Ключ

Палач был совсем молод, должно быть, ему не исполнилось еще и двадцати. Но на удивление жесток. Брайан наблюдал за его руками и не мог отвести от них взгляда. Вроде бы руки как руки: крепкие, жилистые, с тонкой вязью татуировки на предплечьях... Если бы только они не перебирали инструменты, предназначение которых сложно было понять с первого взгляда. Сначала Брайан только гадал, для чего нужна та или иная железка странной формы. Теперь он знал. Знал их все, и на что способна каждая из них в этих вот умелых руках. Тонкие длинные пальцы танцевали над столом, тянулись то к щипцам, то к остро заточенным лезвиям, но потом передумывали и двигались дальше. В конце концов, они замерли рядом с приспособлением, похожим на штопор. Аккуратно подняли его… – Нет… – прошептал Брайан. Хотя это слово никогда ничего не меняло, а только раззадоривало интерес палача. Вот и теперь. Он лишь улыбнулся и нарочито медленно подошел к нему. Острие «штопора» уперлось в сгиб локтя, прокололо кожу, неотвратимо начало вращение… Брайан закусил губу, но смолчал. Он уже понял, что эта штука скоро доберется до сустава, начнет выворачивать его изнутри, пронзая хрящи и сухожилия, а потом… Потом он, наверное, не сможет двигать рукой. Палач не спешил. Он вообще не любил спешки, да в его деле и нельзя было торопиться. Это как открывать щепкой сложный замок. Одно неверное движение – и результат окажется совсем не таким, какой пытаешься получить, а значит, придется все начинать заново. Брайан тяжело дышал и наблюдал за палачом сквозь выступившие слезы. Если смотреть на него и не думать о боли – становится легче, хоть и ненамного. По крайней мере, позволяет не кричать до той поры, пока боль не станет совсем уж невыносимой, и сдерживаться больше не будет сил. А он был красив, этот парень, который без тени жалости пытал его уже вторую седмицу. Красив и силен, хотя и казался худощавым. О таких говорят «жилистый». Брайан разглядывал его с любопытством художника, цепляясь глазами за каждый изгиб тела, пытался сосредоточиться на мелочах. Например, на тонких и четких линиях скул. На ямочках в уголках рта, которые всегда предшествовали улыбке. На локонах черных как смоль волос, спадающих на лоб и переносицу, и чуть трогающих кончиками разлеты темных бровей… Судя по легкому западному акценту, парень был родом из Тириона – далекой горной страны, которая всегда держалась особняком. Вот только для Тирионца у него была слишком бледная кожа. Да и глаза не серые, а скорее серебряные, с темным кантом вокруг радужки. Огромные ясные глаза. Смотреть в них было страшновато, потому что там все время плясали холодные искры, будто в дрожащих капельках ртути. Но это и завораживало, позволяло отвлечься. Стоит однажды заглянуть в эти глаза – и уже не сможешь отвести взгляда, не ощутив при этом какой-то давящей пустоты. Будто тебя вырвали из фантастичного сна, и ты тут же забыл, о чем он, но осталось ощущение чего-то важного, глубокого, ценного… Если бы Брайан встретил этого парня в обычной жизни, то наверняка захотел бы нарисовать его. И даже предложил за это неплохие деньги. Если бы, конечно, тот не согласился просто так позировать принцу Северного Верта, желающих всегда находилось полно. К тому же Тирионцы, известные своей красотой по всему Средиземью, редко посещали Верт, а с началом войны и вовсе перестали покидать безопасные горы. Все-таки жаль, что так вышло. Палач резким движением довернул свой «штопор» до предела, и в локте что-то жалобно хрустнуло. Брайан, наконец, зажмурился и закричал, хрипло, давно сорванным голосом, и беспомощно изогнулся, повиснув на цепях. – Тише-тише, – принялся успокаивать его палач. – Я только начал. Может, все-таки поговорим? Не о чем говорить, зло подумал Брайан, но вслух ничего не сказал и лишь стиснул зубы, пытаясь успокоить страшную боль в руке. Похоже, конец его рисункам. Теперь он и ложку-то вряд ли сможет держать сам, что уж говорить о кисточке! Может, локоть и восстановится когда-нибудь. Через год или два… Но где гарантия, что к тому времени он сам еще будет жив? – Ты не бойся, – почти ласково прошептал Тирионец, – рука в порядке. Это просто больно, но я ничего не повредил. Потом и до этого дойдет, конечно, если и дальше будешь молчать. Брайан снова посмотрел на него и ничего не ответил. Нет, какой же он все-таки красивый! Будто каждую черточку довели до идеала, а потом еще улучшили, чтобы попросту некуда было больше стремиться. Жаль только, что черная рубаха скрывает торс. Если бы ее не было, куда проще стало бы переносить эти бесконечные пытки. Брайан даже не воспринимал палача как врага – просто хорошо отлаженная машина для причинения боли. Так стоит ли злиться на машину за жестокость? Вот уж вряд ли. Поэтому он просто любовался своим мучителем. И тот, похоже, это заметил. – Знаешь, а ты забавный, – вдруг сказал он. Потом потянулся и бережно провел рукой по ребрам, скользнул по талии, по спине… Брайан даже вздрогнул. Но, как ни странно, прикосновение было приятным. А еще, от непривычно ласковых пальцев по телу побежали «мурашки», и волоски на руках встали дыбом, будто от холода. Палач тронул его подбородок, заставив поднять голову, и с любопытством заглянул в глаза: – Теперь-то чего дрожишь? Брайан зажмурился и промолчал, но палач вовсе не утратил к нему интереса. Наоборот, его будто привлекали эти жалкие попытки скованного узника, который не дергался даже во время пыток, избежать простых касаний. Это и самому Брайану казалось странным. Смотреть на своего мучителя, чтобы отвлечься – это одно, а трястись как осиновый лист под его пальцами – совсем другое! С чего бы? Палач хотел уже взять еще один «штопор», но вдруг передумал, и даже вынул первый из локтевого сустава. Выглянул за дверь, где все время торчало несколько стражников: – На сегодня все. Отведите его в камеру. И Брайана сняли с цепей, и поволокли куда-то по длинным коридорам, предварительно завязав глаза. Он не привык, чтобы пытки заканчивались так быстро и даже растерялся на время, пытаясь понять, что же произошло. Но спросить было не у кого. Разве только у самого палача… Потом, уже оказавшись в камере, он понял, и даже усмехнулся своей наивности. Он-то, дурак, подумал, что его пожалели! Но причина была не в этом. Просто ожоги на его теле, оставленные день назад, начали воспаляться. Какой смысл пытать того, кто и так не сегодня-завтра помрет? Лучше уж подождать, пока очухается, а потом уж… Сам Брайан воспалений даже не заметил, поскольку болело все, и раны были повсюду. За неделю много чего можно сделать с человеческим телом, если очень захотеть. А палач, похоже, хотел. Но ни разу не довел до критической точки, когда уже нельзя восстановить сухожилия, срастить кости или залатать порванную кожу. Он четко видел предел, за который выходить не стоит, если надеешься услышать от узника связную речь. Да и узник был не из простых. Не так уж часто принцы Северного Верта попадают в плен. И виноват в этом был один только Брайан. Его отец, король Верта, строго-настрого запретил ему участвовать в боях, хотя и вынужден был отпускать на фронт, потому что смышленых стратегов там всегда не хватало. А потом заменить Брайана и вовсе стало некому. Одни погибли, другие просто сбежали, не потянув свалившихся на них обязанностей… Вот так и вышло, что к пограничной Башне, через которую шли войска Дарии, послали лишь тех, кто способен был с ними сладить. Лучших полководцев, три сотни элитных бойцов, королевских лекарей – и принца, который получил высший балл по стратегии. Он и настоящих сражений-то никогда не видел – по необходимости координировал прямо из замка, высылая чертежи и карты с гонцами и через них же передавая подробные объяснения… А тут полез на войну. И не в маленькую несерьезную стычку между отрядами, а в настоящий бой, где выжить так же трудно, как пройти по лесу в ночь полнолуния. И все бы ничего. Но, когда их войска уже вплотную подошли к Башне, из нее вдруг выскочил огромный черный зверь, сходу затоптавший первые ряды бойцов. Конным рыцарям и вовсе не поздоровилось – лошади при виде Волка словно взбесились, сбросили со спин седоков и умчались прочь, подминая идущую следом артиллерию. И ведь было чего испугаться! Зверь был настолько огромный, что едва протиснулся в высокие ворота Башни, ободрав холку о грубый камень и даже раскрошив несколько монолитных глыб, которые и тараном не сразу возьмешь. Бывалые воины, уже встречавшие ранее Волков, поспешили убраться с его пути. Брайан слышал, как они говорили, что битва проиграна, и тут уже ничего не поделать. Даже если противник уступает числом и загнан в угол, один такой монстр может изменить ситуацию до наоборот. И действительно: через несколько минут армия пала, а те, кому удалось выжить, обратились в бегство, и никто не посмел бы упрекнуть их в трусости. Выходов было только два – сражаться без надежды на победу или бежать. Бежать, не оглядываясь, хорониться за кустами, за частоколом Тракта, в придорожных канавах, где Волк не сразу тебя заметит… Сам же Брайан оказался как раз на его пути. Но, когда он уже мысленно простился с жизнью, чья-то рука вдруг схватила его за шиворот, дернула прочь от ужасного зверя, а потом приложила головой о камень так крепко, что он тут же потерял сознание. Очнулся уже в клетке. И увидел рядом палача – молодого парня чуть старше него самого, в черной одежде и стальном ошейнике. Рядом с ним стоял Хозяин Башни. Он оказался точно таким, как Брайан его и представлял: статным, с седеющими волосами до плеч и лицом, какое годилось для каменного бюста. Высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, тонкие, четко очерченные губы... И холодный пристальный взгляд, будто проникающий сразу в душу. – Это принц, – безошибочно определил Хозяин и повернулся к палачу, – выпытай все, что ему известно, а потом можешь оставить его себе. Палач кивнул, посмотрел на Брайана – и улыбнулся, хитро, предвкушающе. Ему только что подарили новую игрушку. Были и другие, но эта казалась лучше, потому что с ней он еще не успел позабавиться. А значит, впереди было много интересного. В тот же вечер он привел Брайана в пыточную, сковал ему руки над головой и до глубокой ночи слушал его крики. С тех пор прошло уже более семи дней. А палач так и не утратил интереса к своей жертве, и с прежним рвением выбирал инструменты, задавал вопросы и улыбался, не услышав на них ответ. Брайан же упорно молчал. Ему, конечно, было что рассказать, но мысль о том, что он предаст отца и соплеменников накрепко запечатывала его губы. Так что все сводилось к простому: он лишь пытался выжить, а палач придумывал новый способ причинить максимальную боль, не погубив при этом ценного пленника. Брайан уже несколько дней ждал, что его тело не выдержит, сдастся. Когда-нибудь это должно было произойти. Он только надеялся, что рассудок останется прежним, и даже в бреду не позволит выдать государственные тайны. Если бы через Башню шли торговые караваны, продающие из-под полы дурманящую траву, Брайану пришлось бы несладко. Он видел у себя в замке, как настоем такой травы однажды опоили взятых в плен шпионов, после чего они охотно выложили все, что знали, и палачу, и канцлеру и даже охраннику, стерегущему клетку. Но, к счастью, Башня не стояла более на торговом пути. А значит, и беспокоиться надо было только о том, выдержит ли он пытки, не побоится ли боли. Пока он держался, хотя мастерству палача можно было позавидовать. Если бы в Северном Верте был хоть один такой умелец, в камерах не сидело бы столько военнопленных, которые напрочь отказывались говорить. Брайан прижал пальцами собственное запястье, посчитал пульс – тот зашкаливал. Видимо, сердце попросту не выдерживало нагрузки и работало на износ. Сколько еще оно протянет? Хорошо бы немного – чтобы умереть не в кандалах, а хотя бы здесь, в этой темной, но пустой камере. Только не в руках палача. И не важно, огорчит его смерть узника или нет, главное, чтобы не пришлось чувствовать себя его подопытной крысой. Пожалуй, это было бы уже слишком. Изувеченный локоть болел, но двигался, как и обещал Тирионец. Брайан пошевелил пальцами, потом достал схороненный кусочек графита, который когда-то выпал из его же кармана, еще до того, как охранники забрали одежду. Принялся рисовать им на стене. Проверял – не подведет ли рука, будут ли слушаться онемевшие суставы? Почему-то в голове засел единственный образ – улыбающееся лицо его мучителя, только почему-то с добрыми глазами. Его он и изобразил на плохо отшлифованном камне. Потом взглянул на собственный рисунок и выдавил злую усмешку. Ну откуда взяться добрым глазам у этой твари? Совсем он умом двинулся в заточении… Пару часов спустя его все-таки свалила лихорадка. Воспаление от множества мелких ожогов под ключицами перекинулось на грудь и шею, в голове противно зашумело, и хотелось только одного – уснуть и ни о чем не думать. Но в камере было холодно, и Брайан беспомощно трясся на полу, сжимая руками плечи. Жестокий озноб пронизывал, казалось, до самых костей. Некоторые из них были еще и сломаны, и оттого дрожь доставляла жгучую боль. Он лежал в темноте, разгоняемой лишь отблесками тусклого факела в коридоре, стиснув зубы, закрыв глаза. Как же все-таки холодно! Больше всего хотелось оказаться у теплого очага, закутанным в одеяло, но здесь об этом можно было только мечтать. Ничего, пройдет еще несколько дней, и все закончится. Только вот скорей бы… Еще ни разу Брайан не чувствовал такой жгучей потребности в смерти. Теперь же ему казалось, что это единственный выход из ситуации, потому что терпеть пытки он больше не в состоянии, а говорить все равно не начнет. Жаль только больше не увидит дома… Хозяин был задумчив и зол. Гед сидел на подоконнике и наблюдал, как он мечется в покоях, от стены до стены, то и дело подходит к столу, сверяясь с какими-то картами и быстро чертя на них что-то гусиным пером. Он все время так делал, если его подсчеты оказывались неверными, хотя случалось это редко и только по чужой вине. Поскольку даже такой опытный Страж, как Хозяин, не способен полностью предугадать действия других людей. Если бы все выполнялось идеально, он не был бы сейчас так расстроен. Но высланные на разведку солдаты не вернулись, новостей снаружи не было, а армия Верта осадила Башню, сомкнув вокруг нее плотное кольцо. В кольце этом днем и ночью горели костры и факелы – защита от Волка. Можно было, конечно, отправить к ним Геда, но Хозяин не хотел рисковать любимым питомцем. А без него Волк ни за что не сунулся бы в огонь. Наконец явился начальник стражи и доложил, что разведчики убиты. Ко всему прочему выяснилось, что по Тракту катят тяжеловесные тараны, специально построенные, чтобы пробить стены Башни. Дария тоже не радовала. Император не понимал, почему его армию не пропускают в ворота, хотя уговор об этом был уже давно, и грозил прекратить поставку продовольствия. Поди объясни такому, что Башня в осаде! Хозяин помрачнел и сделал знак рукой, велев начальнику стражи убираться вон, а сам бессильно опустился в кресло. Посмотрел на Геда, следящего за ним с подоконника: – Что ж, мой мальчик... Похоже, нам придется несладко. Ты готов? Гед передернул плечами – он был готов. Что бы ни случилось с Башней, чужакам не удастся проникнуть в самое ее сердце, защищенное не только стенами, но и паутиной мощных охранных заклятий. А остальное – лишь мелочи, которые делают жизнь интереснее. Хозяин улыбнулся ему и протянул руку, приглашая спуститься. Гед не заставил его ждать. Ловко спрыгнул с высокого подоконника, по-звериному приземлившись на каменный пол, выпрямился, подошел. – Как продвигаются дела с принцем? – спросил Хозяин. – По-прежнему. Я велел отвести его в камеру, потому что раны начали воспаляться. – Смотри, чтоб он не умер, – Хозяин даже сдвинул брови, услышав еще одну неприятную весть. – Если Башня все-таки падет, принц будет нашим единственным шансом остановить атаку. Он должен жить, понимаешь? Гед коротко кивнул. Возвращаться в подземелье не хотелось, но другого выхода, похоже, не было. И ведь на охоту не поедешь – у стен Башни поджидают армии врагов с факелами… Заметив его недовольство, Хозяин встал и, ласково погладив по щеке, остерег: – Погубишь мне принца – накажу. Это было уже плохо. Гед даже содрогнулся, вспомнив пронзительный свист кнута и резкую боль в обездвиженном теле, а потом – сырость глубокого пустого колодца, куда его отправляли зализывать раны. Пришлось немедленно идти к лекарю и брать у него целебные порошки. Вообще-то Гед считал, что принцу и так ничего не грозит. Мальчишка был крепок и силен, как и подобает сыну правителя, а пытки выдерживал куда лучше многих. Ну, свалит его лихорадка. Дальше-то что? Бывали, конечно, случаи, когда от этого умирали, да и сам Гед не раз и не два балансировал на краю черной пропасти, готовой поглотить ослабевшее тело… Но его раны были куда страшнее, а воля к жизни – куда меньше. Этому принцу, по крайней мере, есть, что терять. Крутая каменная лестница винтом уходила вниз, глубоко под землю. Гед спускался по ней много раз, и теперь даже не стал зажигать факела. Он ориентировался по эху собственных шагов. Если много времени проводишь в подземелье, волей-неволей учишься определять по этим отзвукам, где ты, и что находится вокруг. Еще Гед сразу понял, что охранники куда-то ушли или спят на своих постах. Что ж, тем лучше! Он отпер дубовую дверь, окованную железом, миновал пустующий коридор с низким сводчатым потолком, и вошел, наконец, в помещение тюрьмы. Оно имело несколько отсеков для разных пленников. В одном держали шпионов, в другом провинившихся солдат Башни, судьба которых была еще не решена, а в самом дальнем, охраняемом пуще других – одного только принца. Гед открыл еще одну дверь и подошел к железной решетке, за которой томился в заключении его подопечный. Остановился. В камере было темно и пахло засыхающей кровью. На полу свернулся калачиком темный силуэт, и слышно было, как он судорожно хватает ртом воздух. Зубы его выбивали замысловатую дробь. Отомкнув замок и отворив решетку, Гед скользнул в камеру. Склонился над принцем. Как ни странно, тот даже не заметил рядом с собой чужого присутствия, хотя обычно поднимался, едва услышав в коридорах шаги. Видимо, все совсем худо… Осторожно тронув лоб узника, Гед нахмурился – у того был жар. Тогда он высыпал целебный порошок в глубокую чашку, которую нарочно взял с собой, плеснул в нее воды, размешал и принялся смазывать получившейся кашицей воспаленные ожоги. Потом наложил повязки. Их потребовалось много – он и забыл уже, сколько увечий нанес пленнику. Да уж... Все-таки, он погорячился, решив, что с принцем все будет в порядке. Мальчишка не жаловался и не ныл, а потому Гед даже не думал его жалеть. Раз молчит – значит, не так уж ему и плохо! А теперь выходило, что принц просто терпел, насколько хватало силенок, и в итоге изувеченный организм не выдержал, сдался. Может, и правда не выживет… Гед подумал немного и принес из каморки охраны шерстяное одеяло, которым собрался накрыть пленника. Склонился над ним… да так и замер, изумленно открыв рот. На стене, слева от входа было нарисовано лицо, в котором Гед с изумлением узнал свое собственное. – Серьезно?.. – шепотом спросил он у спящего принца. – Ты рисовал... меня? Тот, конечно, ничего не ответил и даже не услышал тихого голоса. Только чуть шевельнул рукой – и Гед увидел, что в разбитых пальцах до сих пор зажат кусочек графита. С непривычной робостью он накрыл принца одеялом и сел на пол рядом с ним. Стал разглядывать рисунок. Почему-то до полусмерти замученный узник решил наделить своего палача добрыми глазами, а у губ отметил ямочки улыбки. Но так не бывает! Даже Хозяин, пытаясь приручить Геда, чередовал кнут и пряник, и всегда делал так, чтоб за жестокими наказаниями следовала ласка. Если бы не это, Гед скорее умер бы, чем склонил перед ним голову. Почему же этот парень упорно отказывается видеть в нем врага? После всего, что он с ним сделал… И, тем не менее, со стены на Геда смотрел отнюдь не палач. Этот человек, с лицом, как две капли воды похожим на его собственное, был свободен и весел, и вовсе не собирался причинять кому-то боль. Друг? Брат? Нет, что-то совсем другое… Внезапно принц, только теперь переставший дрожать под одеялом, потянулся и схватил Геда за руку. Он все еще крепко спал, поэтому прикосновение вышло слабое, но Гед не ожидал такого и отшатнулся. Хотя руку не выдернул. Внутри вдруг шевельнулось что-то давно забытое, о чем ему запретили помнить, и упругой теплой волной окатило рассудок. Он с изумлением уставился на принца. Вряд ли мальчишка понимал, что делает, но тепло его слабых пальцев на запястье показалось Геду смутно знакомым, будто он уже чувствовал его прежде. Во сне или в прошлой жизни… …А ведь когда-то давно был некто, точно так же державший его за руку. И видевший его, как на том портрете: веселым, свободным и живым, с добрыми глазами… Интересно, какие теперь у него глаза? Гед почему-то думал, что они изменились. Найти бы в Башне зеркало, сравнить… – Что с тобой, мой мальчик? – спросил Хозяин, когда Гед вернулся и, против обыкновения, сел в кресло у стола. – Ничего. Хозяин подошел, долго и внимательно вглядывался в его лицо, потом качнул головой: – Не вздумай. – Что? – не понял Гед. – Не вздумай привязываться к нему. Я не хочу снова тебя наказывать. – Я не… Хозяин только вздохнул и положил руки ему на плечи, намеренно тронув клеймо с изображением родового герба Башни. – Ты мой, – сказал он. – Ты – моя любимая игрушка, и я не намерен делить тебя с полумертвым пленником, который все равно скоро исчезнет. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. И поэтому говорю: забудь о нем. Гед опустил голову, то ли соглашаясь, то ли просто пряча глаза. От Хозяина ничего не скроешь. А если и попытаешься, он все равно проберется в твои мысли, найдет в самых темных уголках зачатки сомнений и вырвет их с корнем, заполнив образовавшуюся пустоту одним собой. Своим холодным голосом и нежными руками, которые могут быть такими безжалостными, своей волей, своими желаниями… А потом накажет за скрытность. И сделает это так, что больше не захочется идти ему наперекор. Гед и правда чувствовал себя немного виноватым. Что ему этот мальчишка? Очередной узник, с которым ему разрешили поиграть, пушечное мясо! – А теперь иди и смотри, чтобы принц не умер, – правильно истолковав его молчание, велел Хозяин. И Гед пошел. Вернулся в темное подземелье, где все еще спал его подопечный, забрался на выступ каменной стены под самым потолком и сел там, поглядывая вниз, сквозь решетку камеры. Вообще-то надо было зайти, проверить, утих ли жар... Но он не мог. Слишком боялся, что принц опять потянется к нему, тронет за руку, и запретные воспоминания нахлынут сокрушительной волной, заставив его вновь почувствовать себя свободным. Нет, нельзя. Теперь уже поздно что-то менять. Да и зачем, если свобода не сулит ему ничего хорошего? Брайан открыл глаза и сразу понял, что кто-то за ним наблюдает. Взгляд был почти звериный, хищный и острый как лезвие ножа, но не злой. Зверь так смотреть не будет. Даже Волк. Тем не менее, наблюдатель вел себя странно. Копошился где-то в темноте под потолком, даже не пытаясь прятаться, но и на свет не выходил. Брайан повернул голову, силясь понять, кто же там, но так ничего и не увидел. Зато с изумлением понял, что больше не мерзнет. И вообще, смертельная лихорадка будто отступила, выпустила его из цепких когтей, позволив прожить еще один день в плену. Или ночь – кто его разберет во мраке подземелья?.. Потом Брайан понял, что накрыт сверху чем-то теплым, подозрительно похожим на одеяло. А поведя плечами, обнаружил повязки – на каждой ране, которая не успела зарубцеваться – и убедился, что все еще спит. Потому что наяву чего-то подобного никак не могло произойти. Он осторожно сел, кривясь от боли, и осмотрелся. Действительно – одеяло. И тугие чистые бинты, умело наложенные кем-то на изувеченное тело. Значит, все-таки не приснилось? В темноте снова кто-то шевельнулся и тут же замер, увидев, что Брайан пришел в себя. Тот не стал окликать своего спасителя. Если захочет – сам выйдет. Просто кивнул ему и с чувством сказал: – Спасибо! А потом вновь опустился на пол, отвернувшись к стене, чтобы невидимый друг мог уйти незамеченным. Мало ли, кто решил ему помочь? Может, сердобольный слуга или даже лекарь, зачем-то спустившийся вниз и обнаруживший там полумертвого принца… Теперь ему, ясное дело, не захочется выдавать себя. Еще Хозяин прознает… Хотя нет, все-таки, не лекарь. Какой лекарь станет прятаться во тьме под потолком, будто летучая мышь?.. Пару минут спустя человек и правда покинул свое укрытие, так тихо, что Брайан скорее угадал его движения, чем услышал. Он, конечно, не стал оборачиваться. Ему позволили выспаться и прийти в себя, ровно настолько, чтобы следующая порция боли не загнала его в могилу – а после вновь повели в пыточную. Там уже ждал хмурый палач. Брайан боялся, что он начнет расспрашивать о повязках, но темноволосый парень в ошейнике лишь молча запер его в кандалы и вытащил кнут. Это было уже почти привычно. Разминка перед тем, как взяться за действительно страшные инструменты, прелюдия настоящей боли… – Когда ж тебе надоест? – прошептал Брайан, не очень понимая, зачем вообще решил заговорить с палачом. Но тот, как ни странно, ответил: – Когда станет скучно. Брайан упрямо улыбнулся, уже приготовившись к первому обжигающему удару… И вдруг до него дошло. Он вспомнил – и эти знакомые умелые руки, наложившие повязки, и как его укрыли одеялом, и голос, прорвавшийся сквозь тяжелую болезненную тьму: «Серьезно? Ты рисовал... меня?» – Зачем спас? – поинтересовался Брайан. И уже занесенный кнут замер на полпути. – Хозяин хотел, чтоб ты выжил, – равнодушно сказал палач, – а я хотел еще поиграть. – Поиграть?.. На этот раз его не удостоили ответом. Но безжалостная порка, которая последовала потом, говорила яснее слов, и Брайан окончательно убедился, что зря нарисовал этому зверю человеческие глаза. Через несколько минут он, тяжело дыша, повис на цепях, но палач и не думал останавливаться. Наверное, ему и вправду это нравилось. А раз так – он не был просто машиной, которая исполняет приказы. Брайан еще ни разу не видел палача, презирающего свою профессию и в тайне жалеющего узников. По спине уже стекали горячие алые капли, кнут лоснился от крови. Было чертовски больно – но, пожалуй, не так, чтобы кричать в голос. Поэтому Брайан молчал. Жаль только, не было сил сдержать слезы, которые неудержимо катились из уголков глаз, чертили по щекам мокрые дорожки и капали на грудь. Гед и сам поражался своей жестокости. Это было глупо – так избивать мальчишку, который совсем недавно чуть не погиб, да и сейчас вовсе не выглядел здоровым. Но он просто не мог остановиться. Злился. Злился на его рисунок, и на сонное прикосновение, и на эту дурацкую благодарность… Это ж надо было додуматься – сказать «спасибо» своему же палачу! А потом еще и спросить, зачем спас… Наверное, Хозяин сразу заметит, что слова пленника его зацепили. И Геду даже хотелось получить какое следует наказание за свою слабость. Видят боги, он заслужил! Но этот-то принц, что с ним не так?! Почему рядом с ним хочется завыть как дикий зверь и спрятаться подальше в темноту? Или просто убить его… Люди не должны так себя вести! Если кто-то причиняет им боль – они боятся, ненавидят, сопротивляются или просто впадают в апатию, отключая рассудок, но не пытаются дружить со своими мучителями! Мальчишка вел себя странно, и это раздражало. Он был… как тот, забытый, от которого осталось только ощущение тепла на руке. Ни имени, ни лица, ни голоса – просто тепло. Гед почему-то знал, что он тоже не оказал бы сопротивления. Он бы просто терпел и ждал, а потом так же доверчиво тянулся к его ладони. Интересно, кем он был? И почему принц так похож на него? Почему… Гед с трудом заставил себя опустить кнут. Посмотрел на узника – и тут же выругался сквозь зубы, поняв, что здорово переборщил. Мальчишка, как ни странно, был в сознании, но упорно молчал, глотая слезы и до крови прокусив губу. Как и всегда в тех случаях, если боль была слишком сильной. Выронив кнут, Гед подошел к нему. Осторожно вытер его мокрые от слез щеки, убрал со лба налипшие пряди волос… И некстати подумал о том, что волосы у принца цвета мёда. Золотисто-русые. И зачем было отправлять этого подростка на войну? Как будто в Северном Верте мало опытных бойцов, или кем там он был, пока не угодил в плен! Гед слабо припомнил рулоны чертежей и карт, которые мальчишка прижимал к груди, когда на него бросился Волк. Значит, координатор. Или стратег. Неплохо для такого юного возраста… А теперь он закован в цепи и терпит страшные пытки не хуже взрослого солдата, молчит, не жалуется и только рисует на стене своей камеры уцелевшим кусочком графита. За что его так? И вообще, выходит, он терпеливее своего палача… Гед нахмурился и посмотрел на свои руки, все еще влажные от чужих слез, перепачканные кровью с кнута. Он уже и отвык жалеть пленников. А теперь… – Ты чего? – вдруг еле слышно спросил принц. – Тебе плохо? Только тут до Геда дошло, что он стоит как истукан, и тело его сотрясает мелкая дрожь. – Нормально, – не подумав, ответил он. И опять разозлился – теперь уже на собственные слова. Ну, какое ему дело, этому узнику, что там случилось с его палачом? Радоваться надо, если его оставили в покое, а не задавать глупые вопросы! Почему он опять так делает?! Внезапно сверху раздался приглушенный грохот, и Гед сразу пришел в себя. Все-таки, Башню штурмуют. Хозяин давно уже готовился к нападению армии Верта, и каждую ночь вдоль стен дежурили стражники, ожидая, пока прибудут тараны, способные пробить ворота. И вот, похоже, случилось. Не долго думая, Гед ринулся вверх по ступенькам, оставив пленника в пыточной. Стрелой вылетел во двор, огляделся. Здесь творилось что-то невообразимое. Стража, лошади, дымящие орудия и огни факелов – все слилось в едином месиве, и шум стоял такой, будто с гор шла снежная лавина. Гед с одного взгляда оценил ситуацию. Таранные машины противника вынесли внешние ворота и теперь пытались добраться до внутренних, но охрана Башни встала у них на пути. Силы были явно не равны: армия Верта брала численностью, да к тому же в руках у каждого солдата был зажженный факел, чтобы отпугнуть Волков. Под их натиском воины Башни отступали ко вторым воротам, которые никто не додумался закрыть. Оно и понятно – все прекрасно знали, что тогда им негде будет укрыться и ничего не останется, кроме как погибнуть от рук врагов. Одно слово – наемники! Северный Верт сражался за победу, а Башенные – за собственные жизни. Такие ничего не делают сверх меры. И плевать им на подвиги, главное, чтоб своя шкура осталась целой. Гед ловко вскарабкался по стене и перепрыгнул на тонкий мостик, соединяющий внутренний и внешний круги Башни. Здесь был устроен специальный механизм, который опускал ворота, невзирая на любые препятствия. Окажется под ними повозка – сомнет и повозку, доберется таранная машина – не пощадит и ее… Люди были не в счет. Если уж взялись за такую опасную работу, не обессудьте, что пришлось погибнуть в бою! Кто сумеет – выживет. А остальные... остальным просто не повезло. Гед изо всех сил потянул на себя стальной рычаг, и в стене что-то скрипнуло, полилась вода, заполняя невидимые сосуды, начала медленно опускаться тяжелая заслонка. Хоть ее и называли Воротами, по сути это был каменный щит, пробить который не легче, чем саму стену. Люди тут же ринулись внутрь, все без разбору, и охранники, и враги. Те, кто был поумнее, отступили, чудом убравшись из-под неумолимого пресса шириной в сажень. Послышались крики: ворота давили оказавшихся под ними людей… Теперь битва разделилась на две части, во внешнем круге стен и во внутреннем, и судьба воюющих была заранее предрешена. Те враги, которые успели проникнуть за вторые Ворота, натолкнулись на стрелы лучников и новую волну охраны. Зато оставшихся снаружи наемников тут же смяла армия Верта, освобождая путь для таранной машины, уже, впрочем, бесполезной. За внутренний круг теперь никому не попасть. На то она и Башня, чтобы выдерживать любую осаду. Вот бы все сражения заканчивались так легко и быстро! И в их пользу. В узком, по размеру бойницы, окне Гед заметил Хозяина и пошел к нему – вдоль стены, затем по еще одному подвесному мостику, затем по карнизу – и забрался на привычный подоконник. – Ты молодец, мой мальчик, – похвалил его Хозяин, – теперь возвращайся к делам. Под «делами» подразумевались пытки узника, которого Гед оставил висеть в кандалах. За ним и правда надо было присматривать. Сам он, конечно, не выберется, но мало ли… Гед еще раз выглянул в окно, где затухала жестокая битва, и двинулся назад в подземелье. Вот уж чего ему действительно не хотелось – так это возвращаться туда. Снова смотреть на принца. Снова одергивать себя – то от излишней жестокости, то от желания помочь… Он уже почти дошел до подножья лестницы, когда внизу раздался какой-то шум. Гед бросился в пыточную, прыгая через три ступеньки, распахнул дверь – но было поздно. Его узник пропал. Он заметался по темным коридорам, высматривая, вынюхивая чужие следы, и, наконец, нашел их, у старого водостока, давно перекрытого решеткой. Теперь решетка была выломана и валялась рядом. Похоже, неведомые спасители воспользовались боем у ворот, чтобы отвлечь охрану, а сами незаметно проникли внутрь Башни. Не за тем, чтобы подобраться с тылу и ударить. Им нужен был лишь принц. И они его увели. Гед почувствовал, что звереет. Еще пару минут назад он готов был сквозь землю провалиться, только бы не видеть пленника, а теперь в нем разгоралось странное чувство, похожее на потерю. Это ЕГО игрушка! Никто больше не смеет к ней прикасаться! Недолго думая, он пролез в тот же водосток, через который ушли диверсанты. Прислушался – где-то вдалеке еще гуляло по трубам гулкое эхо шагов. Трое. И один тащится еле-еле, запинаясь на каждом крохотном камне и прихрамывая сразу на обе ноги. Гед узнал бы эту походку из тысячи. Сколько раз он слышал, как принца ведут из камеры в пыточную и обратно – если к тому времени он еще мог идти… Это был точно он, притом всего с двумя сопровождающими. И Гед сразу кинулся в погоню. Труба петляла, пересекалась с другими трубами, но он ни разу не ошибся поворотом. Четкий след, сотканный из запахов и звуков, вел его к цели надежнее отпечатков ног на мягкой земле. Он знал, что догонит. Пусть не сразу, пусть им даже удастся выбраться в лес, куда, собственно, и вел водосток – но догонит. И убьет тех, кто посягнул на его игрушку, без тени жалости и сочувствия. Он мчался так быстро, как только мог. Тощие крысы, и без того напуганные вторжением людей, с писком разбегались в разные стороны. Гед не обращал на них внимания. Он мысленно звал Чёрного, который, наверняка, не ушел далеко от Башни, приказывал ему забыть о страшном огне, о вкусных людях, о своей стае – и прийти ему на выручку. И Черный пришел. Как раз вовремя, потому что люди вместе с принцем уже выбрались из водостока и, вскочив на лошадей, галопом понеслись прочь. Гед с разбегу взлетел Черному на спину. Могучий Волк даже пригнулся, чтобы человеку не пришлось тратить драгоценные секунды на подъем – и рванулся вперед. Мимо вековых деревьев, сшибая по дороге кусты, распугивая птиц и насекомых… Впереди показались огни костров. Волк дернулся было в сторону, но Гед удержал его и заставил бежать прямо туда, забыв о страхе. Главное догнать беглецов. А потом он скормит их Черному, чтобы тот не затаил обиду. За пару минут Волк без труда преодолел расстояние, которое лошади покрыли бы лишь за четверть часа. Он дрожал всем телом и поджимал хвост, но упрямо мчался вперед, подгоняемый мысленным приказом Геда: Догнать! Схватить! Съесть! Нельзя было трогать только мальчишку, который, кстати сказать, пах лучше других. И не только из-за крови, сочащейся из ран. Просто его запах был самым аппетитным, сладким, пьянящим… Черный уже нацеливался на него раньше, но Гед и тогда не дал ему полакомиться человеком. А теперь, не иначе, берег его для себя. Беглецы показались впереди за каких-то полсотни шагов до вражеского лагеря. Принц был с ними – его крепко прижимал к себе пожилой мужчина в лекарских одеяниях, не давая ему упасть. Следом, на второй лошади ехал воин, это Гед понял сразу. Не иначе командир отряда, а то и полководец. Крепкий, широкоплечий, с длинной рыжей бородой, он явно был коренным северянином. Король для таких – важнее родного отца. А принц и подавно стоит того, чтобы пожертвовать собственной жизнью. Плевать! Все равно им не достанется мальчишка. Они умрут, как и все остальные, кто посмел встать у Геда на пути. Он уже направил Черного для последнего прыжка, чтобы свалить бегущих лошадей, прибить к земле всадников одним взмахом тяжелой лапы… И тут – все кончилось. Толстая короткая стрела, выпущенная из засады, вошла в грудь Геда с отвратительным свистом, сбив его с Волка, опрокинула наземь, а потом еще и накренилась внутри, задев черенком какое-то дерево. Черный тут же вспомнил, что вокруг горят факелы – и бросился в бегство. А Гед остался лежать, корчась от боли, пытаясь непослушными пальцами ухватить стрелу. Но она, похоже, прошла насквозь. Граненый наконечник вылез из-под лопатки рядом с позвоночником – назад не вытянешь… Рядом послышались крики: – Хватайте его! Тащите! Это звереныш Хозяина, он на нас Волка натравил!.. И чьи-то сильные руки подняли Геда, принялись связывать тугими веревками, не скупясь на тычки и удары, поволокли по земле… А потом он просто потерял сознание. – Это он? – спросил Келлар, присев на корточки рядом с пленником и скептически оглядывая его раны. Брайан кивнул. Что толку скрывать? И так ясно, что этот парень, гнавшийся за ними на огромном Волке – любимец Хозяина. Кому еще поручать такое важное дело, как пытка принца? – Совсем ведь молодой еще, – заметил лекарь. – Не знаю и знать не хочу, что Хозяин Башни с ним сделал, чтобы превратить в такое чудовище… Ладно, посмотрим. Он вынул из плетеного короба кусачки и ловко отрезал наконечник стрелы. Потом полил ее едким раствором – от заразы – и вытащил, придержав парня за плечо. Тот даже не вздрогнул. Видимо был совсем слаб. Брайан смотрел на пленного Тирионца и думал, как же так вышло, что они вдруг поменялись ролями. Еще недавно он сам бился в руках палача. А теперь этот палач лежит при смерти и не то, что рукой пошевелить – даже сказать ничего не может. Какая все-таки странная судьба у них обоих… Келлар осторожно разрезал рубаху на спине парня, чтобы обработать рану и наложить повязку. Отлепил густо пропитанную кровью ткань… и изумленно вскинул брови. Брайан и сам не ожидал ничего подобного. Подался вперед, думая, не обманывают ли его глаза, и шепотом спросил: – Что это… Шрамы? Голая спина пленника и впрямь была покрыта сетью застарелых рубцов так густо, что сквозь них не проглядывало ни кусочка чистой кожи. Некоторые были шириной с два пальца и заживали, должно быть, целую вечность. Некоторые – тонкие и длинные, будто от стального прута… – Премудрый Лесс… – пробормотал лекарь, – воистину, тот, кто сотворил такое, не смеет больше называться человеком… Брайан думал так же. А еще – ему было обидно, что этому парню пришлось стать таким жестоким, чтобы не умножать количество шрамов на своем теле. Пусть даже эту жестокость он испробовал на нем. Все равно это не правильно! – Он выживет, Келлар? – спросил Брайан, поднимая глаза на лекаря. Тот уверенно кивнул: – Должен. Стрела не задела сердце и важные артерии. Если в рану не попала инфекция – через пару седмиц оправится. Потом пленнику наложили швы и тугую повязку, укрыли одеялом – и оставили отсыпаться под навесом, который, вообще-то был приготовлен для принца. Брайан не хотел, чтобы в отряде знали о палаче, пока не придумает, что с ним делать. А утром их обоих погрузили в крытую повозку, идущую в замок.