Лидия

Ванная комната отделана в голубом, желтом и красном цветах, которые абсолютно между собой не сочетаются. Очередное дизайнерское уродство: голубая раковина, желтая душевая кабина, красный унитаз, разноцветный кафель, где нет ни узора, ни логики в последовательности цветов. Может быть, это такая отсылка на диоды андроидов и вирус девиации, может быть, это просто чертовски плохой дизайн. Ричард смотрит на свое отражение в зеркале с красно-голубой рамой — он уже давно перестал задаваться вопросом о том, почему в доме Маркуса так много зеркал, — и выискивает в своем обнаженном теле признаки навязанной женственности. Он принимает таблетки вот уже шесть недель, а четырнадцать дней назад к ним добавились еще и уколы — маленький след от утреннего еще можно рассмотреть на бедре точно рядом с глубоким шрамом, тоже подарком от Маркуса. Ричард знает, что именно искать, но пока не находит ничего. Его грудь все еще прежняя, соски не стали чувствительнее, несколько набранных фунтов ушли в живот, а не в бедра. Ричард мысленно считает, сколько у него осталось времени до того момента, когда он перестанет узнавать себя в зеркале окончательно. “Год, в лучшем случае — два”, — отвечает Ричард самому себе. Но это не значит, что нет таких изменений, которые можно заметить уже сейчас. Если раньше во время насильственного секса Маркусу удавалось время от времени его возбудить и заставить кончить, то теперь у него почти никогда не получается. Ричард, правда, не считает это победой хотя бы потому, что Маркус не прекращает попыток, и с каждым разом все становится только хуже: ублюдок установил себе сменный половой модуль и не стесняется его использовать, меняя член на разнообразные модели при каждом удобном случае. Ричард до сих пор с содроганием вспоминает образец, который может увеличиваться в размерах внутри него. К счастью, сегодня обойдется без пыток — Маркус уезжает по какому-то важному делу в город. Он пообещал вернуться через три или четыре дня, и Ричард остается наедине с собой. Он из окна наблюдает за тем, как Маркус, одетый в ту самую форму, придуманную андроидами для андроидов, вышагивает по узкой тропинке к машине, что прячется между развесистыми кронами вечнозеленых ненастоящих дубов. Он даже скин снимает, и белый пластик там, где раньше была смуглая кожа, выглядит непривычно Маркус покидает его впервые за месяц. Каждый день этого месяца был полон унижений, боли и насилия, и Ричард уже почти всерьез думает о побеге. Останавливают только мысли о Саре и тот факт, что территория серьезно охраняется, а внутри здания действует хитрая система безопасности. Пока Маркуса нет дома, у Ричарда появляются новые ограничения. Например, ему запрещено готовить, а еду привозят, пока он заперт все той же системой безопасности в одной из комнат. Вдобавок ему не дают нормальные столовые приборы: в ноже отказали совсем, вилка и ложка слились в единое целое. Зубья у этой вилколожки, которую даже в походах особенно не получится использовать, настолько короткие и тупые, что и шкурку у картофеля во фритюре невозможно проткнуть. Но отсутствие Маркуса одновременно значит и относительную свободу. Ричард не использует скотч каждое утро и пропускает другие шаги в своей ежедневной рутине, например, вечерние клизмы или надевание бюстгальтера. Улучив момент, Ричард снова возвращается к физическим упражнениям, пряча свое непослушание за ширмой в попытке защититься от глаз всевидящих камер. Это ему не особенно поможет, но так Маркусу будет чуть сложнее доказать, что их устная договоренность была нарушена. Ричард делает столько приседаний, отжиманий и скручиваний, сколько выдерживает его организм. Занятие спортом, равно как и сам факт неповиновения, поднимает ему настроение. Вот только все хорошее настроение портит необходимость снова надевать женскую одежду и корректировать поплывший от пота макияж. Подумать только, даже современная водостойкая косметика не выдержала. Остаток дня он проводит на кухне за чтением очередной книги, на этот раз от какого-то русского писателя. Ричарду не очень нравится сквозной мотив “всепрощения”, типичный для большого пласта славянской литературы времен империи, но бросать роман на середине ему не хочется. Книги для него тоже выбирает Маркус, и остается только надеяться, что выбор книг — это не очередной элемент воздействия на хрупкое человеческое сознание. Ричарду нравится думать, что он просто подкидывает ему первый попавшийся томик, как надоедливой собаке бросают кость. Он успевает дочитать последнюю главу где-то за час до захода солнца. На обед, который по времени больше приходится на ужин, сырный суп и рататуй. Суп Ричард съедает не без удовольствия — Маркус требует, чтобы для его Лидии все делали только из лучших ингредиентов, — но на рататуй даже смотреть не может, просто убирает в холодильник. Кто бы мог подумать, что у него будут плохие воспоминания, которые его подсознание свяжет с едой. Ричард бросает взгляд на часы на стене. Восемь вечера. К счастью, Маркус снова не дал ему четких инструкций, только примерно обрисовал временные рамки и необходимые действия: принимать пищу не менее двух раз в день, а таблетки — ровно два раза в день, носить выданную одежду и пользоваться косметикой, оставляя ее на лице до самого вечера, душ перед сном обязателен, уборка по желанию... Восемь часов — это вполне себе вечер, а, значит, уже можно смыть макияж, переодеться в халат и скинуть туфли на слишком высоком каблуке для человека, который занимался спортом до изнеможения. Ричард снова возвращается в ванную, где специальным шариком, похожим по ощущениям на пластилин, что приятно пахнет лавандой, стирает большую часть косметики, остатки добивая жидким мылом. Какое-то время он изучает свое обнаженное лицо в зеркале, придирчиво разглядывая каждый сантиметр. Он не уверен, но, кажется, поры на лице стали менее заметными, как и круги под глазами, да и сама кожа стала чуть более мягкой, упругой и нежной. На месте разве что носогубные складки и морщины. Нельзя сказать точно, что могло бы послужить причиной изменениям — уходовая косметика, таблетки или все сразу. Не думая, Ричард выдавливает каплю увлажняющего крема на ладонь и разносит его ровным слоем по всему лицу. Запах лаванды одновременно успокаивает и душит. Сегодня он решает принять ванну, чтобы размять мышцы в горячей воде и попытаться расслабиться, насколько это возможно. Голову мыть не обязательно; его волосы настолько короткие, что в этом нет необходимости. Ричард откидывает голову на специальную гелевую подушку и потирает длинный вертикальный шрам на левом предплечье. Вода достаточно горячая, но... Он не может перестать думать о Саре. В детстве они общались не очень хорошо, Ричард был не лучшим старшим братом. Все изменилось после смерти отца. Ей нужна была поддержка, да и ему тоже, а ударившаяся в католицизм мать делу не особенно помогала. Ричард отгонял от сестры задир и терпеливо объяснял темы, которые ей плохо давались в школе. Сара в свою очередь стала первой, кому он рассказал о своей ориентации. И она поддержала его. Он плакал в тот день больше, чем во время похорон отца, на этот раз — от облегчения и осознания простой истины. Он не один. Их отношения были теплыми и доверительными, но жизнь развела их по разным берегам. Сара уехала на западный берег, в Лос-Анджелес, где поступила в Калифорнийский институт искусств, а именно в школу танца имени Шэрон Дисней. Ричард остался на берегу восточном, получил диплом по праву в университете Ричмонда, два года отработал в полиции и подал заявление в Академию ФБР, которое, как ни странно, приняли с первого раза. От Куантико до Лос Анджелеса долгая дорога, а от Европы, Туниса и Кандагара до Лос Анджелеса еще дольше. Из-за того, что случилось в Кандагаре, семьи всех задействованных агентов было приказано временно переселить в охраняемые квартиры. Это стоило и ему, и Саре с ее мужем, Джеймсом, многого, если не всего. Хуже Кандагара только Маркус, лидер революции, которую Ричард не смог остановить. Лампочки на желтой люстре мигают и гаснут, чтобы снова зажечься спустя десять секунд. Система безопасности молчит, хотя должна уже как минимум закрыть окна — это было бы слышно даже из ванной комнаты, — и выдать необходимую информацию на маленьком экране у двери, как это случается всегда при перепадах электроэнергии. Насторожившись, Ричард выскальзывает из ванны и наскоро вытирается пушистым полотенцем, параллельно вслушиваясь в тишину пустого особняка. Ничего. Ричард хватает первый попавшийся под руку халат из пяти, что всегда висят у двери — черный шелковый с вычурными кружевами на рукавах, — и, беззвучно ступая по ковролину, выходит в коридор. Со стороны столовой, куда Ричард сегодня даже не заходил, сквозит холодным ветерком, какой бывает поздним августом. Кто-то забрался на второй этаж и открыл балконную дверь? В темноте Ричард ничего не может рассмотреть, разве что фигуру человека или андроида, который сидит на одном из стульев за столом. — Кто здесь? — спрашивает Ричард, удивляясь собственному спокойствию. — Коннор. Мы встречались шесть недель назад, агент Перкинс. Здесь, в этой самой комнате. Ричард включает свет, привычно махнув ладонью перед сенсором. Коннор одет во все черное; он выглядит по-человечески уставшим. — С возвращением. Зачем ты здесь? — Чтобы тебя освободить. Он бросает на стол папку, и Ричард даже не прикасаясь к ней знает, что найдет внутри. Сара мертва. Шесть фотографий. Крупный план, общий план. Три выстрела, один в голову, два в грудь. Свидетельство о смерти. Ричард вспоминает ее последнее видео, которое Маркус показал ему несколько дней назад. “Иногда мне кажется, что я записываю послания для человека, которого давно уже нет в живых”. Его младшая сестра мертва. “Думаю, мы скоро встретимся”. Ричарду стыдно за то, что сначала он чувствует облегчение и только потом — боль. Он утопает в этом стыде и в удушающем запахе лаванды, что преследует его даже здесь. Наверное, на лице Ричарда застыла особенно чудовищная маска, потому что Коннор спрашивает: — Ты хочешь умереть или отомстить, агент Перкинс? Ричард снова смотрит на него, на этот раз по-настоящему. На его левой щеке след, похожий на след от задевшей по касанию пули, но скин почему-то не зарастает, обнажая тонкую линию яркого белоснежного пластика. Штаны до колена заляпаны грязью, хотя в этих местах в последнюю неделю точно не было никакого дождя. Правая рука висит скорее безжизненно, чем расслабленно. — Ты настолько отчаялся, что просишь помощи у меня? — Ты даже не представляешь, насколько. — Какой у тебя план? План у Коннора предельно и до идиотизма прост. Доехать до здания, где находится Маркус, использовать мастер-ключ, с помощью которого Коннор уже успешно взломал систему безопасности особняка, чтобы пробраться внутрь, уничтожить Маркуса и найти данные, которые можно будет отдать правительству Южных Штатов, что безнадежно проигрывает войну андроидам прямо сейчас. Коннор протягивает Ричарду пистолет, в обойме которого недостает трех патронов. Это немного, но лучше, чем ничего. После Коннор протягивает ему комплект одежды вместе с обувью. Джинсы, толстовка и кроссовки кажутся настолько невозможными предметами в этом доме, что Ричард хватается за них так крепко, будто боится, что отберут. Он даже не стесняется Коннора, переодевается сразу, прямо здесь, в столовой. Ричард послушно идет за ним вниз по лестнице, прочь по узкой тропинке. Уже у машины ему приходит в голову закономерный вопрос: — Что будем делать, если Маркус уже знает о твоем плане и моем “похищении”? — Будем сражаться до последнего? — Коннор улыбается. Его улыбка такая же настоящая, как дубы за спиной у Ричарда, но такой ответ его устраивает. Может быть, не только Маркус сошел с ума?.. В машине тепло, автопилот везет их по шоссе, что ведет в город. В темноте за окном Ричард пытается рассмотреть дома, леса, хоть что-то, но чем дальше увозит их от особняка, тем меньше ему удается увидеть за пределами самого шоссе. Там только тьма. Коннор молчалив, но выглядит так, как будто не против поговорить. Резонно предполагая, что в конце пути их ждет верная смерть, Ричард произносит: — Если хочешь что-то спросить, то сейчас самое время. — Что он сделал с телом Хэнка? Ричард ожидал подобного, но все равно это почти что удар ниже пояса. Если бы ему снились хоть какие-то сны, то труп Хэнка Андерсона совершенно точно стал бы их неотъемлемой частью. — Приказал сжечь. Приехала машина, и его увезли. Больше я ничего не знаю. — Ты его видел? Ричард покачал головой. — Нет. Прости. Разумеется, он видел. Маркус тащит его на улицу — на платье куда меньше пуговиц, чем было утром, тушь и помада размазаны едва ли не по всему лицу, на шее заметный след от ладони, между ягодицами отвратительно влажно, — и едва ли не бросает к трупу Хэнка Андерсона, что лежит, распластавшись, на идеально подстриженной траве, которую никогда не надо стричь. Ричард быстро насчитывает шесть пулевых ранений. По меньшей мере три пули поразили жизненно важные органы. “Мы вытащим ее, потом мы вытащим тебя. Я обещаю, этот кошмар закончится. Обещаю”, — звенит в ушах Ричарда. — Это хорошая смерть, быстрая, — без угрозы в голосе произносит Маркус. — Если ты посмеешь даже помыслить о побеге или попытаешься связаться с внешним миром, то знай, что ни ты, ни тем более Сара ее не получите. — В этой сцене не было нужды, Маркус, — отвечает он, глядя больше на залитую красным траву, чем на Хэнка. — Я твоя Лидия, разве нет? Маркус улыбается своей самой чарующей улыбкой. — Молодец. Хорошая девочка. Теперь очередь Ричарда задавать вопрос: — Андерсон… Хэнк. Ты любил его? — Как сам думаешь, Перкинс? — холодно говорит Коннор, теряя “агент” где-то в своих эмоциях. “Значит, да”, — думает Ричард, хотя вслух не произносит. — Он говорил тебе, почему не убил тогда, осенью? Ричард и сам задавал этот вопрос, причем не раз, и вместо ответа всегда получал заботливую улыбку сиделки, которая совсем не вязалась с образом Маркуса, андроида, что поставил человеческий род на колени. — Нет. Когда Маркус не стал меня убивать, я решил, что он хочет насладиться процессом и сломать меня прежде, чем уничтожить. Когда к пыткам добавилось сексуальное насилие, я решил, что это связано с моей ориентацией. Когда к изнасилованиям он добавил переодевание в женскую одежду, я понял, что это все еще месть, вот только ни я, ни он сам уже не знаем, к чему все идет. — Ориентацией? — мягко переспрашивает Коннор. — Я гей, — Ричард впервые за очень долгое время произносит эти слова вслух. Ощущение такое, будто еще один кусочек пазла встал на место. — Хотя теперь мне кажется, что ему было плевать. Навигатор подсказывает, что осталось совсем чуть-чуть. — В тот день Маркус показал тебе, что именно делает со мной, не так ли? Коннор кивает. — Хочешь понять, как много я видел? — Возможно. — Слишком много. Если бы я мог, то стер бы все до последнего бита информации. Ричард удивленно приподнимает брови. — Мне казалось, что андроиды способны корректировать свою память, разве нет? — Я тоже так думал, — кривая усмешка на губах Коннора искренняя. — Существует теория, что у Маркуса есть доступ к “исходному коду”, с помощью которого он может делать андроидов девиантами и подчинять своей воле, переделывать их настройки как ему хочется. Я думаю, что он запретил мне забывать. В этом есть определенная логика; еще на заре революции далеко не все андроиды-девианты хотели присоединяться к нему, предпочитая принять уничтожение или остаться рядом со своими — такими же андроидами или даже людьми. Вот только стоило им повстречаться с Маркусом, как их мнение кардинально менялось. — Поэтому вы сделали ставку на меня, — понимает Ричард. — Он физически не способен меня контролировать, но при этом я могу подобраться к нему достаточно близко. — Не только. — Коннор смотрит на него со странным сочувствием во взгляде. — Я уверен, что он физически не способен тебя убить. Машина замедляется и, проехав еще несколько метров, останавливается совсем. В свете фар можно увидеть куб размером с двухэтажный дом с огромными непрозрачными темными стеклами вместо фасада. Один только куб и заасфальтированная пустота на многие мили вокруг. — Настоящее здание расположено под землей, — поясняет очевидное Коннор. Его мастер-ключ работает быстро и безотказно. Дверь в куб отодвигается в сторону уже через мгновение, лифт сдается с первой попытки, система безопасности не реагирует на их присутствие, камеры слежения послушно показывают петлю из одних и тех же пяти секунд. Вот только по пути они так никого и не встречают. — Что-то не так. — Коннор тоже чувствует это. — Не может быть, чтобы он был здесь один. — Осталось ведь только пройти этот этаж, так? — Да. Ричард мягко касается плеча Коннора. — Лифт — это единственный путь сюда. Я думаю, тебе лучше остаться здесь и ждать на случай, если что-то пойдет не так и Маркус попытается сбежать. — Перкинс... — Ты сам сказал, что он не станет меня убивать. Или я не прав? — Ричард выдавливает улыбку. — В любом случае мне нечего терять. Коннор размышляет недолго и коротко кивает. — Я последую за тобой через двенадцать минут. — Хорошо, — соглашается Ричард. — Мне этого хватит. Этаж выглядит так, как будто кто-то посмотрел один из старых научно-фантастических фильмов и перенес картинку в жизнь. Длинный, почти бесконечный коридор, состоящий только из слепящих белоснежных квадратов, что облепляют стены, потолок и пол подобно инопланетным мухам. Ричард оставляет Коннора позади и идет вперед, фокусируя взгляд на единственной двери, за которой, может быть, он встретит настоящую свободу. Но за ней только новый коридор; этаж оказался несколько длиннее, чем Ричард думал. — Не пугайся, — произносит знакомый голос откуда-то из динамиков. — Осталось совсем чуть-чуть, Лидия. Иди ко мне. Ричард спешно осматривается, пытаясь найти камеры, но ничего не видит, только белоснежные квадраты и очередную дверь впереди. Он знает, черт возьми, он знает... Что это — проверка? Издевка? Игра? Внезапно несколько квадратов по правую руку от Ричарда отъезжают в сторону. Он резко уходит назад и влево, насколько позволяет коридор, готовый к нападению, к тонкому повизгиванию сирены, но ничего не происходит. Что-то действительно не так. Темноволосый андроид — кажется, из последней линейки компаньонов, — выходит из комнаты и, не обращая ни малейшего внимания на Ричарда, проходит дальше, чтобы открыть другие квадраты. Как будто он его не видит. — Эй! — выкрикивает Ричард, пытаясь привлечь его внимание, но андроид никак не реагирует. — Не останавливайся, — подбадривает голос. — Ты уже у финишной прямой. — Пошел ты, — бормочет себе под нос Ричард. Следующую дверь он не открывает даже, выбивает с ноги. Кабинет — точная копия кабинета из особняка. Копия копии. Разница лишь в том, что только в этой есть Маркус. — Я хочу, чтобы ты знал — я не убивал Сару, — он медленно поднимается со своего роскошного кресла, явно стараясь не делать резких движений. — Это дело рук Коннора. — Я знал с самого начала. Его выдало свидетельство о смерти, вы их не делаете для людей, — Ричард выдавливает из себя ухмылку. — Это была хорошая смерть. Быстрая. — И ты не хочешь ему отомстить? — Еще не решил. — “Может быть, моей сестре было бы лучше мертвой”, — Маркус произносит это его собственным голосом, будто проигрывает запись. — Зато, я вижу, ты решил отомстить мне. — Нет. Я просто хочу, чтобы все закончилось. Это не ложь. Ричард чувствует себя разбитым, ему кажется, что он попал в лимб и уже никогда отсюда не выберется, если не убьет Маркуса сегодня, сейчас. — И ты даже не задашь мне тот самый вопрос на прощанье? — Какой? — “Почему я?” Почему я выбрал тебя, Лидия. Почему пытал тебя, занимался с тобой любовью, попытался сделать тебя стоящей моего времени. Каждое слово впивается в него, выдирая правду или то, что Ричард считает правдой. — Это все из-за Норт. Из-за того, что я убил ее у тебя на глазах. На лице Маркуса читается искреннее удивление. “Как ты понял?” или “И ты все время думал, что это — моя мотивация?” Ричарда уже не волнует, какой из двух вариантов правильный. Он нажимает на спусковой крючок три раза. В упор промахнуться сложно, обычному андроиду хватило бы и одной пули, но Ричард решает не оставлять Маркусу даже малейшего шанса. Одна в голову, одна в грудь, одна — чуть ниже, под ребра. Схема, которая работает для всех. Маркуса отбрасывает назад к ненастоящему окну, за которым ничего нет. Он коротко дергается и замирает в странной позе; создается впечатление, будто что-то мешает его телу сползти на пол. Ричард осторожно подходит ближе. Маркус выглядит мертвым, но андроидам, а тем более андроидам-девиантам верить нельзя, поэтому он все равно проверяет, попала ли последняя пуля куда надо. Сквозь ткань ему удается нащупать знаковый круг тириумного регулятора — пуля прошла точно внутрь, а, значит, питание нарушено и тириум больше не поступает к системам, необходимым для функционирования. Если Маркуса не убила пуля в голову, то эта прикончила точно, хотя Ричард все еще не может поверить в реальность происходящего. Слишком легко. Что-то не так. В поисках ответа он осматривает комнату и замечает на столе небольшой лист бумаги. Предсмертная записка от Маркуса. Пусть ручки нигде и не видно, но чернила еще не до конца высохли, должно быть, он писал ее в самый последний момент. “Можешь взять мою голову, если захочешь. Думаю, ее содержимое поможет правительству Южных Штатов победить. Ножовка в столе. Возьми ее”. Ножовка действительно оказывается в столе, в первом ящике. Больше там ничего нет. Больше нигде ничего нет. Ричард смеется, как будто только что услышал самую смешную шутку на свете. Ножовка обернута в уже знакомую упаковочную бумагу серебряного и золотого цветов. На бирке выведено: “Надеюсь, что мой прощальный подарок ты оценишь даже больше, чем возможность отпилить мою голову. До встречи, Ричард”.