что, наверняка обломки; выход заблокирован, а из всех здесь находящихся людей ни у кого нет ни оружия, ни даже связи нормальной на телефоне. Донён хорошо умеет держать себя в руках; он без капли паники расхаживает туда-сюда с телефоном в руках, пытаясь уже в который раз дозвониться до Чону. Последний так неожиданно пропал — и где теперь он может быть? Тэиль, шатающийся у стены, тоже телефон из рук не выпускает; однако он, в свою очередь, дозвониться пытается до их босса, Ли Сумана. Но что у него, что у Донёна — связи просто нет, не ловит, не работает, никак не хочет проявляться; нету просто и всё, прямо как и надежд на улучшение. — Боже мой, — вздыхает тихо Донён. — Куда этот Чону мог подеваться?.. Он откладывает наконец телефон, руки безнадёжно опуская. Тэиль, рядом с ним стоящий, тоже вздыхает; устало и безысходно. — Если мы даже до босса дозвониться не можем, — сообщает он совершенно безрадостную новость, — то нам уже точно никто не поможет. — Сейчас главное — не паниковать, — напоминает строго Донён, отлично понимая, что у кого-нибудь из его друзей в любой момент может начаться внезапная истерика или приступ клаустрофобии. Вдруг недалеко от них слышится громкий всхлип Сычёна; а сразу после этого нервный голос Юты, который буквально всё это время безрезультатно пытался его успокоить: — Сычён-а, ну хватит, пожалуйста… — тянет он. — Ты что, плачешь?.. Ну и кто из нас теперь ведёт себя, как ребёнок? — Но там ведь остались все наши ве-е-ещи! — Сычён сидит на ледяном полу, подобрав согнутые ноги, колени руками обхватив и сжавшись, как маленький-маленький комочек. — А он всё взорвал! И… Т-телеви-и-изор! Юта, рядом на корточках сидящий и делающий всё, что в его и не в его силах, трясёт его за плечо. — Эй, ну хватит, — просит он, уже порядком задолбавшись утешать безутешного друга. — Приди в себя. Мы выжили! Понимаешь? За жизнь свою надо беспокоиться, а не за телевизор! Зря мы его починили, видимо. — Д-да, да, хён, — тот затихает резко, шмыгает носом и кивает. И вот он, казалось бы, успокоился, но — слёзы опять накатывают и начинается новый заход: — но это же был самый лу-у-учший телеви-и-изор!.. Юта только вздыхает и тихо шипит: — Да ты издеваешься… — И что это за плач? — интересуется Донён, подошедший к ним. — Из-за телевизора? — Сычён-и, ты серьёзно?.. — спрашивает Тэиль на выдохе, скрещивая руки на груди. — Нашёл, из-за чего переживать… Сычён лишь только на секунду замолкает, видимо, пытаясь прислушаться к их словам и успокоиться; но это лишь затишье перед бурей, потому что сразу после этого он срывается на ещё более отчаянный стон: — Телеви-и-и-изор!.. — Ну, не плачь, Сычён-а, — Юта снова за плечо друга дёргает. — Да может вообще уцелел твой телек! К тому же, там ещё полно других ценных вещей, помимо телевизора… — Согласен с тобой, Юта, — вдруг слышит тот где-то над ухом собранный голос возникшего из ниоткуда буквально Ёнхо. — Например, там осталась наша флешка с самой ценной информацией. И, почему-то, это на всех оказывает словно пробуждающее воздействие: парни тут же замирают от удивления, потому что, кажется, только сейчас вспомнили про самое ценное — информация. Даже Сычён замирает, на Ёнхо поднимая испуганные глаза. — В лучшем случае она пропала без остатка, — усмехается Ёнхо, намекая на то, что флешка могла взорваться к чертям вместе со зданием. — В худшем случае её спиздили Вэй Ви и теперь самая наша ценная информация в их руках. Осознание этого по всем проходит полной напряжения волной. К счастью, всеобщий нагнетающий страх решает успокоить Тэн; он становится рядом с Ёнхо и заявляет серьёзным тоном: — Я больше склоняюсь к первому варианту, поскольку Вэй Ви теперь вряд ли заинтересованы в выведывании информации про вас. — И добавляет уже тише, но всё так же уверенно: — они, наверное, даже не знают про существование этой флешки. — И всё-таки, — Ёнхо снова усмехается непонятно, — не хочется потерять её безвозвратно из-за этого дурацкого взрыва. — А мне не хочется потерять Чону, — заявляет Донён, стараясь отвлечь всеобщее внимание от мысли про эту проклятую флешку. — Где он вообще может быть? Не могли же Вэй Ви снова его забрать? — Надеюсь, с ним всё хорошо… — только вздыхает умоляюще Тэиль и устало прикрывает глаза. Холод бежит вдоль стен, от него не укрыться нигде и, кроме того, нечем; мрак вокруг только сильнее нагнетает неприятные мысли, от которых тоже — не убежать. Чонло впервые за всю свою жизнь оказался запертым в подвале, да и вообще — всё, что произошло до этого, он просто… Никогда бы не подумал, что такое может происходить с ним. Куда подевалась его обычная жизнь? Почему он должен страдать из-за разборок двух враждующих группировок, почему должен быть втянут в мафию и теперь сидеть здесь в одном подвале с… Ну, вообще-то, всё не так уж плохо. Сто двадцать семь обязательно что-нибудь придумают. Они обязательно всех спасут. А пока Чонло только тихо сидит в самом углу, отвернувшись от всех; созерцает чёрную стену и размышляет (пытается размышлять) о том, что же будет дальше. О том, почему всё это произошло, он старается не думать — больно. Ещё очень хочется есть, пить, может, даже просто лечь на удобную тёплую кровать и лежать; но здесь нет ни еды, ни воды, ни кровати, а по углам ползают пауки. Странно, что Чонло ещё не слышал писк крыс, которые наверняка должны здесь быть. Он вдруг чувствует, как кто-то сзади кладёт ему свою руку на плечо, и слышит заботливый голос — неожиданно — самого Юно: — Эй, ребёнок. Ты как? У Чонло даже нет сил спорить по поводу «ребёнка»; он только голову опускает и тихо-тихо выдавливает: — Хреново. — Потом, немного подумав, спрашивает: — что-то случилось? Кому-то нужна моя помощь? — Нет, — Юно мотает головой и опускается на колени рядом с ним. — Я за тебя волнуюсь. — А. Чонло не решается даже взгляда поднять на него; не понимает даже, с чего бы Юно за него переживать. Он бы понял, наверное, будь это Юта, Тэиль или Ёнхо, хотя бы; но сейчас именно Юно пытается заглянуть ему в глаза и держит за плечо. — Не переживай, мы отсюда выберемся, — произносит он своим глубоким, низким голосом. — Твои родители, наверное, ищут тебя… — Ну что, как он? — позади слышится голос Тэёна и его же приближающиеся шаги. — Держится, — сообщает Юно. Чонло слышит, как Тэён останавливается где-то за его спиной; потом садится рядом с ним на корточки, уже с другой стороны. Чонло чувствует себя немного неловко, будучи окружённым с обеих сторон Тэёном и Юно, которые сейчас, почему-то, беспокоятся за него, как за самого настоящего ребёнка. Чёрт, всё действительно настолько серьёзно. — Чонло-я, — зовёт Тэён, опуская голову на уровень Чонло. — Мне очень жаль, что всё так вышло. Это мы впутали тебя в это. Пожалуйста, прими наши извинения. — Вам не за что извиняться, Тэён-хён, — отрезает Чонло, и даже сам поражается тому, насколько равнодушно звучит сейчас его голос. — Это Джисон во всём виноват. Он всех нас подставил. Тэён улавливает его холодный взгляд, его глаза, кричащие об отчаянии. Чонло опускает плечи и чувствует, как пальцы его рук слегка подрагивают, и поделать он с этим ничего не может. — Чонло… — Я даже не знал, что он брат Куна. Выходит, яблоко от яблони недалеко падает?.. — голос предательски вздрагивает; Чонло пытается собраться, но никак не получается. — Я… Тэён-хён, помнишь те незнакомые следы на снегу?.. — Да, — кивает Тэён, когда вдруг понимает, к чему тот клонит. — Неужели.? Чонло напряжённо сглатывает; сил ответить даже простое «да» у него не находится. Однако по его реакции всё и так становится понятно. «Надеюсь, я не пожалею о том, что сейчас притворяюсь, будто ничего не знаю», — думал тогда Чонло. И пожалел. — Это были следы Сяоджуна и Яняна, — с огромным трудом, но всё же выдавливает из себя Чонло. — Я видел их… Я должен был тогда всё рассказать… Он больше не может сдерживать себя, поэтому громко всхлипывает; по щекам катятся слёзы, оставляя за собой влажные дорожки. Его плечи дрожат, и он даже не пытается плакать тихо — он просто не в силах контролировать свои эмоции. Тэён наклоняется чуть ближе к нему и поддерживающе гладит по спине. — Не плачь, — бросает он кратко. — Мы знаем, что ты стараешься изо всех сил. — Ты молодец, Чонло, — заключает и Юно, после чего утешающе похлопывает ладонью по чужому плечу. Чонло ощущает себя маленьким ребёнком, который расплакался у всех на глазах, и взрослые его теперь утешают. Слёзы льются просто водопадом предательским, а он совершенно ничего с собой поделать не может. Одна только мысль о Джисоне, о его предательстве, о том, что всё это время он нагло обманывал Чонло, ранит до глубины души. Он даже чувствует, будто сердце его болит, покалывает, а в лёгких не хватает воздуха. Больно. — Я н-не понимаю, как он м-мог так поступить!.. — Чонло пытается сказать это громко, но выходит тихо, неразборчиво даже и дёргано. Он хватается руками за собственную голову. — Почему?.. П-почему он это сделал?.. Он вспоминает поцелуй в его личном кабинете, пока никто не видит, и холодный острый нож, приставленный к его горлу. Трудно поверить в то, что все слова Джисона о том, что он любит Чонло, были фальшивыми и ненастоящими. Очень и очень трудно и сложно в это поверить. Его провели, как наивного ребёнка, поигрались, как с щенком, и выбросили на улицу. И тут этого доброго и глупого, что, вообще-то, одно и то же, щенка сбила огромная железная машина равнодушия. — Я-я д-думал… Что он… — из-за льющихся градом слёз Чонло не может говорить чётко, и выходит так, словно у него каша во рту, а ещё плечи дико подрагивают, будто от холода трясутся, — л-любит меня… Но ведь если бы любил — не предал бы, да? Тем более, это же Пак Джисон. Он честный, умный, и Чонло хорошо знает, что совесть может долго и беспощадно его грызть, если он знает, что сделал что-то неправильно. Или всё это тоже было притворством? Он просто носил маску, притворялся таким, чтобы Чонло ничего не заподозрил, а на самом деле готовился к тому моменту, когда всё это посыпится крахом, и его образ умного и совестливого мальчика испарится, а старший брат одержит победу над Сто двадцать семь? Как ни крути, думает Чонло, Джисон поступил очень жестоко. Он предал его, обманул безжалостно, без зазрения совести, оставил здесь, в этом сыром тёмном подвале, а сам куда-то ушёл вместе с Вэй Ви. Чонло чувствует себя полным ничтожеством, втоптанным в грязь, просто пустым местом, которое, оказывается, так легко можно лишить доверия. Убогая, дешёвая мелочь, которую не жалко обвести вокруг пальца таким наиболее изощрённым способом; сказать ему, что ты его любишь, а он, бестолковый, жалкий идиот, поверит, доверится, и даже не заметит, как окажется крысой в мышеловке. Полное ничтожество. — Чонло-я, — зовёт Тэён, подаваясь чуть вперёд, ближе к нему. — Когда мы отсюда выберемся, я обещаю, ты больше не вспомнишь ни о нас, ни о Джисоне. И мы больше не будем трогать тебя. Ты вернёшься к своей спокойной, обычной жизни… Всё будет хорошо. — Да, — соглашается с ним Юно, вздыхая с каким-то не присущим ему совсем сожалением. — Прости, что втянули тебя во всё это. Мы обязательно выберемся отсюда, не переживай. — Не стоит винить Джисона. Тэён с Юно оборачиваются, натыкаясь взглядами на Тэна. У того выражение лица серьёзное, как никогда, и глаза отчаянно желают правды; рядом стоит Ёнхо. Чонло даже сам притихает, прислушиваясь к голосу Тэна, в котором желает услышать хоть какую-нибудь надежду для самого себя, для своего разбитого сердца, которое так болит. — Не ругайте Джисона, он не виноват, — продолжает Тэн; уверенно и твёрдо. — Я считаю, что он правильно поступил. Так было лучше для всех. Понимаете, дело в том, что Кун… Он почему-то резко останавливает сам себя. Чонло, на самом деле, не чувствует ничего хорошего в обрывке этой фразы, как, собственно, и не чувствует улучшения. Как можно так просто взять и перестать винить человека, который нагло врал ему, использовал его искреннюю любовь, его чувства, которыми он делился только с ним одним, а потом взял и разрушил всё это своими собственными руками? Джисон виноват в этом, Джисон и только Джисон. Эта мысль с ужасной болью режется вдоль горла, душит и заставляет отчаянно глотать воздух, прямо как тогда, когда Чонло почувствовал у своего горла ледяное лезвие, а в глазах напротив увидел хладнокровность и безразличие. — Кун… Он… — Тэн собирается с мыслями и набирает в грудь побольше воздуха. — Было бы гораздо хуже, если бы Джисон его не прослушал. Даже если Кун ненавидит меня, даже если я для него уже мёртв, он всё ещё остаётся дорогим для меня человеком. Пожалуйста, поверьте, Джисон сделал как лучше, — он выдерживает короткую паузу. — Кун не может выдержать его предательства. Внутри Чонло что-то взрывается, накаляется до предела и вырывается наружу громким и отчаянным криком: — А я — могу?! Он в один момент вскакивает на ноги и, резко сбрасывая ладонь Юно со своего плеча, шагает к Тэну, слегка пошатываясь от слабости. — Чонло?.. — напрягается Тэён. Таким злым он, вообще-то, его ещё не видел. — А я могу выдержать его предательство?! — кричит Чонло, в порыве злости хватая Тэна за ворот его рубашки, прожигая своими покрасневшими от слёз глазами. — Меня можно так легко обмануть, да? Конечно, я же не Кун, я всего лишь какой-то там Чонло! — Тэн, на самом деле, спокойно воспринимает его полный безысходности и ненависти крик, и даже не сопротивляется, когда тот сжимает его воротник в своих пальцах ещё сильнее. — Меня можно легко предавать и использовать, да? Как ты можешь говорить, что Джисон в этом не виноват? Это его вина! Это он виноват! Он мне врал! Ёнхо становится между ними, отталкивая их друг от друга. Тэён вовремя оказывается рядом и обхватывает Чонло двумя руками, оттаскивая назад, подальше от Тэна. — Я ненавижу его! — кричит младший, и из глаз снова льются слёзы водопадом. — Успокойся, — мягко просит Тэён, и так изо всех сил удерживая его. — Хватит, Чонло. Тэн всё так же сохраняет спокойствие на своём лице; Ёнхо за плечи отодвигает его назад, спрашивает: — Ты в порядке? — Всё нормально, — заявляет Тэн строго, голосом громким, и бросает на Чонло твёрдый взгляд. — Пусть он плачет и кричит, пусть хоть бьёт меня, в конце концов, его эмоции оправданы. Он имеет полное право ненавидеть и Джисона, и Куна, и меня. Чонло плачет громко и сильно, и даже перестаёт вырываться; Тэён чувствует, как подрагивают чужие плечи в его руках, а ноги слабнут и подкашиваются, и вот — Тэён уже опускается вместе с ним на холодный пол. Чонло сам прижимается к нему, утыкается в чужое плечо, снова повторяя через силу и боль: — Я ненавижу его… — Ох, ребёнок, — вздыхает Юно, глядя на эту картину, и садится на корточки рядом с Тэёном. Рукой он осторожно проводит по волосам младшего. — В каких ты отношениях с Джисоном? — Юно, ему и так тяжело, — шепчет Тэён, бросая на друга возмущённый взгляд. — Давай вопросы потом. — Окей-окей, — протягивает тот и с сочувствием смотрит на Чонло, бессильно плачущего на чужом плече. — Впервые вижу его таким, — тихо замечает Ёнхо, как вдруг слышит, как Тэн рядом с ним расстроенно вздыхает и опускает плечи, а вместе с ними и взгляд. — Боюсь, когда мы выйдем отсюда, — произносит он всё так же твёрдо, но с ноткой разочарования, — и если мы вообще выйдем отсюда, то мне придётся снова взяться за старые дела. С этими словами он отворачивается куда-то в сторону угла; Ёнхо обеспокоенно следует за ним. Окружающая беспросветная темнота только сильнее давит и угнетает и без того хреновое положение. — О чём ты? — спрашивает он. Тэн резко замирает на месте и поднимает руки. Он с замешательством и сожалением разглядывает свои бледные ладони, тонкие пальцы, державшие в руках так много ножей, пистолетов и другого оружия; руки, убившие так много людей, как виновных, так и невинных. Он сам не замечает, как они начинают дрожать. — Я не хочу становиться прежним Тэном, — проговаривает он тихо, и кажется, словно его голос вот-вот сорвётся. — Но в то же время я не могу смотреть на то, как всем вокруг тяжело. Я не хочу становиться снова тем ужасным человеком, которым был, но, похоже… — Тэн… — Ёнхо подходит к нему близко-близко и хочет обнять его, или хотя бы коснуться, но, почему-то, просто молча наблюдает, не решаясь даже ещё хоть что-нибудь сказать. –…Похоже, мне всё-таки придётся им стать, — заключает тот. — Чтобы защитить тех, кого я люблю. Убить, чтобы выжить. — Не нужно тебе никем становится, — настаивает Ёнхо. — И убивать тебе тоже больше не нужно. Думаешь, что-нибудь бы изменилось, если бы ты тогда задушил Сяоджуна? Ты был близок к этому. Ладони Тэна превращаются в кулаки; он прикусывает губу и опускает их. Потом поднимает на Ёнхо свои блестящие глаза; в этой темноте их блеск какой-то по-особенному отчаянный. — Да! — он повышает голос. — Если бы я сделал это, если бы я только мог не чувствовать за это вину, и если бы ты меня не остановил… — он снова затихает и мрачный взгляд в пол опускает. — Моей главной ошибкой было то, что я послушал тебя тогда, на мосту. Я не должен был этого делать. Ёнхо горло прочищает и — довольно резко — хватает Тэна за плечи, полностью разворачивая на себя. — Нет, ты всё сделал правильно, Тэн, — говорит он, уверенности и настойчивости своему тону прибавляя. — Ты пытался покончить с собой, но ты всё ещё здесь, стоишь прямо передо мной. Я так тобой горжусь. Тэн ловит на себе его взгляд, тёплый и уже такой знакомый, привычный; если бы он переместился в прошлое и сказал самому себе ещё тогда, когда был убийцей, что появится в его жизни человек, который его изменит, и что этим человеком будет Ёнхо — ни за что бы не поверил. — Мы не проиграли, — продолжает тот, сжимая плечи чужие крепче. — Когда мы отсюда выберемся, мы ещё возьмём своё. Но без убийств и чего-то подобного, — он произносит это так обнадёживающе и внушающе доверие, что у Тэна на лице неосознанно рисуется улыбка. — Как и всегда делали Сто двадцать семь. Да, может, сейчас нам всем плохо, но всё обязательно будет хорошо. Тэн ещё раз оглядывает темноту подвальную вокруг, всю её видимую и невидимую область; кажется, что уже все эти люди — Донён и Тэиль, предпринимающие бесконечные попытки до кого-то дозвониться, Юта, успокаивающий поддавшегося панике Сычёна, и сам Сычён, Тэён и Юно, о чём-то перешёптывающиеся, и даже плачущий у первого на плече Чонло — все они уже стали для Тэна такими важными и дорогими. И, несомненно, Ёнхо, стоящий перед ним, в глаза ему глядящий с надеждой, мелькающей под ресницами — Тэн просто обязан всё это защитить. И это может означать только одно: они ещё дадут отпор Вэй Ви. Потому что проиграна эта битва, но не эта война.***
— Ну и куда ты меня привёл? Сцепленный наручниками с Юкхэем, Чону стоит перед не знакомым ему заведением, напоминающим бар. Скорее всего, это он и есть. Круто. Пойти в бар посреди ночи. — В этом местечке можно на халяву перекусить, — бросает Юкхэй с улыбкой гордой, после чего, не раздумывая, тянет Чону вслед за собой, в это сомнительное заведение. Только оказавшись на пороге, в нос Чону ударяет сильный запах алкоголя. Это совершенно точно бар; тут пол деревянный, свет приглушённый, впереди стойка типичная, за которой стоит бармен в сером фартуке с бабочкой — он тут же улыбается приветливо и говорит: «Добро пожаловать!» — а вдоль стен размещены круглые столики, за которыми, как и ожидалось, сидит множество подозрительных личностей, напоминающих, по большей части, бандитов; все они громко разговаривают, так же громко смеются и хлещут спиртное. — Честно говоря, — неуверенно начинает Чону, — я не хочу есть… Я хорошо поел до того, как вы- — А я хочу! — заявляет Юкхэй и резко тянет парня за собой по направлению к столу, за которым, как назло, наибольшее количество людей сидит. — Пошли! Он буквально влезает на один из свободных стульев; Чону предпочитает остаться стоять, хотя в его положении — со сцепленной наручниками рукой — это не очень-то удобно. Никто из людей за этим столом Юкхэя не прогоняет; наоборот, все только начинают улыбаться и восклицать какие-то приветствия, что означает, что видят они его не в первый раз. — Парни, парни, парни! — начинает Юкхэй так, будто готов толкнуть какую-то торжественную речь. — Сегодня я пить не буду. Я пришёл поесть! Пока все протягивают восхищённое «оооо», Юкхэй принимается за еду; в основном это, конечно, мясо. Он тарелку к себе пододвигает и ест с жадностью, будто бы дня три точно не питался. Чону только нервно вздыхает; как вдруг один из людей — какой-то мужчина в кожаной чёрной куртке — замечает его и смеётся. — Эй, Лукас, а это что за парнишка? — и пальцем на Чону указывает. — Твой брат? — No-no, — отмахивается Юкхэй, не отрываясь от еды. — Это мой парень. Чону удивляется лишь на одну долю секунды — а потом как вдруг за с наручниками дёргает, заставляя вздрогнуть и Юкхэя. — Никакой я ему не парень и не брат! — заявляет он громко, обводя взглядом зачем-то всех присутствующих; чтобы уж точно все знали и вопросов больше не возникало. — Этот ненормальный меня наручниками приковал! — и показательно даже руку поднимет, демонстрируя наручники несчастные. На пару секунд все зависают, видимо, осознавая это — а потом хором взрывается смехом; громким и противным. Чону раздражается от того, что, похоже, за ненормального всё приняли как раз-таки его, а не Юкхэя. И непонятно, сколько ещё всё это могло бы продолжаться, если бы не два полицейских, внезапно ворвавшихся в этот бар. — Всем сохранять спокойствие и сидеть на местах! — тут же командует один из них, который выглядит более серьёзным и суровым даже. — Ответьте на наш вопрос и никто не пострадает! Все послушно замолкают; однако большинство, на самом деле, даже внимания на них не обращает. Бармен и вовсе продолжает улыбаться, как дурачок. Чону думает только об одном: «мама, куда я попал?». — Кто из вас знает Чхве Сынхёна? — спрашивает второй полицейский; у него на поясе Чону замечает пистолет. Начинаются какие-то тихие переговоры, и становится кристально ясно: его здесь знают, но говорить об этом никто не будет. Юкхэй, однако, неожиданно Чону за руку дёргает и поднимает взгляд на него заинтересованный: — Э, Чону, знаешь такого? Отлично. Юкхэй мало того, что не в курсе дел, так ещё и палит его имя; а голосом своим громким привлекает внимание полицейских. Очень зря. Они на него смотрят как-то внимательно, с прищуром; как вдруг один из них, тот, что с пистолетом, другого слегка в бок пихает. — Это, случаем, не тот чувак, который на камеры попал? — спрашивает он тихо, но достаточно для того, чтобы оба — и Юкхэй, и Чону — это услышали. — Точно-точно, это он, — кивает второй, строгий, и делает в их сторону осторожный шаг. — Глаза большие, волосы светлые… Юкхэй Чону незаметно за руку хватает и сильно-сильно её сжимает; Чону не понимает, зачем и почему, если эта рука и так с ним наручниками скована, как вдруг слышит напряжённый шёпот парня: — Хэй, Чону. Бегать быстро умеешь? — Что? — только и успевает растерянно спросить он, прежде чем Юкхэй, как ошпаренный, с места срывается. У Чону всё вихрем перед глазами проносится: деревянный пол бара, дверь стеклянная, крик полицейского позади: «Лови его!», свет фонарный и такой внезапный, глаза ослепляющий, снег, снег, снег. Юкхэй бежит быстро, как будто всю жизнь марафоны бегал; Чону едва за ним поспевает, ноги по сугробам перебирая молнией. Он не знает, куда Юкхэй его тянет; серые пустые дома сменяются постройками маленькими, напоминающими гаражи; заброшенные гаражи. В конце концов Юкхэй останавливается; Чону тормозит рядом с ним и тут же наполняется, ставя руки на колени. Позади погони нет, но сердце бьётся бешено, в висках стучит, а лёгкие болят, заставляя жадно глотать ртом воздух. Юкхэй, в отличие от него, устал не так сильно; смотрит на Чону с добродушной улыбкой и спрашивает невинно: — Что, впервые от ментов убегаешь? Чону поднимает на него взгляд раздражённый, но сдержанный; ночное небо темнеет над головами, но звёзд не видно. — Нет, — проговаривает он с демонстративной злостью. — Я впервые убегаю от ментов из бара посреди ночи, будучи скованным наручниками с ненормальным. — Ну, тоже интересный опыт, — тот с улыбкой насмешливой пожимает плечами. Чону, наконец, успокоив немного своё дыхание сбитое, оглядывается по сторонам. Вокруг одни только гаражи — открытые, закрытые, цветные, с краской облупившейся, снегом грязным занесённые, и все они — старущие; рядом с некоторыми валяются мешки с мусором, которые наверняка убирать отсюда некому и незачем. — Где мы? — спрашивает Чону. — Спокойно, — тут же обрывает Юкхэй. — Я хорошо ориентируюсь в этом районе. — Он бросает на парня взгляд наигранно хитрый. — Хотя в Сеуле живу меньше тебя. — Сейчас не до этого! — Чону даже голос повышает от негодования, накатившего внезапно. — Если ты не забыл, у нас есть важное дело. — Да-да, я помню, — тот, однако, выглядит совершенно спокойный и расслабленным даже. — Но для начала позволь кое-что тебе отдать. Чону уставляется на него взглядом непонимающим, удивлённым и вместе с тем напряжённым; кажется, именно этой реакции Юкхэй и ждал. Он с загадочной ухмылкой лезет свободной рукой в карман своей куртки, роется в ней секунды две, после чего ловко выуживает оттуда фотокарточку; протягивает Чону с гордым, самодовольным выражением лица. Чону тут же понимает, что это за фотография; он и его отец. Та старая фотокарточка из его детства, которую Чону всегда носил с собой. Он берет её в руки аккуратно и даже, быть может, неохотно; он так привык носить её с собой постоянно, как телефон или ключи, но, в итоге, так глупо её потеряв… она стала ему не нужна. — Я всегда ношу эту фотографию с собой, — говорил Чону, прижав колени к груди и обхватив их руками. — Это напоминание о том, каким я был. Говорят, что внутри каждого из нас живёт ребёнок… — Наверное, это здорово, когда у тебя есть отец, который тебя любит… — произносит Юкхэй, выдыхая на холодный воздух и устремляя свой взгляд задумчивый куда-то вдаль, –…и когда ты любишь его… Чону резким движением мнёт эту фотографию дурацкую в ладони и безжалостно бросает на грязный снег. Юкхэй уставляется на него с немым вопросом в глазах; с чего бы это Чону выкидывать такую дорогую для него фотографию?.. В ответ он ловит на себе взгляд печальный, обиженный, но обида эта словно направлена на кого-то или что-то другое — не на Юкхэя. — Я не люблю его, понял? — его голос едва ли не срывается на крик. — И вообще: ты обещал, что мы спасём Сто двадцать семь! Куда ты меня завёл? — Воу-воу, — тот от столь неожиданной смены настроения слегка назад отшатывается. — Ты чего так злишься? Я сказал что-то не то? — Не уходи от вопроса! — и вот, наконец, Чону действительно кричит. — Ты пытаешься меня обмануть? У тебя этого не получится, я больше не тот глупый заложник, каким ты меня запомнил! — Да я ни о чём таком и не думал- — И не пытайся втереться ко мне в доверие этой тупой фотографией! — он демонстративно наступает на смятую фотокарточку, на снегу валяющуюся, подошвой, после чего переводит на Юкхэя угрожающий взгляд. Последний пару секунд ещё недоумевает, боясь сделать хоть одно лишнее движение; а потом — а потом злится сам. — Слушай, ты чё так взбесился? — спрашивает он, нахмурившись. — Если не забыл, я спас тебя, и ты должен меня слушаться, потому что без меня ты своих Сто двадцать семь не спасёшь, — его голос становится уверенней и твёрже, когда он замечает изменения в выражении лица Чону. — Не надо срывать на мне свой гнев! Фотография-то тебе что сделала? Если ты такой нервный потому, что думаешь, что не способен даже своих друзей спасти — то так и скажи! Он чувствует резкий и сильный удар ладонью по щеке. Чону замахнулся, кажется, даже не рассчитав силы; у Юкхэя кожа тут же от боли краснеет, а взгляд устремляется куда-то в сторону, в снег. Мысли словно испаряются из головы на какое-то время, как и само ощущение времени; он понимает только одно: кажется, Чону он действительно задел. Нависает тишина. Слышно только, как среди запутанной анфилады старых гаражей свистит ветер; холодный очень, кожу кусающий. Ночь эта тихая и глухая; облака густые нависают чёрной пропастью наверху. Юкхэй решает нависшее молчание нарушить. — Нам понадобится что-то, чтобы открыть дверь, — произносит он; ровно и хладнокровно. — Что-нибудь вроде лома. Я знаю, где его взять. Не дожидаясь какой-либо реакции, он ступает в сторону одного из гаражей — цвета грязно-синего, с наполовину отсутствующей крышей и с завалом каким-то у входа. Чону молча следует за ним; наручниками-то тянет. Завал этот состоит из старых деревянных обломков и инструментов, к которым, на самом деле, даже прикасаться страшно. — Почти в каждом гараже есть инструменты, — но Юкхэй спокойно начинает в нём рыться, объясняя зачем-то; наверное, чтобы хоть как-то разбавить эту нависшую напряжённую атмосферу. — Они, правда, старые, но всё ещё годные. Он поглощается поиском нужного инструмента настолько, что даже не замечает, как пристально Чону на него смотрит. Вглядывается в каждую деталь, сверху вниз пробегая, а потом неожиданно спрашивает: — Почему ты меня спас? — Потому что ты мне нравишься, — тут же отзывается Юкхэй, как ни в чём не бывало; и, наконец, вынимает из этого склада небольшого размера лом — очень грязный, но в остальном вполне нормальный. Чону теряется на секунду, после чего всё же собирается с мыслями. — Эм… Нравлюсь как? — спрашивает, голосу стараясь настойчивости придать. — Нравится можно по-дружески, может нравится человек, как личность, может в романтическом плане… — Ну, тогда последнее, — невозмутимо — опять же — заключает Юкхэй и, покрутив лом в руках, ступает вперёд по снегу грязному. — Тебе, кстати, повезло. У меня очень богатый опыт во взломе замков любого типа. Он не обращает внимания на недоумение Чону и просто тянет его за собой; тому остаётся только искренне не понимать, как вообще можно быть таким спокойным в такой ситуации и говорить это человеку, который буквально пару минут дал тебе пощёчину. — П-подожди! — Ну что ещё? — протягивает Юкхэй, размахивая ломом в своих руках. — Эм… — снова теряется, — если ты собираешься спросить у меня что-то вроде… Эм… «А я тебе нравлюсь?» или, ну, «давай встречаться?»… — переводит на парня взгляд самоуверенный, — то мой ответ — нет! Юкхэй пару секунд смотрит на него распахнутыми глазами, а потом — усмехается громко, будто бы Чону сейчас какой-то лютый бред сморозил. — Это типа ты меня так отшил? — спрашивает сквозь смех. — Чего смешного? — злится Чону; опять. В жизни сильно не злился, сколько за этот день конкретно. — Я без сомнений спрошу у тебя это, — заключает Юкхэй, и уголки его губ растягиваются в улыбке гордой и уверенной. — Но позже. Когда мы спасём Сто двадцать семь. Только утра дождёмся. — Что? — а у Чону брови к переносице ползут. — Почему? Зачем? Юкхэй устремляет на него свой отличающийся ясностью взгляд, заключающий в себе твёрдую уверенность; такой взгляд Чону видел только у него одного. — Ты обязательно изменишь свой ответ.
Примечания:
осталось 2 главы ,,,,
