my first and last

      Запах смерти и холодный звук натянутой струны. Свист пуль, пролетающих в миллиметрах от тела и лязг ножа, приложенного к горлу заложника. Тэн любит видеть последние минуты людей перед смертью. У смерти звук немного жуткий, а свечение – мрачное; Тэн сгорает сам и другим не светит. Он не соблюдает правила, потому что нарушать их гораздо привлекательнее и эффективнее, если дело касается его целей. Невозможно постичь искусство жизни без непрерывной войны, соперничества за выживание и безжалостной охоты человека на человека.       Тэна прошлое обмануло, настоящее тревожит, а будущее мелькает своими терзающими образами на кромке сознания. Тэну двадцать один и ему нравится убивать.       Он не спрашивает себя, зачем это делает. Когда лишаешь кого-то жизни, в голове обычно вертится много вопросов, но когда дело уже сделано – эти вопросы исчерпывают сами себя.       Тэн считает, что в мире много людей, достойных смерти, но закон их защищает. Однажды он решил сам стать законом. Но одного закона мало – поэтому он стал законом, приговором и исполнителем в едином лице палача.       Долгие и интенсивные страдания воспитывают человека. Тэну было четырнадцать, когда он убил отца.       Терпеть пришлось долго. В какой-то момент всё стало невыностмым: отец только и делал, что пил свой грёбаный алкоголь и орал на маму, время от времени накладывая на неё руку. Никто не мог за неё заступиться, кроме родного сына. Учительница в школе поинтересовалась, почему у мальчика так много синяков на руках.       «Я просто на тренировке упал».       Дома папа опять хлебал свой долбанный алкоголь. «Не подавись, гнида».       Когда отец не приходит на последний, отчётный концерт своего ребёнка, то ребёнок начинает паниковать, волноваться и переживать. Когда он не пускает туда ещё и свою жену, ребёнок начинает злиться, сердиться и ненавидеть. Это нормальная и очевидная реакция.       У Тэна сдали нервы. Он не выдержал, как и любой другой на его месте.       Но он не хотел. Просто бутылка с недопитым алкоголем под руку попалась. А отец сказал что-то совершенно выводящее из себя. Это была последняя капля. Удар по голове. Нет отца – нет проблемы.       Тогда Тэн очень испугался последствий и сбежал. Он до сих пор ненавидит себя за то, что бросил маму. Иногда хочется вернуться к ней, посмотреть, как она там живёт. Ведь они даже не попрощались.       Нельзя. У Тэна больше нет прошлой жизни. Это не Тэн. Это был Читтапон, и никакого Читтапона больше нет. Теперь есть только Тэн.       Отец избивал вместе с женой Читтапона, а не Тэна. Одноклассники смеялись над Читтапоном, а не Тэном. Дворовая собака загрызла кота Читтапона, а не Тэна.       Полиция ищет Читтапона, а не Тэна.       В пятнадцать лет Тэну пришлось выживать, полагаясь только на себя. Банды, группировки, нелегальная работа, лёгкие деньги, побеги от полиции, первые наркотики... Ему было восемнадцать, когда он впервые оказался в Сеуле. Знания корейского языка наконец нашли своё применение.       В девятнадцать он встретил Куна. Тринадцатилетний Джисон прятался за него и боялся даже смотреть Тэну в глаза. Юкхэй сразу дал знать, кто у Куна самый верный слуга и телохранитель. Тэну пришлось мириться со странными фразочками и поведением Юкхэя, потому что Кун не разрешил ему работать в качестве соло. Теперь же Тэн предпочитает действовать в одиночку.       Прошло пять лет с тех пор, как они вчетвером основали ВэйВи. Много людей присоединялось к ним, но почти никого уже нет в живых. Хендери задержался надолго – целых три года. Рекорд. Год назад присоединились Сяоджун с Яняном. Никто не знает, надолго ли они здесь.       Тэну двадцать два. Он убеждает себя в том, что ему нравится убивать.       Каждый должен знать своё место. Выживает сильнейший. Либо ты, либо тебя. В этой жизни солнце светит не всем.       Пообедать, чтобы утолить голод. Не забыть запить водой, чтобы избавиться от жажды. Тепло одеться, чтобы не замёрзнуть. Убить врага, чтобы остаться в живых. Естественные потребности. Бесконечный и однообразный круговорот жизни. Жизнь – это вызов.       Вокруг слишком много зла. Люди уже давно не свободны. Каждый находится в цепких лапах своих инстинктов.       У Куна все жертвы богатые и с именем, их убийство у киллеров ценится больше. Но Тэн их никогда не убивал. Всех своих жертв Кун убивает сам. Он говорит, что эта наилучшая месть, носит в своей голове этот список жертв и разговора о них больше не заводит. Тэн лишних вопросов не задаёт. Он знает, что все эти люди как-то связаны с прошлым Куна.       В холодном ноябре Тэн попадает под ледяной дождь. Под ногами в коричневых лужах валяются мёртвые красные листья. В отражении одной из луж Тэн видит своё лицо. Оно кажется ему каким-то странным, по неизвестным причинам.       Тэн знает, что за будущее платят настоящим.       Он останавливается под старым навесом, чтобы переждать дождь. И даже не сразу замечает, что рядом с ним под этим навесом стоит человек. Тэн всегда выбирает безлюдные улицы, поэтому присутствие рядом человека напрягает.       – Вот это погодка, – вдруг произносит незнакомец.       Тэн молчит, потому что лишний раз лучше не выдавать свой голос. Капли бьют по навесу, отстукивая дисгармоничный ритм.       – В такой сильный дождь я всегда невольно задумываюсь о жизни, – меланхолично произносит стоящий рядом человек.       Тэн уверенно хранит молчание и невозмутимость. Пусть этот незнакомец разговаривает сам с собой, сколько ему влезет.       Дождь с удвоенной силой начинает постукивать по навесу. Тёмное небо отражается на блестящем асфальте. Становится невозможно холодно и сыро.       – Знаете, я учитель философии, – как бы мимоходом произносит человек. – Вы любили на учёбе философию?       На учёбе? Ради Тэёна, если бы эта «учёба» ещё была. Тэн невольно улыбается, хотя и чувствует внутри нарастающее напряжение. Мужчина явно обращался к нему. Тэн, не поворачивая головы, вызывающе бросает:       – Я её обожал.       Шутка.       – Серьёзно? – удивляется мужчина. – Тогда Вы мне и на вопрос ответите?       – Допустим, – ухмыляется Тэн.       Капли надоедливо крапают по всевозможным поверхностям. Кончики пальцев ног начинают замерзать.       – Вот скажите, – говорит мужчина, – человек человеку – враг?       Тэн знает ответ на этот вопрос. Да. Определённо. Безоговорочно.       – Несомненно.       Незнакомец едва заметно кивает мыслям в своей голове. Из-за ливня всё пространство впереди заполоняется серым туманом.       – Хорошо, – произносит мужчина. – Тогда кто человеку – друг?       Тэн не знает ответа на этот вопрос. Хотя, если подумать, то ответ очевиден.       – Никто.       Незнакомец по-старчески улыбается и отрицательно мотает головой, мол, вот я тебя и подловил.       – Неправильный ответ, – говорит он. – Друг человека – он сам.       Что за бред. Тэн не выдерживает. Дождь, кажется, усиляется, а от мыслей голова начинает болеть. Он хочет просто смыться, как дождевая вода в канализацию.       – Это философия, – напоследок бросает он, впервые за разговор поворачивая голову к незнакомцу. – Здесь не может быть неправильных ответов.       С этими словами он делает шаг вперёд и тут же растворяется в дожде. Во влажном воздухе пахнет сыростью. Вода всегда смывает все мысли, какими бы они ни были – позитивными или негативными – и не оставляет после себя ничего, кроме чистой блестящей пустоты. Тэн жадно поднимает голову к небу и насквозь промокает под дождём.       Он наконец понимает, почему своё отражение в луже показалось ему каким-то странным.       Всё потому, что оно жалкое...       Пустое и бессмысленное. Глаза Тэна, на самом деле, давно говорят об отчаянии.       Тэну двадцать три, когда он понимает, что ему больше не нравится убивать. И, возможно, никогда не нравилось.       Всё это было только самоубеждением. Убийство никогда не приносило ему ни капли удовольствия. Это лишь такая же работа, как и секретарь, учитель, актёр, уборщик. Вопрос только в том, кому куда посчастливилось устроиться.       Стоя под холодным осенним дождём и разглядывая своё внушающее отвращение отражение в луже Тэн понимает, что больше не хочет никого убивать.       Ещё немного, и он сойдёт с ума.       Но люди никогда не делают то, чего они хотят. Они делают то, что они должны делать. И если убить кого-то – это способ выжить, то Тэну придётся убить ещё не одного человека. Убить чтобы выжить.       Он никогда не задумывался, почему это делает. И правда, почему?       Он что, Бог?       Почему так просто берёт и отнимает чужую жизнь? Что, заделался в правосудие?..       Тэн встряхивает головой, чтобы выгнать подобные мысли из головы. Бред, бред, бред. Не думай, не думай, не думай.       Убийство – это убийство. Человек никогда не убьёт другого, если у него нет на то повода. Поэтому Тэн не может ругать себя. Каждый выживает так, как может, если хочет жить.       Поэтому Тэн должен продолжать жить так, как раньше. Надо продолжать оттачивать свои навыки в убийстве.       Кому надо?..       Он снова встряхивает головой, и мокрые капли с волос стекают прямо по голой шее на грудь. Пора завязывать с этой привычкой думать о всякой ерунде.       Тэн понимает, что ничего не понимает. Он окончательно запутался.       Он устал.       Дождь уже почти кончается, но из-за холода, пробравшего насквозь, он ничего не ощущает. Он идёт. Домой. В место, которое, наверное, можно так назвать.       Зачем?..       Там Кун. Кун знает, что делать, и знает, зачем делать. Кун знает лучше Тэна. Тэн любит Куна, словно своего родного брата. Он запутался в бесконечном лабиринте, в который даже ступать не надо было, но. Кун наверняка найдёт ответ и выведет его. Нет ничего, чего бы Кун не мог.       Как там этот учитель философии сказал? «Друг человека – он сам». В Куне Тэн видит самого себя.

***

      – Спасибо за то, что спас меня тогда, – серьёзно и зачем-то торжественно объявляет Чонло, скрещивая руки за спиной. – В знак благодарности я готов выполнить любую твою просьбу.       – Эээ... – Джисон нервно бегает глазами из стороны в сторону. – Что с тобой?       – А что со мной? – искренне не понимает Чонло.       Он стоит в позе дворецкого, покорно запрокинув голову, и пронзает Джисона строгим взглядом. Тот ничего не понимает: зачем надо было объявляться в его тихую и спокойную комнату так резко, нарушая всякий покой, да ещё и придавать своей речи такую торжественность? Нет, слишком странно для Чонло: он какой-то чересчур вежливый и ненормально серьёзный.       – Кто ты? Куда ты дел Чонло? – Джисон начинает паниковать и пятится назад.       – Да нет же! Это я! – Чонло злится и топает ногой; так он наконец становится похож на себя обычного.       – Ну да, – теперь Джисон уже посмеивается. – Это точно ты.       – Так! – старший резко ставит руки на пояс. – Давай, говори быстрее, чего ты там хочешь, пока я не передумал.       – Что я хочу?.. – задумчиво повторяет Джисон и озадаченно поднимает глаза к потолку.       На потолке он, однако, ответа не находит. Поэтому переводит взгляд на Чонло, терпение которого, кажется, вот-вот кончится. Ага. Куртка.       – Ну, я давно не был на улице... – наигранно-загадочно произносит Джисон и пинает носком ботинка пол.       Чонло смеряет его настороженным взглядом.       – Т-ты хочешь, чтобы я отвёл тебя наружу?! Ты совсем?       – Ты сказал, что выполнишь любую мою просьбу... – младший невинно хлопает глазами.       – Я правда так сказал?       – Да, ты так сказал...       – Чёрт! – Чонло бьёт себя по лицу. – Наобещал на свою голову... Ладно, так и быть.       – Правда? – у Джисона глаза прямо-таки загораются; ну и как тут ему отказать?       – Только это супер-секретно, – отрезает старший. – Сто двадцать семь не должны узнать.       Джисон взрывается безумной радостью: громко вопит «Ура-а-а!» и захватывает Чонло в крепкие объятия. Сжимает так сильно, что, кажется, вот-вот кости захрустят; Чонло изо всех сил сдерживает себя от желания брезгливо вырваться и послать Джисона куда подальше.       Он отдаёт младшему свою тёплую кофту и длинный шерстяной шарф. Уже через несколько минут, оказавшись на холодном воздухе, Чонло поверить не может в то, что делает, и жалеет о своём поступке. Вообще-то, жалеть о своих действиях уже стало его фишкой. Джисон же ярко-ярко улыбается и с удовольствием подставляет свою голову ледяному ветру.       Наверху простилается пасмурное небо; серые тучи волнами омывают далекий белый горизонт. Парни пересекают поле (Чонло искренне надеется, что никто их не заметил) и оказываются на окраине города. Бледный свинцовый асфальт, одинокие серые фонари, увешанные десятками проводов, как у Ёнхо в кабинете, чёрные птицы на крышах зданий, – всё предчувствует скорое наступление зимы. С каждым днём воздух становится всё холоднее и холоднее, а магазины выставляют на продажу зимние куртки и тёплую обувь.       Джисон оглядывает всё это с неимоверной радостью – давно он не бывал в городе, давно не дышал свежим воздухом – и при очередном порыве ветра вскидывает руки в стороны, позволяя тому поглотить всего себя.       – Прекрати так делать, – Чонло пихает его локтём. – Ветер унесёт.       – Прости, – младший мило усмехается. – Я просто так давно не был снаружи...       – Ну так куда мы пойдём? – спрашивает Чонло, озадаченно осматривая тихие дома и малолюдные улицы, обзор на которые открывается впереди.       – Куда угодно! – довольно отвечает Джисон. Много ли ему надо для счастья?..       – Слушай, – Чонло вмиг становится не на шутку напряжённым. – А как я могу быть уверен, что ты не убежишь?       – Я не убегу, – почти что клятвенно сообщает Джисон.       – Я тебе что, на слово должен поверить? – шипит Чонло. – Ну-ка, подожди.       Он роется сначала в одном кармане куртки, но ничего там не находит; затем роется в другом. Достаёт оттуда какую-то тонкую верёвку, напоминающую провод от наушников. Бесцеремонно хватает руку Джисона и перевязывает ею чужое запястье; оставшуюся верёку протягивает к собственному запястью и также перевязывает, заканчивая всю эту конструкцию узлом.       – Та-дам! – уже спокойно произносит он. – Теперь ты точно не убежишь.       Джисон, однако, смеряет старшего слегка обиженным и недовольным взглядом.       – Да я и не собирался.       Чонло его игнорирует и бодро смотрит вперёд.       – Ну, раз предложений нет, тогда пойдём туда, куда я хочу!       И уверенно шагает вперёд. Через несколько таких энергичных шагов Джисон оживляется тоже. Небо над головами сопровождает их серым холодом, а ветер подгоняет в спины.       Джисон восхищённо глядит по сторонам: деловые люди снуются туда-сюда словно наперегонки, местами светятся магазинные вывески, на витринах которых можно обнаружить кучу классных вещей. Джисон оглядывает всё жадными глазами, впитывает увиденное целиком и полностью – так, чтобы до следующего раза, когда он вновь окажется на улице, хватило.       Чонло ведёт его по улицам, сворачивая то за одним домом, то за другим, но районы не сильно отличаются друг от друга. Некоторые люди странно косятся на них, и Джисон подозревает, что это из-за верёвки, связывающей его с Чонло руки.       В какой-то момент Чонло настолько увлекается, что даже не замечает, как сам наступает в лужу. Джисон хочет ему сказать об этом, но Чонло выглядит слишком воодушевлённым и даже счастливым; так что младший решает промолчать. Кроме того, через пару метров Чонло останавливается возле одного из магазинов: яркого красного цвета, с блестящими украшениями на двери и обширными витринами, на которых стоят два манекена – девушка и парень – в красно-жёлтых ханбоках. Первая в руках держит тансо, а в второго возле ног стоит чангу.       – Вот! – увлечённо восклицает Чонло. – Это место, которое я хотел показать. Пошли!       На вывеске Джисон только успевает прочитать: «Традиционные музыкальные инструменты», как вдруг Чонло тащит его внутрь. Когда они открывают дверь, над ними раздаётся приветственный звон колокольчика.       В магазине светло, даже черезчур; хотя снаружи он и казался небольшим, здесь, внутри, Джисон чётко осознаёт, насколько же это помещение длинное и широкое. Людей, однако, здесь не так уж и много: всего-то какие-то подростки, рассасывшиеся по углам, и пожилая парочка. Ну, и работник за кассой, прожигающий только что пришедших Джисона с Чонло пристальным взглядом.       – Это магазин музыкальных инструментов, – воодушевлённо сообщает Чонло, аки кэп. – Здесь есть несколько разделов.       Джисон с удивлением оглядывает пространство: на полках покоятся различные традиционные инструменты. Все они подписаны, а вверху даже висит табличка флага, стране которой эти предметы принадлежат.       – Ничего себе... – только и произносит Джисон одними губами.       – Смотри, здесь корейский раздел! – Чонло метается к одному из отсеков и младший, до сих пор удивлённо таращийся по сторонам, вяжется за ним.       Перед ними – разнообразные музыкальные инструменты Кореи, названия которых Джисон не особо хорошо знает, а некоторые и вовсе первый раз видит. По крайней мере, аджэг, чангу и тансо опознаёт сразу; а вот о гонге, колокольчика и нескольких дудках и понятия не имеет. Однако Чонло рядом буквально светится и сверкает от счастья, точно разглядывание подобного ему нереально доставляет. Джисон даже решает сказать ему об этом.       – Ого, хён, – с улыбкой говорит он, – ты весь сияешь.       – О, ты наконец заметил? – выражение лица Чонло резко меняется на самодовольное и хитрое. – Это тональник с эффектом сияния. Нравится?       – Эээ...       – О, смотри, тут наконец-то фотографии повесили!       Чонло указывает пальцем на висящие на стене фотографии каких-то людей, играющих на тех самых музыкальных инструментах, что расположились внизу. С виду эти фото выглядят старинными, будто самое настоящее достояние истории. Джисон, вообще-то, ничего не понимает и никакой глубокой мысли не улавливает; а вот Чонло рассматривает стену с диким интересом и энтузиазмом. Младший ещё не замечал у Чонло таких горящих глаз.       – Я и не думал, что тебе такое нравится... – сообщает он, слабо улыбаясь.       – Почему? – удивляется Чонло, не отрываясь от разглядывания фотографий. – Мне нравятся люди и то, что они делают.       Почему-то эти слова нравятся Джисону. Его улыбка становится заметней; также внимательно, как Чонло разглядывает фотографии и инструменты, он рассматривает увлечённого Чонло.       Они обходят этот магазин чуть ли не целиком; Чонло то и дело восхищается теми или иными музыкальными инструментами, названия которых Джисон даже не уверен, что сможет что-нибудь повторить. Зато его кругозор во всех этих делах заметно расширяется.       Но он всё же вытаскивает Чонло обратно на улицу. Да, это, конечно, всё весело, но...       – В чём дело, Джисон? – расстраивается Чонло, оказываясь у порога магазина. – Мы ещё испанский раздел не досмотрели...       – Пошли куда-нибудь ещё, – мягко просит младший. – А то там так душно...       Чонло смеряет его сомнительным взглядом. Потом молча ступает вперёд, верёвкой таща за собой Джисона. Кажется, первый о чём-то усердно раздумывает.       – Хочешь, покажу, где работает моя мама? – предлагает он. – Тут недалеко.       – Да! – мигом соглашается Джисон и головой кивает, как обрадованный щенок.       Чонло по-доброму ухмыляется; Джисон, видимо, одобрит любую его идею, какую Чонло только не предложит. С ним вообще, наверное, можно пойти куда угодно; привести его в какое-нибудь дико скучное или стрёмное место, а ему и в радость.       Они ступают дальше по улице. Погода сопровождает пронизывающим ноябрьским ветром и пасмурными тяжёлыми облаками; где-то в воздухе витает предчувствие дождя. Становится по-зимнему холодно; до такой степени, что пальцы на руках от красного цвета переходят в синий, но – терпимо. Самое до костей пробирающее ощущение в осени – это ощущение того, что она будет длиться вечно.       От холодов страдают не только люди, но и изредка попадающиеся на улицах животные. Одного из таких – худого маленького котёнка – Джисон замечает за углом дома. Он останавливается, заставляя Чонло тоже резко затормозить, и глядит на маленькое животное с жалостью в глазах.       – Джисон, только не трогай его, – настаивает Чонло.       Но Джисон его и не слушает: он присаживается на корточки и осторожно вытягивает свободную руку, при этом подзывая котёнка к себе. Последний истошно мяукает и даже дрожит; но, хотя и боязливо, подбегает в руке парня. Джисон умиляется и аккуратно гладит его; Чонло сдерживается от замечаний и наставлений, что бездомных животных трогать нельзя.       – Чонло, смотри, какой милый, – тихо произносит Джисон. – Погладь его тоже.       – А если он заразный? – шипит старший.       – Он не заразный, – не меняя интонации говорит Джисон. – Он такой милый и маленький...       Чонло вздыхает, но – всё же подходит. Садится на корточки рядом с Джисоном и также протягивает руку. Вот только маленький котёнок тут же отстраняется и шипит, пронзая подошедшего Чонло яростным взглядом, полным ненависти. А потом и вовсе куда-то убегает.       – Эм... – Чонло впадает в замешательство и опускает руку.       – Ты его напугал! – расстроенно протягивает Джисон.       – Да фигня это всё! – бросает Чонло, как ни в чём не бывало, и поднимается на ноги. – Нельзя трогать уличных котов! Я же говорил, может, он заразный.       Джисон незаметно вздыхает и, смотря вослед коту, тихо замечает:       – Он свободный... Не то, что мы.       Чонло его не слышит.       Они оба решают вернуться к дороге. В какой-то момент Джисон замечает, что улица, по которой они идут, практически пуста. Тут даже и магазинов почти нет – одни только дома, ограждённые разнообразными заборами. Пус-то-та.       Серый асфальт практически сливается с пасмурным небом на горизонте, словно они и вправду находятся в пустоте, а дома и голые деревья – просто декорации. Чонло начинает рассказывать что-то про школу, про заданное ему огромное количество домашнего задания, про учителей, которые раздражают и остальное. Школу он, вообще-то, описывает совсем непривлекательно, и Джисон его уже даже не слушает. Он замечает в нескольких метрах впереди мужчину в полицейской форме; должно быть, патрульный. Младший резко останавливается.       – А физрук меня бесит больше всех... Джисон?       Чонло бросает на него удивленный взгляд, совершенно не понимая, почему тот остановился. Потом, всё-таки, замечает причину: полицейский, ходящий по улице впереди. Сам мужчина тоже их замечает и по-доброму улыбается.       – Ну, полицейский, и что? – вполголоса спрашивает Чонло, сводя брови к переносице.       – Как думаешь, мы выглядим не слишком подозрительно? – Джисон же совершенно невозмутимо говорит громко, переводя взгляд с мужчины на Чонло. – По нам видно, что мы друзья Сто двадцать семь?       Чонло внутри просто ужасается – был бы он котом, точно шерсть бы дыбом встала – а снаружи метает обеспокоенный взгляд на полицейского. Он, кстати, напрягся довольно серьёзно, и Чонло кажется, что он вот-вот подойдёт к ним и закричит: «Руки вверх!».       – Эээ, Джисон-и, о чём ты говоришь? – нервно хихикает старший и натягивает наигранную улыбку. – Н-нам пора... бежать!       Он стартует куда-то за угол дома и, когда верёвочка срабатывает, Джисон чуть ли не падает. Полицейский, почему-то, хочет пойти за ними – но только пристально смотрит вслед; слова Джисона его не так сильно напрягли, как то, что Чонло сорвался на бег. Впереди перед парнями как раз вовремя возникают ступеньки; на широком пролёте Джисон останавливается и оборачивается, бросая на оставшегося на месте мужчину взгляд сверху вниз.       – Извините, мы пошутили! – кричит он с простодушной улыбкой.       Чонло только сильнее тянет его вперёд. Когда они поднимаются по лестнице, старший делает ещё пару шагов, после чего устало останавливается. Сердце в груди бьётся бешено, одышка мешает вообще что-либо произнести. Джисон же, не чувствуя никакой особой усталости, ставит свободную руку на пояс и насмешливо глядит на парня.       – Мне кажется, ты напрасно беспокоишься, – замечает он с доброй улыбкой. – Будь проще.       – С тобой... никакой спокойной жизни... не дождёшься! – только и проговаривает Чонло сквозь одышку.       Джисон довольно запрокидывает голову.       – Сам меня вывел погулять...       Приведя своё дыхание более-менее в порядок, старший выпрямляется и вдыхает полной грудью.       – Звучит так, будто ты собака, которую надо выгуливать, – бросает он прежде, чем уверенно ступает вперёд.       Джисона тянет за ним. Небо заметно светлеет и от прежнего предчувствия дождя не остаётся и следа.       – Разве для Сто двадцать семь я как раз не собачка? – спрашивает младший, хотя и звучит это скорее как утверждение.       Улица эта заметно пустует; деревьев здесь даже больше, чем домов. Кажется, дорога ведёт далеко вперёд, в самый горизонт, сияющий белой полоской вдалеке. Где-то наверху кружат птицы.       – Не говори так, – тихим голосом возмущается Чонло.       – А что? – не понимает Джисон.       Но Чонло ему ответить не успевает – он неожиданно подбегает к сухому газону и замирает возле одного из самых больших деревьев. Джисон поначалу удивляется и ничего не понимает, а потом замечает, что Чонло смотрит куда-то вперёд, вдаль, сквозь деревья.       – Видишь? – спрашивает старший и кивает по направлению вперёд. – Видишь вон там больницу?       Джисон хорошенько всматривается вдаль и действительно разглядывает далеко впереди белое, довольно большое здание. Сквозь деревья оно не особо заметно, но с другой стороны к больнице ведёт обычная городская дорога.       – Вижу, – говорит он и кивает.       – Там работает моя мама, – с гордостью заявляет Чонло.       – Ух ты! – восхищается младший, и его губы растягиваются в улыбке. – Она там врач?       – Да, – довольно кивает Чонло. – Травматолог.       – Ого... – выдыхает Джисон. – Хотел бы я быть врачом...       – Да? – удивляется старший.       Улыбка становится слабее и Джисон вздыхает.       – Но... Это просто мечты, да?       – О чём ты?       – Ну, посмотри на меня, – говорит Джисон. – Как думаешь, мне уже поздно идти в школу?       – Эээ... – Чонло растерянно бегает глазами. – Как бы тебе сказать...       – Вот, видишь.       Джисон грустно вздыхает и опускает голову, хотя при этом всё ещё продолжает улыбаться. Чонло совсем не знает, стоит ли ему что-то сказать и что вообще, поэтому он просто стоит и глупо наблюдает.       Джисон замечает неподалёку скамейку и вяло садится на неё. Улыбка медленно слезает с его лица. Чонло неуверенно усаживается рядом. Вокруг совсем никого, кроме кричащих над головами птиц. Морозный ветер обдувает лицо и треплет волосы.       – Хён, – зовёт младший.       Чонло тут же бросает на него внимательный взгляд.       – Да?       – Спасибо, – безмятежно произносит Джисон и поднимает глаза куда-то вдаль. В них отражается серебряный небосвод. Чонло только непонимающе кривится:       – За что?       – За то, что ты появился в моей жизни, – с умиротворением произносит младший. – Я правда благодарен. Не знаю, как бы я пережил это время, если бы не ты, – он слабо, но искренне улыбается. – Так здорово, что в этом мире есть такие люди, как ты. Хотел бы я быть твоим другом.       Чонло в душе не чает, как на подобное реагировать. От холода прячет покрасневшие руки в карман и вытягивает ноги, стараясь придать немного мягкости возникшей напряжённой атмосфере.       – Почему ты говоришь так, будто собираешься уйти? – через силу усмехается Чонло. – Ты всё равно не сможешь, мы ведь связанны.       – Я не собираюсь уходить, – без доли напряжения или беспокойства бросает Джисон. – Это ты должен уйти, хён. И не сейчас, а потом.       – Что ты имеешь в виду? – хмурится Чонло. – Почему это я должен уйти?       – Тебе же не нравится быть личным врачом Сто двадцать семь, – продолжает младший, – да и вряд ли в ближайшее время ты им понадобишься. Ты можешь уходить.       – Я там, вообще-то, ради тебя, – недовольно хмыкает Чонло.       – Именно об этом я хочу поговорить, – голос Джисона неожиданно становится более серьёзным. – Ты должен сказать Сто двадцать семь, что Вэй Ви не придут. Они зря держат меня в заложниках.       Прости, что не могу открыть всей правды.       – С чего бы они не придут? – не верит Чонло. – Придут, ещё как; поэтому твоё здоровье в моей ответственности.       – Вэй Ви не придут, – твёрдо повторяет Джисон. – Я им не нужен.       – Ты врёшь? – спрашивает Чонло с хитрым прищуром.       – Не вру, – младший не меняет тона. – Я был нужен им раньше, но это всё в прошлом.       И вместо правды одариваю тебя ложью.       – Ты же врёшь, да? – отшучивается Чонло. – Ты специально это говоришь?       Он пытается приправить это всё нервным смехом и глупой улыбкой, но Джисона ничто не берёт. Это значит лишь одно: он говорит серьёзно.       – Сто двадцать семь напрасно тратят свои, мои и твои силы и время, – произносит Джисон, опуская глаза куда-то на серый асфальт. – Было бы гораздо проще отпустить и меня, и тебя восвояси, чем ждать невозможного.       Прости.       – Но ведь Тэн уже приходил, – замечает старший.       – Он приходил за тобой.       – Почему ты такое говоришь? – Чонло по-прежнему пытается улыбаться, хотя и выходит чересчур натянуто и уныло. – Да и куда ты пойдёшь, если не к Вэй Ви?       – Не знаю, – тот пожимает плечами. – Но ты должен сказать это Сто двадцать семь. Мне они не поверят.       – Глупости, – вякает Чонло. Ему уже не смешно. – Да и мне они тоже не поверят.       Джисон совсем поникше опускает голову. Что-то вызывает печальную улыбку на его лице, и он безмятежно произносит:       – Если они нас послушают, то мы с тобой больше не увидимся.       Прости, хён.       – Они нас не послушают, – уверенно утверждает Чонло. – И перестань уже об этом говорить. Теперь я хочу, чтобы Вэй Ви поскорее пришли за тобой.       Джисон тихо усмехается. Чонло не хочет думать о том, что одна из их встреч может быть последней. Не то, чтобы ему нравился Джисон, как человек, но. Он только привык. Только вошёл во вкус: всякие эти Сто двадцать семь, их разборки с Вэй Ви, преступный мир... И, вообще-то, во многом это привыкание зависело от Джисона. У Чонло был тот, к кому можно было придти и поговорить. Хотя Джисон, вообще-то, не особо разговорчивый, но зато он умеет слушать. С ним Чонло, на самом деле, может обсудить что угодно, услышать ответ или не услышать, но – станет легче. Джисон – тот, с кем Чонло разделил этот непростой период жизни. Вдвоём ведь не так страшно, как одному. К тому же, где ещё проявлять свои навыки, где ещё чувствовать себя нужным?       Чонло точно уверен: ему нравится не Джисон. Ему нравится то, какой он рядом с Джисоном.       – Я рад, что ты появился в моей жизни, – произносит Джисон с улыбкой.       – Перестань, – злится Чонло. – Мы ещё не прощаемся.       – Как бы ни сложилась судьба, – продолжает тот, – я тебя надолго запомню.       – Джисон!       – Наверное, это наша последняя прогулка. Первая и последняя.       «Первая и последняя», – проносится эхом в голове Чонло. Первая и последняя.       Джисон единственный, кто когда-либо был заинтересован в Чонло. Никто, кроме него, никогда не говорил старшему, что хотел бы стать его другом. Джисон принимает его таким, какой он есть, ничего не требует, постоянно восхищается. Пусть это и звучит эгоистично, Чонло считает, что из Джисона бы вышел идеальный друг.       Вот только он говорит о том, что это их первая и последняя прогулка. Осень ещё не успела закончиться, а им уже пора расставаться. Расходиться по разным путям.       Джисон слишком простой и противоречивый. С виду он глупый, но говорит только умные вещи и никогда не бросает слов на ветер. Он кажется беспомощным, но на деле самостоятельный до чёртиков. Говорит, что ему не хватает смелости, но он просто недооценивает себя. Постоянно думает о других, только не о себе. Джисон простой и сложный одновременно.       Чонло ещё не готов его отпускать.       – Так что, хён, – мягко продолжает Джисон, – есть ещё места, куда бы ты хотел сходить?       – Не разговаривай со Сто двадцать семь, – твёрдо бросает Чонло. – Не говори им ничего.       – Может, в какой-нибудь парк? – продолжает младший невозмутимо. – Или к реке? Но там, наверное, холодно.       – Не сбивай их с толку, – также ровно продолжает и Чонло. – Им нужен не ты, а Чону. Они тебя никуда не отпустят.       – Может, нам сфотографироваться? – Джисон поднимает умиротворённые глаза к посветлевшему небу. – На память. Многие так делают.       – И не думай, что мне будет жаль, – отрезает старший. – Сто двадцать семь и мою семью, вообще-то, защищают. Поэтому я с ними. Не из-за тебя.       – В этом городе же есть парк развлечений? Ты когда-нибудь был в парке развлечений?       – Точно. Просто сиди и жди, пока Вэй Ви придут. А я когда захочу, тогда и уйду.       – Я всегда мечтал покататься на карусели с бешеной скоростью, – улыбается Джисон. – Чтоб всех вокруг стошнило!       Чонло резко поднимается со скамейки. Он выглядит слишком серьёзным и сконцентрированным на чём-то. Джисон поднимает глаза на него, но тот избегает чужого взгляда.       – И вообще: делай, что хочешь, – говорит он как можно более решительно и жёстко. – Не приплетай меня. И не раскатывай драму из-за прогулки. – Он сухо ухмыляется. – Подумаешь, последний раз погуляли. Как будто это имеет для меня значение.       Джисон с каждым его словом грустнеет всё больше, хотя и продолжает невинно улыбаться.       – Хён...       – Всё, нам пора идти, – отрезает тот и отворачивается. – Не хочу, чтобы мне влетело от Сто двадцать семь.       Он, даже не дожидаясь, пока встанет Джисон, бесцеремонно ступает вперёд. Верёвка тянет за собой и младшего; он поднимается со скамейки и лишь молча обхватывает Чонло руками со спины. Последний в замешательстве замирает. Джисон сильнее заключает его в объятия.       – Что ты делаешь? – нервно шипит Чонло; однако и не пытается вырваться.       – Спасибо, – тихо отрезает Джисон.       Он сильнее прижимает старшего к себе, ощущая тепло чужого тела и шуршащую куртку. Чонло устало вздыхает.       – Ты не мог бы не делать это так неожиданно?..       – Прости. – Говорит младший.       – И не дави на жалость.       Проходит ещё несколько секунд прежде, чем Джисон его отпускает. Неохотно и медленно, улавливая каждый миг, пока они вместе, пока они могут быть вместе. В спину обоим ударяет порыв морозного ветра. Но холодно уже настолько, что просто плевать на холод.       Чонло безразлично ступает вперёд. Он больше ничего такого не говорит. Джисон мог бы пожалеть о том, что сделал и что сказал, мог бы подумать, что он испортил прогулку. Но он не сожалеет. Он поступил правильно.       Он считает, что Чонло классный. Да, он грубоватый и упрямый, шумный и временами горделивый. Но людям нравятся не только хорошие. Людям нравятся плохие, неидеальные, несовершенные, проблемные. Люди, похожие на осень, а не на лето. Такие же холодные и дождливые.       И смотрит осень глазами Чонло. Есть ли в осени хоть какой-то смысл? Может, выходить вечером из дома на сентябрьские улицы, рассматривая тёмно-оранжевый закат? Может, бродить по пустоте жёлтых сухих листьев среди высоких деревьев, окутанных туманом и раздумывать о быстротечности своей жизни под холодным светом фонаря? Может, сидя на кухне и разглядывая седеющий ноябрь за окном, ждать зимы и наивно надеяться на то, что её приход сменит ноябрьские дожди не блестящий белый снег?       Осень, как известно, мчится быстро, гораздо быстрее, чем зима. Она оставляет незаметный след на душе, и он вовсе не ярко-оранжевый или жёлто-золотой. Настоящий градиент осени – серый, холодный и бледный. Как безлюдные вечерние улицы, как свинцовые тучи над головой, как бетонные плиты многоэтажек, как Чонло с его рыжевато-бежевыми волосами и серебряными глазами...       Джисону нравится не то, какой он с Чонло. Ему просто нравится Чонло.

***

      В бетонном сером здании всё так же холодно и темно; с наступлением темноты оно погружается в безмолвную тишину. Где-то в одной из многочисленных комнат мирно спят Сяоджун и Янян. Не отстаёт от их успехов и Хендери, умудрившийся заснуть в какой-то тесной каморке.       Тэн никому не сообщает о своём возвращении в штаб и никому не попадается на глаза. Он пока не решается рассказать кому-либо о местонахождении Сто двадцать семь; держит эту информацию до того момента, пока не выпадет разговор с Куном.       Из окна видны звёзды. Жизнь бьёт сильно и учит смотреть людей под ноги; о существовании неба мало кто вспоминает, особенно ночью. Небо чёрное и бескрайнее, а звёзды рассыпаны по нему маленькими сияющимм точками. Этих звёзд на небе больше, чем людей на земле; их всех точно не перебить.       Тэн знает, что убийцы разбиваются, так и не успев расправить крылья. Когда человеку плохо, ему говорят, что надо включать здравый ум и выкидывать плохие мысли из головы. Но именно благодаря здравому уму Тэн и понимает, как ужасна вся его жизнь. А вместо дурных мыслей из головы хочется выгнать абсолютно все и разучиться думать. Душа начинает болеть; хотя, возможно, и нет у него никакой души.       Он зарывается головой в подушку; ночью всегда приходят самые ужасные, но самые правдивые мысли. Самый главный враг Тэна – он сам.       По коридору слышится гулкое эхо размеренных шагов. Юкхэй, как обычно, не спит, и не ляжет ещё пару часов. Он тихо напевает себе под нос и поднимается на самый верхний этаж, к Куну. Проходя мимо двери Чону, Юкхэй уверенно не задерживается и старается вообще не думать ни о каком Чону. Всё.       Где-то там, наверху, в одной из комнат горит свет. Кун бодрствует обычно половину ночи, потому что заснуть всё равно не может, а всякие снотворные наотрез принимать отказывается. Вот и сейчас он сидит за столом с включенной настольной лампой, убивая время за чтением книги.       “Луна всё время целая, только мы не обязательно видим это. Мы видим почти луну или не совсем луну. Остальное прячется от нашего взгляда, хотя есть всего одна луна, она движется по небу, а мы следуем за ней. Мы строим свои жизни, исходя из её ритмов и приливов...”       В комнату входит Юкхэй, тихо напевающий себе под нос. Он совершенно бесцеремонно усаживается на кресло перед столом Куна и набирает в грудь побольше воздуха, будто собирается произнести какую-то огромную тираду. Но ничего не говорит.       Проходит некоторое время, но Юкхэй всё также молчит. Кун перелистывает ещё пару страниц книги, когда понимает, что она ему надоедает. Наконец он захлопывает её и откладывает на край стола, бросая на Юкхэя вопросительный взгляд.       – Зачем пришёл?       Тот тут же приходит в себя и мотает головой.       – Хотел кое-что сказать, – и улыбается. – Но задумался.       – О чём?       – Да так, неважно... – вздыхает Юкхэй, а потом странно кривит лицо. – Сколько бутылок соджу ты выпил?       – Не считал, – невозмутимо бросает Кун, возя книгу по столу ака маленький ребёнок, которому нечего делать.       – Ты так себе желудок испортишь, – по-дружески замечает Юкхэй.       – Это неважно, – произносит Кун. – Все люди состоят из мяса, а оно имеет свойство портиться.       Юкхэй усмехается себе под нос. Он с приятной задумчивостью оглядывает комнату и запрокидывает ногу на ногу.       – И всё же, я тут подумал, – начинает он. – Что мы будем делать, если нас поймают?       Кун ухмыляется, сопровождая парня снисходительным взглядом.       – Если нас поймают, это не конец, – сообщает он с гордой, беспечной улыбкой. – Другое дело, что вы будете делать, когда список моих жертв подойдёт к концу.       – А что мы будем делать? – интересуется Юкхэй.       – Я не знаю, – Кун беззаботно пожимает плечами.       – А ты что будешь делать?       – А ты подумай.       – Мне вредно думать, – недовольно заключает Юкхэй. – Мои выводы вводят меня в депрессию.       Проходит ещё некоторое время в беспечной ночной тишине. Настольная лампа отбрасывает ленивый свет на синюю книгу, которую Куну дико хочется выкинуть в мусорное ведро. Но желание дочитать до конца всё же сильнее, поэтому он просто отодвигает её на самый край стола.       – Ты пришёл, чтобы это спросить? – вяло интересуется Кун.       – Ох, точно! – Юкхэй бьёт себя по лбу. – У меня есть новости.       Кун поднимает на него слегка – лишь слегка – заинтересованный взгляд.       – Какие?       – Ну, я же подключился к городским камерам, – самодовольно объясняет тот. – Короче, я увидел сегодня на них Джисона.       – Джисона? – переспрашивает Кун. Его голос становится строгим, а взгляд – серьёзным.       – Да, – как ни в чём не бывало кивает Юкхэй. – Он гулял с этим... Чонло, вроде.       – Он гулял с Чонло?! – Кун округляет глаза.       – Ага. И выглядел довольно счастливым.       – ЧЁРТ! – в одну секунду Кун яростно ударяет кулаком по столу; на всю комнату раздаётся грохот, и Юкхэй даже передёргивается. – Этот ублюдок...       – Успокойся, Кун, – настороженно просит тот и на всякий случай отодвигается подальше.       Кун выглядит злым, рассерженным, яростно-расстроенным. Однако за минуту на его лице проходит и много других эмоций: злость сменяется на замешательство, замешательство – на смирение, смирение – на принятие и пассивный гнев. Он слегка прикрывает глаза.       – Это всё, что ты хотел сказать?       – Ну, да, – осторожно бормочет Юкхэй.       – Тогда проваливай, – бросает Кун и потирает переносицу.       – Уже бегу! – Юкхэй как ошалелый вскакивает с кресла и в один момент оказывается около двери. Напоследок он кратко оборачивается на Куна и, прежде чем закрыть дверь, заключает: – ты только долго не сиди, спать ведь пора.       Кун остаётся в мрачной комнате один, наедине со своими странными чувствами, которым даже не может дать название. Он выключает надоедливую лампу и погружается в ночную темноту.       За окном царит осенняя ночь – самое любимое время Куна. На чёрном небе видна убывающая луна. Она успокаивает и мягко напоминает, что ночь на земле создана не только для того, чтобы спать. Поэтому Кун и не спешит в кровать; он подходит к окну и глядит на небо.       Осталось совсем немного жертв. Совсем немного грязных людей, испортивших ему жизнь. Они отняли у Куна семью, дом, детство; а то, что Кун отнимает у них – лишь совсем незначительное возмещение. Даже избавившись от этих тварей, Кун всё равно не сможет заглушить тот истошный крик в голове.       “А ты что будешь делать?...”       Глупый вопрос, Юкхэй. Слишком глупый.