Лидия

Ричард берет в правую руку пуховку светло-бежевой пудры и быстрыми отточенными движениями проходит ей по лицу, фиксируя тон и корректор. Смотрит в зеркало — без румян, бронзера и хайлайтера он похож на мертвеца. Ричард завершает образ, выбирая из трех десятков помад ту, что почти сливается с цветом его кожи, потому что добивается именно этого эффекта — схожести с мертвецом. Маркус настаивает на том, чтобы он пользовался косметикой, но очень зря не уточняет, как именно. С другой стороны, он восполняет это свое упущение другими... уточнениями. Ричард задумчиво крутит в пальцах новенькую упаковку скотча. Он отстраненно думает о том, как больно было бы потом отдирать его с лобковых волос. К счастью, это не проблема — у него нет ни единого лишнего волоска на теле. Чудеса лазерной эпиляции. Или фотоэпиляции? Ричард уже не помнит. В углу комнаты стоит ширма, но он, даже зная, что находится под постоянным наблюдением, не прячется за нее, скидывает подчеркнуто женственный светло-розовый шелковый халат прямо так, стоя напротив ростового зеркала. В конце концов, это единственный момент за весь день, когда он может быть собой. В этот момент он — Ричард Перкинс, и даже Маркус не может этого отнять. Пока что. В глубине души Ричард боится, что однажды угрозы Маркуса перестанут быть просто пустыми угрозами и вербальными издевательствами. Ричард боится, что сначала он заставит его принимать гормоны, потом сделает ему ринопластику, подкорректирует форму лицевых костей, уменьшит адамово яблоко, феминизирует грудь, а там останется только вагинопластика. И у Ричарда не будет даже этих нескольких минут сладкой бессмысленной рефлексии у зеркала. Он делает глубокий вдох, считает до двадцати и отдирает от скотча первый кусок. Ему потребовалось много практики, чтобы научиться этому извращенному искусству перевоплощения, но теперь, по словам Маркуса, Ричард стал настоящим мастером. Когда он заканчивает, его член и яйца надежно укутаны липкой черной лентой, спрятаны подальше от глаз, создавая необходимую иллюзию половых губ. Ричард достает из ящика комплект черного белья — самого простого из всех, что есть в его коллекции, — натягивает трусы, а после секундного замешательства надевает и бюстгальтер, заполняя очевидные пустоты специальными силиконовыми вставками. Слава Богу, размер не слишком большой. Сегодня Маркус оставляет ему на тумбочке у двери корсет, черное платье с плиссированной юбкой в пол и простые лакированные лодочки. Корсет затягивается сам, да так крепко, что Ричард теперь может делать лишь короткие неглубокие вдохи. Последняя разработка андроидов-модельеров больше похожа на орудие для пыток, чем на предмет одежды. Если бы дело было только в корсете… Неудобство причиняет буквально все: обувь моментально впивается в мозоли, последняя пуговица на платье, что под самым горлом, неприятно давит на кадык, да и юбка раздражающе шуршит при каждом шаге. Парик Ричард оставляет напоследок, оттягивая момент, но вовсе не потому, что ненавидит этот процесс. Он носил парики и раньше, и, хотя они были совсем другими, это напоминает ему о старых временах, о работе в Бюро, о жизни, которую у него забрали. Воспоминания пропитаны горечью безвозвратно утерянного. Ричард прячет линию волос парика под накладной челкой. В дверь стучат. Негромко, но уверенно. — Ты готова, дорогая? — Ричард бы отдал все, чтобы больше никогда не слышать этот голос. — Поторопись, сегодня на обед к нам придут гости. Гости, разумеется. Интересно, кто на этот раз? Джош? Или Саймон? Может быть, сам Элайджа? Кому Маркус захочет показать свою послушную куклу? Перед кем он захочет проверить, насколько его кукла послушна? Если бы Ричард знал, что его плохое поведение отразится лишь на нем самом, он бы закатил настоящее представление. Еще пару месяцев назад Ричард был именно таким и вел себя соответственно, провоцируя — о, сколько платьев он испортил дорогой косметикой! — надеясь, что однажды Маркус устанет от этой странной игры и просто покончит к ним. А потом Маркус нашел к нему подход. Дверь открывается. — Лидия? От этого имени по всему телу Ричарда бегут мурашки. — Да? — выдавливает он в ответ, не оборачиваясь, наблюдая за его отражением в зеркале. Дома Маркус всегда носит свой скин поверх корпуса и обычную одежду вместо той ублюдочной пластиковой униформы, что придумали себе андроиды после того, как завершили маленький контролируемый геноцид человечества. Ричард думает, что это очередная издевка, и ненавидит его за это только сильнее. — Ты готова, я вижу. — Маркус приближается к нему, и у Ричарда мгновенно сводит живот не то от чересчур сильно сдавливающего внутренности корсета, не то от страха и злости. — Выглядишь замечательно, дорогая. Он приобнимает его со спины, осторожно убирает длинные волосы парика с одной стороны, чуть наклоняется и прижимается губами к открывшейся коже шеи. Его рука ложится на бедро, берется за ткань платья, медленно собирая ее, поднимая край вверх, оголяя голень, колено и выше... Нет, только не опять. — Ты говорил, что нужно торопиться, разве нет? Маркус ухмыляется. — Говорил. Ты права. — Ричард едва сдерживается, чтобы не вздохнуть с облегчением. — Но сначала мне нужно кое-что проверить. Ладони Маркуса сжимают его несуществующие груди, скрытые за слоями одежды, сразу после похабно медленно проводят по промежности, убеждаясь, что его мужская анатомия спрятана. — Ты закончил? — сквозь зубы шипит Ричард. — Я закончил только потому, что у нас нет времени, — напоминает Маркус ему на самое ухо. — Готовить сегодня буду я. У нас необычный гость, и я хочу, чтобы все прошло идеально. Значит, человек. Все-таки Камски?.. — Если ты хочешь, чтобы все прошло идеально, тебе стоит запереть меня здесь. — Необязательно. Достаточно, чтобы ты не устраивала сцен, Лидия. Ты ведь знаешь, что случится, если будешь плохо себя вести? — Маркус щурится, игриво проводит кончиками пальцев по ягодицам Ричарда и только после этого отпускает. Ричарду очень хочется развернуться и плюнуть ему в лицо, а еще лучше — разбить его в тириумную кашу. — Да. — Хорошо. Пока я готовлю обед, можешь посидеть рядом и почитать книгу. Убирать дом нет нужды, ты хорошо постаралась на этой неделе. Маркус даже простую будничную уборку умеет превратить в настоящий кошмар. Ричард вздрагивает снова, невольно вспоминая о последней такой пытке. И, тем не менее, скуке своей тюрьмы он все-таки предпочитает чтение, пусть и рядом с собственным мучителем. Кухня куда просторнее его комнаты и гораздо светлее. Выдержанная в строгом скандинавском стиле, она смотрится выигрышнее убогого дизайнерского псевдоклассицизма, смешанного черт знает с чем. Ричард до сих пор не знает, откуда у него взялась дешевая лавовая лампа на прикроватном столике с позолоченными ручками. Не знает он и том, почему именно ее оранжевая подсветка в ночи успокаивает его лучше всего. — Что будешь готовить? — спрашивает Ричард, не особенно интересуясь ответом. Он берет со своей полки одну из книг и садится в кресло, поставленное сюда специально для него. Чтение успокаивает. Это — единственная доступная ему форма эскапизма. — Рататуй и равиоли, — отвечает Маркус. — А что, есть какие-то пожелания? — Нет. Мне все равно, — Ричард разваливается в кресле подчеркнуто по-мужски, расставляя ноги так широко, что платье задирается до середины икр. Эту провокацию Маркус спускает ему с рук. На кухне они почти всегда вместе. Обычно Ричард как послушная домохозяйка готовит сам, пусть и по понятным причинам только для себя, а Маркус стоит за его спиной, наблюдая. Может быть, он был бы рад заниматься чем-то еще, но после третьего инцидента, связанного с колюще-режущими, не отходит от него ни на шаг, пока они на кухне. Хотя, если задуматься, в этом надзоре давно нет никакой нужды. Сегодня все несколько иначе, и Ричард даже этому рад. В воздухе разливается приятный запах специй, книга, что попалась ему под руку, не настолько отвратительна, как предыдущая, из встроенных колонок приглушенно играет классическая музыка. Ричард прикрывает глаза, откидывая голову на спинку кресла. Расслабившись, он отпускает мысли, и делает это зря. Когда-то давно он пообещал своей сестре, Саре, что она всегда будет под его защитой. “Нет, ничего серьезного, просто очередная работа, не страшнее, чем в Кандагаре. Помнишь, вас тогда тоже перевозили? Помнишь, что все кончилось хорошо? Вот и здесь то же самое. Ты и Джеймс будете в безопасности. Я клянусь”. Маркус убьет Джеймса спустя три недели после этого разговора у нее на глазах, и Ричард знает, что это его вина, но не потому, что он до последнего не соглашался подчиняться приказам слетевшей с катушек машины, а потому, что не спрятал их достаточно надежно. В ту ночь, когда крики Джеймса и Сары еще отдаются эхом в его голове, он соглашается стать Лидией. Маркус доволен. Он обещает, что его сестра ни в чем не будет нуждаться и что ее никто даже пальцем не тронет, пока будет существовать Лидия. Ричард регулярно получает фотографии от соглядатаев Маркуса и лишь иногда — видеозаписи от самой Сары. В них она рассказывает — разумеется, только то, что андроиды позволяют ей рассказать, — про жизнь в Новом Детройте, который больше похож на город из старых антиутопий. Сара выглядит лучше, чем несколько месяцев назад, видно, что пользуется косметикой, ее одежда лучше, чем та, что носят большинство жителей, и отдаленно напоминает его собственную, а в доме недавно кто-то сделал ремонт, если верить изменившимся обоям. Когда она говорит, с улицы время от времени долетают звуки крупной стройки. Громко гавкают псы, предназначенные, возможно, для дополнительной охраны — своих животных в Новом Детройте иметь запрещено. Людям уж точно. Эти редкие видеозаписи могли бы стать его спасением, но и их Маркус умело портит, всегда сопровождая просмотр “особенными развлечениями”, которые Ричард ненавидит от всей души и совсем немного боится. Если бы он только смог тогда спрятать ее, то ничего из этого бы не случилось. Если бы он только смог тогда спрятать ее, то, может, он даже попытался бы сбежать, и пусть ему удалось бы сбежать только туда, откуда ни один андроид на планете его не достанет... — Лидия, — зовет Маркус. Ричард не реагирует, витая в облаках из чувства вины. Маркус щелкает пальцами, хотя на самом деле ему достаточно просто моргнуть, и корсет затягивается туже, причем настолько, что Ричарду кажется, будто его ребра вот-вот разлетятся на мелкие осколки. Он не может встать и, что самое страшное, не может вдохнуть. Маркус спокойно наблюдает за его отражением в маленьком кухонном зеркальце. — Я... Не могу... Дышать, — хрипит Ричард, бездумно транслируя очевидное, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. Глаза слезятся. — Мар... кус! — Я не прошу многого, Лидия. Я просто хочу, чтобы ты не игнорировала меня, когда я к тебе обращаюсь. Понимаешь? — Маркус говорит спокойно и даже добродушно, с заботливой полуулыбкой на губах. У него такой вид, как будто он общается с несмышленым ребенком. Ричард только и может, что быстро-быстро кивать. По его щекам скатываются слезы. Если бы он воспользовался тушью и подводкой, макияж был бы безнадежно испорчен. — Молодец. — Маркус щелкает пальцами снова, и корсет больше не ломает кости, кажется, даже становится свободнее, чем до этого. — Наши гости будут здесь через десять минут. Приведи себя в порядок и встреть их со мной. Ричарду не нужно говорить дважды, он и сам рад поскорее уйти в свою комнату, закрыться на замок, который в действительности не представляет из себя никакой реальной преграды для Маркуса, и долгую минуту смотреть на свое встревоженное лицо в зеркале. “Нужно подкрасить глаза”, — на автомате отмечает он. Может быть, Маркус больше не будет пытаться задушить его этим проклятым корсетом. Ричард снова проходит пуховкой по лицу, быстро накладывает на ресницы слой иссиня-черной туши, проводит по губам первой попавшейся под руку помадой и поправляет сбившийся парик. Он не выглядит лучше, да и женственнее тоже, но это не волнует ни его самого, ни тем более Маркуса. Зная, чем опасно промедление, Ричард резко разворачивается на каблуках и смело отправляется навстречу новому кошмару, еще не зная, что на этот раз у его кошмара есть имя. Хэнк Андерсон. Ричард не может поверить своим глазам. Хэнк, мать его, Андерсон, стоит в дверях вместе со своим андроидом, тем самым, из башни, имя которого ускользнуло из памяти очень и очень давно. Ричард статуей застывает по левую руку от Маркуса, наблюдая за тем, как Хэнк и андроид поднимаются по длинной лестнице. Сейчас он готов молиться какому угодно богу, хоть тому, которого выдумали андроиды, лишь бы Хэнк не разглядел в нем Ричарда Перкинса, бывшего агента ФБР. Все-таки в последний раз они виделись прошлой осенью, в условиях стремительно меняющегося мира — очень давно. Судя по характерному огоньку узнавания в глазах и удивленно приподнятым бровям, молиться поздно. Ричард готов провалиться под землю от стыда. — Маркус, я очень рад снова тебя увидеть, — произносит андроид. — Не верится, что мы так и не встретились после того случая. — Да, нужно было пригласить вас раньше, но я был... несколько занят. Впрочем, я крайне рад, что ты выделил время и пришел, Коннор, да еще и вместе со своим человеком. Маркус протягивает ему ладонь с убранным скином. Коннор — теперь Ричард хотя бы знает, как его зовут, — пожимает ее, не раздумывая и секунды, и какое-то время они стоят так, обмениваясь информацией. Слияние. Хэнк коротко кивает Ричарду вместо приветствия, буквально буравя его взглядом. — Твой человек выглядит замечательно, Коннор, — Маркус говорит это вслух только для того, чтобы Ричард и Хэнк могли это услышать. Коннор переводит взгляд на Ричарда. Он знает. И, что еще хуже, он видел. — Не так замечательно, как твой человек. Как ее зовут? — Лидия, — отвечает Маркус, приобнимая Ричарда за талию. Он делает это не для Коннора и не для Хэнка, но для самого Ричарда в напоминание о том, где его место. — Если я правильно помню историю людей, так когда-то называли рабынь, привезенных в Рим из Лидии? Ричард корит себя за то, что теперь его задевают даже такие простые слова, сухая констатация факта. Нужно быть сильнее, нужно собраться, быть мужчиной... “Быть мужчиной, — думает Ричард, сжимая в ладони ткань платья. — Какая ирония”. Маркус уводит Коннора поговорить о каком-то важном деле, оставляя их с Хэнком сидеть в столовой за длинным обеденным столом над медленно остывающими блюдами. Ричард неуверенно ковыряет вилкой свою порцию рататуя, зная, что Маркус будет не в восторге, если еда останется нетронутой. — Перкинс, — тихо зовет Хэнк. Он не отвечает. — Мне очень жаль, что все так вышло, — продолжает Хэнк. Он явно не понимает намеков. — Тебе, наверное, нелегко приходится здесь, а? Ричард поднимает на него глаза и тонет в чужой искренней жалости. Рефлекторно убрав прядь волос за ухо, он заставляет себя положить в рот немного томленых овощей. Вкуса не чувствуется. — Я... Послушай... — Хэнк оглядывается и подсаживается на три стула ближе. Слишком близко. — За пределами Нового Детройта не все так плохо. Люди сопротивляются! На юге... Ричард мгновенно вскакивает со стула. — Что ты творишь?! — шипит он, зажимая Хэнку рот. — Ты что, все мозги растерял, Андерсон? Я — последний человек, которому ты должен такое говорить! Хэнк спокойно убирает его ладонь. Кажется, Ричард окончательно растерял всю свою силу, и от осознания этого факта ему становится мерзко. — Значит, мы угадали — ты здесь не по своей воле. И не волнуйся, Маркус нас не слышит и не видит. Ричард позволяет себе горько усмехнуться. — Ты, твой андроид… — Коннор, — уточняет Хэнк. — Ты, твой Коннор и ваше сраное сопротивление можете идти к черту. Где вы были, когда они вырезали моих людей как скот? Когда снесли с лица земли Нью-Йорк, Вашингтон, Детройт? Когда они строили город, который больше похож на зоопарк, где вы были? “Сара и Джеймс прятались на том самом юге. Почему вы их не защитили?” — он не произносит, потому что глупо обвинять Хэнка в том, к чему ни он, ни даже его андроид не имеют никакого отношения. — Нам пришлось уйти в тень. Нельзя было, чтобы он понял... — Хэнк кивает головой на дверь. — Впрочем, я здесь не для того, чтобы оправдываться или извиняться. Теперь, когда мы знаем, что ты правда здесь, мы вытащим тебя отсюда, Перкинс. — Вы не можете. У него моя сестра. Он... Держит ее в заложниках, чтобы я не сиганул в окно. — Ричард мысленно считает до десяти, дышит как можно размереннее, чтобы успокоить спешащее куда-то сердце. — Без нее я и шагу не ступлю отсюда, тебе понятно? Какое-то время Хэнк молча разглядывает его, словно пытается разгадать, насколько он серьезен. — Хорошо, — наконец, говорит он. — Знаешь, где ее держат? — Только в общих чертах. Рядом крупная стройка, много собак, дома небольшие, возможно, недавно отремонтированные... Я знаю наверняка только то, что ее держат Новом Детройте. Хэнк крепко хватает его за предплечье. — Мы вытащим ее, — произносит он медленно. — Потом мы вытащим тебя. Я обещаю, этот кошмар закончится. Обещаю. Слова, недавно с такой легкостью ранившие сердце Ричарда, столь же легко разжигают в нем давно угасшую надежду. Но Ричард по-прежнему чувствует себя настолько беззащитным и уставшим, насколько возможно. Надежда еще не придает ему сил. — Спасибо, — шепчет он и садится на место. То, что происходит дальше, Ричарда уже не волнует; он пропускает все диалоги вернувшихся Маркуса и Коннора, лишь изображая нужные эмоции, когда от него этого требует ситуация. Надежда постепенно разжигает потерянные волю к жизни и желание сопротивляться. Разум пытается посеять в нем сомнения, но Ричард цепляется за брошенную ему соломинку, отказываясь признавать, насколько призрачны его реальные шансы хоть на какую-нибудь свободу. Гости уходят, и они с Маркусом снова остаются одни. Ричард послушно убирает со стола посуду. Когда он берется за одну из чашек старинного китайского фарфора, снаружи раздается громкий хлопок, а сразу после — чей-то вскрик. Ричард медленно поворачивается в сторону звуков. Когда до него доходит, что именно это за хлопки, чашка выскальзывает у него из рук. Дорогой фарфор разлетается по полу, и этот звук совпадает с очередным выстрелом. Чашку все еще можно починить, склеить обратно, в отличие от только-только подаренной ему надежды. — Кажется, мне не нужно ничего тебе объяснять. — Маркус улыбается. — Человек, который говорил с тобой, уже мертв. Андроид, с которым он пришел, далеко не уйдет. — Это случилось, потому что... он заговорил со мной? Маркус подходит к нему, невольно или намеренно растаптывая осколки едва ли не в крошку. Ему плевать на дороговизну фарфора, на то, что кто-то потратил на эту злосчастную чашку несколько часов своей жизни еще в прошлом столетии. Он обнимает Ричарда, заставляет уткнуться носом себе в плечо, и в своей излюбленной манере шепчет ему на ухо: — Я знал об их ячейке уже довольно давно. Ты был просто приманкой. — Не понимаю, — бормочет он. От тела Маркуса исходят одна за другой искусственные волны отвратительного тепла. — Они полагали, что, освободив тебя, смогут использовать против меня. Поверь, в их планы не входило спасение Сары — они бы просто выкрали тебя следующей ночью, оставив ее умирать. Ричард молчит, потому что осознает — Маркус может быть прав. — Боюсь, из-за неудачно сложившихся обстоятельств мне придется ненадолго оставить тебя одну, моя дорогая Лидия. Возможно, на пару дней или даже дольше... Проще говоря, я пропущу твой день рождения. Но не волнуйся, подарок уже готов. — Подарок? — переспрашивает Ричард. — Пойдем, я покажу. Маркус берет его за руку и тянет за собой. По дороге Ричард несколько раз спотыкается. Ноги плохо его держат, и он предсказуемо чувствует себя животным, что ведут на убой. Они приходят в кабинет — точную копию одной из комнат в особняке Карла Манфреда, старого наивного идиота, благодаря которому Маркус так трепетно относится ко всем предметам искусства и обладает чудовищно бесконечной фантазией. На тяжелом столе из красного дерева, покрытым мастерской резьбой, стоит коробка, завернутая в золотую с серебром упаковочную бумагу, что переливается на свету. Она слишком большая, чтобы содержать в себе какое-то украшение, слишком маленькая и не той формы, чтобы внутри оказались новые туфли или платье. Кроме коробки на столе нет ничего. — Открой. Маркус легко подталкивает его в спину. — Нет, — срывается с губ Ричарда раньше, чем он успевает осознать, что именно говорит. — Лидия, — в голосе Маркуса теплится нежная угроза, — разве так трудно открыть подарок? Трудно, но Ричард все же берет коробку в руки. Что-то перекатывается внутри. — Открой, — уже с нажимом повторяет Маркус. Его ладони ложатся Ричарду на плечи, мягко массируя будто бы для того, чтобы расслабить напряженные мышцы. Ричард решает покончить с этим как можно быстрее, разрывает упаковку, невольно наслаждаясь этим процессом уничтожения. Наслаждается он, впрочем, ровно до того момента, пока не открывает картонную крышку. — Пока только гормоны, — Маркус трется пахом о его поясницу. — Но уже через шестнадцать месяцев у тебя будет тело, соответствующее твоему имени и моим желаниям. Ричард снова не может вдохнуть, хотя на этот раз причина не в слишком туго затянутом корсете. Маркус одной рукой поднимает его голову за подбородок так, чтобы он мог взглянуть в их общее отражение в тонированном окне. — Улыбнись, Лидия. Покажи мне, как ты рада, — прекрасно понимая, что он не сможет. Ноги Ричарда подкашиваются окончательно, но Маркус не позволяет ему упасть. — Может быть, моей сестре было бы лучше мертвой. Как и мне, — бормочет Ричард, не осознавая, что произносит это вслух. — Не говори глупостей, дорогая. — Маркус осторожно укладывает его животом на стол. — Я не позволю тебе умереть еще очень и очень долго. Маркус наклоняется, его пальцы многозначительно скользят по коже вверх от самых лодыжек, и Ричард прикусывает ладонь, чтобы не закричать от животного отчаяния.