alexandrite

Когда сердце борется с рассудком, рассудок редко бывает победителем.

      Клеменс так неожиданно прочно засел у Маттиаса в голове, что он думал об их встрече весь оставшийся день. Думал, сидя на качелях у дома; думал, потягивая горячий ягодный чай; думал, лёжа в постели под всё таким же неподъёмным грузом одеяла. Он лежал и не мог совладать с мыслями, глядя в потолок, на котором в самом углу была дыра. Отец говорил, что это «чтобы удобнее открывать дверь на чердак», но даже это не мешало воображению додумывать страшных чудищ, выползающих из этой темноты, отчего Маттиас чуть ли не всё детство избегал этой комнаты. Он медленно поднял руку, и её мгновенно укутал лунный свет, обнажая все изгибы и царапины. Чуть повертев в воздухе, он обессилено вернул её обратно, не в силах вновь смотреть на ту дыру в потолке, потому что теперь казалось, что единственная дыра сейчас — в нём самом. Она состояла из неуверенности и вечного прокручивания того робкого взгляда парня в голове. Харальдссон просто не решался признаться себе, что хотел бы поговорить с ним ещё раз — и он думал, думал, думал… И в итоге пришёл к выводу, что всё это было безумно странно, но, видимо, не настолько, ведь на следующий день Маттиас всё-таки стоял у тропы, ведущей в лес, застывая в раздумьях. Ему казалось, что он совершает нечто безумное. Ещё вчера там он познакомился с этим необычным парнем, уже договорившись о следующей встрече. Но только по приходу домой он понял, что даже не спросил времени встречи — тогда ему хотелось лишь скорее уйти оттуда, а сейчас он корил себя, потому что не узнал так много.       Не говоря ни слова, парень неторопливо погружался в чащу, оборачиваясь чуть ли не каждую минуту, а лес словно подглядывал за ним. Маттиасу казалось, что сзади кто-то идёт, и он прислушивался к каждому шороху, подмечая, что сегодня день выдался донельзя нервным: ночью плохо спал, тело вновь ломило, испугался соседской собаки. Он остановился напротив дерева, что вчера своими же руками пометил. Приложив к стволу руку, он прикрыл глаза, вновь теряясь в раздумьях… Отряхнулся, словно гоня ненужные мысли, и пошёл вперёд. Высоченные сосны грозились обломанными сучьями. Маттиас уже был готов и, когда всё вокруг замолкло, лишь предвкушающе улыбнулся. Настроение со временем улучшалось, потому что все проблемы оставались там… там, где пение птиц, звуки дороги и крики детей.       Человек иногда нуждается в том, чтобы его оставили в покое. Не спрашивали, как дела, не заставляли слушать свои рассказы. Иногда нет желания видеть даже самые родные лица, и хочется свободы, спонтанности — словно это глоток воздуха в душной рутине жизни. И таким спасением казался Клеменс.

***

      — Я думал, ты не придёшь, — даже не оборачиваясь, произнёс светловолосый парень, что всё так же сидел у озера.       — Я тоже так думал, — скорее для себя сказал Маттиас, не решаясь сесть. Так они и замерли: кто стоя, а кто — сидя. Харальдссон опять привыкал к беззвучной жестокости, пока Клеменс не обернулся:       — Ну, ты идёшь? — так тепло спросил парень, что Маттиас несмело улыбнулся. Словно они давние друзья.       — Да-да, я просто никак не могу привыкнуть к этому месту, — честно ответил он и присаживается рядом, вытягивая ноги вперёд, чуть ли не касаясь ими мутной воды.       — Я тоже раньше не мог. Но, как видишь, всё получилось, — Клеменс поджал ноги к себе и обхватил их руками, кладя голову на колени.       — Как ты вообще нашёл его?       — Ну, — он слегка потянул, думая. — Тоже гулял, случайно забрёл сюда. Понравилось, почувствовал себя в своей тарелке, так сказать. Ну и начал сюда приходить чаще.       — Это как твоё личное место?       — Да, типа того. Мне кажется, что у каждого должно быть своё место, где ты можешь уединиться. Чтоб никто не лез, не спрашивал что-то.       — Тут ты прав, — Харальдссон немного завис, засмотревшись на отражение неба в озере-болоте. — Я люблю лежать в своей комнате, и, думаю, это тоже считается.       — Тоже думаешь о чём-то?       — Ну как тебе сказать.       — Как есть?       — Почти. Я много читаю, но, конечно же, чтение время от времени прерывается на раздумья. Ведь если от книги не хочется думать, то зачем же её тогда читать? — усмехнулся парень.       — И что читаешь?       — В основном классиков и философов. — Его собеседник удовлетворённо кивнул. — Ещё мифологию иногда читаю. Про всяких духов, богов. Знаешь, ещё легенды люблю. Потому что хочется верить, понимаешь? — Если бы Маттиас не рассматривал деревья, он бы точно заметил, как Клеменс сжал зубы и бегло отвёл взгляд.       — Понимаю.       Харальдссон посмотрел на него, собираясь спросить про его предпочтения, но ничего говорить не пришлось:       — Не подумай ничего такого, но мне нравится читать истории типа... сказок? В них всегда есть мораль и иногда авторы творят странные вещи, чтобы её рассказать, — непонимающий взгляд в ответ. — Например, в последней, что я читал, из первых слов каждого абзаца складывалось предложение. И можно было понять намного больше, — Маттиас вскинул брови. Действительно хороший способ передать читателям какие-то послания. — Но почти все считают, что сказки для детей, и это так… Несправедливо?       — Да, несправедливо, как-то и не задумывался над этим даже. Но интересно, конечно, придумали. Я тоже что-то необычно написанное читал, — он жестикулировал в воздухе, пытаясь вспомнить или хотя бы подобрать слова, чтобы объяснить, — там в предложении слова не начинались с одной буквы. Вот автор, думаю, устал, — парни переглянулись и, непонятно почему, засмеялись.       В месте, где их смех не отдавался никаким — даже самым слабым — эхом, создавалось ощущение, что сосны впитывают их слова и эмоции, после чего, собрав достаточно, сами превратятся в людей, отчего слегка звенело в ушах и кружилась голова. Но ко всему можно привыкнуть. Как и они со временем привыкли к компании друг друга.       Диалог шёл плавно, словно бумажный кораблик по реке. Клеменс много говорил и смеялся, а Маттиас слушал и подхватывал настроение своего друга. Эта отрешённость от реального мира действовала опьяняюще и расслабляла.       — Я думаю, ты бы понравился моей матери, — неловкое молчание и попытка не засмеяться. — Не в этом смысле! Ты интересный, с тобой можно поговорить на разные темы. Она редко одобряет мой выбор друзей, ей кажется, что они учат меня... не тому, — парень непонимающе вскинул руками, но его лицо оставалось таким же спокойным. — Она как-то нашла у меня в портфеле пачку сигарет, вот это был скандал.       Клеменс усмехнулся.       — Но ты не перестал?       — Курить? Пф, нет. Ей кажется, что я слишком мал для этого, но если это так, то почему я встречаюсь с проблемами, из-за которых мне хочется курить? Если я ребёнок, у меня не должно быть проблем. А если они есть, значит, не ребёнок.       — А здоровье?       — Да я не так часто это делаю, поверь, — попытался он успокоить друга.       — Главное, в лесу не кури. Лес — храм, который надо хранить.       — Да-да, я помню, — Клеменс действительно часто выражал свою любовь к этому месту. Маттиас замечал, с какой нежностью и вдохновением он смотрит на маленькие кустики, только начинающие свой путь, и на величественные многовековые сосны, укрывающие небо. И с каким отчаяньем глядел куда-то вперед, чрез сотни стволов деревьев. Словно где-то там и начинается жизнь, а он навек заперт в клетке и никогда не отведает и кусочка свободы.       Харальдссон никогда не понимал этой печали в его глазах, но списывал всё на характер и на то, что знакомы они не столь долго, чтобы искать какие-то значения в жестах друг друга. Ведь есть люди, что всегда печальны, почему таким не может оказаться и его друг?       Разговор в который раз за день ушёл не в то русло, и время текло необычайно быстро. Кажется, с этим человеком можно было общаться на любую тему, что не могло не нравиться Маттиасу.       Внутри каждого из нас так много вещей, которые следует рассказать. Не стоит недооценивать их и хоронить в себе, ведь где-то есть такой же Клеменс, который с радостью выслушает все твои мысли и составит компанию в их обсуждении.       — Уже темнеет, тебе не пора домой? — заботливо спросил Клеменс, смотря прямо в глаза. Это именно тот взгляд, когда смотрят не случайно и бессмысленно, а целенаправленно, ища ответы на свои слова, выжидая реакции. Иногда казалось, что он заглядывает куда-то глубже, чувствует тебя и твои мысли, отвечая на вопросы до того, как ты успеваешь их задать.       Маттиас оглянулся. Действительно — уже пора. Поднимая с земли свои вещи, он отметил, что тишина стала комфортной и больше не нагнетает. Это тот случай, когда с человеком и молчать хорошо.       — Может, как-нибудь встретимся не в лесу? — начал парень, накидывая на плечо рюкзак.       — Не сейчас, Матти, не сейчас.       — А когда?       — Не сейчас.       — Завтра? — Клеменс в ответ закатил глаза, улыбаясь. Умеет же Харальдссон докапываться, когда хочет. И не упрячешь ничего.       — Нет.       — Это подозрительно, — он стрельнул глазами. — Вдруг ты в розыске или там… маньяк какой-нибудь?       — Не могу пока сказать, почему, но будь уверен, что точно не маньяк, — усмехнулся Клеменс. Он раскинул руки для объятий, на что его собеседник лишь улыбнулся и обнял в ответ. Это был первый раз, когда они обнимались. И, кажется, даже просто касались друг друга. Руки Ханнигана аккуратно легли на талию парня, слегка сжимая его свитер, а голова (из-за низкого роста) уместилась на чужой груди. Харальдссон положил одну руку на его спину, а другой прижал голову к себе, слегка взъерошивая светлые волосы. Так они и стояли: Клеменс с зажмуренными глазами, прижимаясь к другу, а Маттиас — устремляя взгляд вперёд и прижимая к себе Ханнигана. В тишине слышалось лишь тяжёлое дыхание.       — Ты ледяной, — тихое «угу» в ответ. — И странный.       Клеменс вопросительно посмотрел, подняв голову с его груди. Сейчас их лица были как никогда близко, что Маттиас мог разглядеть глаза его собеседника лучше всего. Обычно они смотрят затуманено, печально, но в то же время как будто знают о тебе всё, видят насквозь. Сейчас же в его глазах словно летали маленькие искорки, а в расширенных донельзя зрачках можно было увидеть отражение неба — как в том самом озерце рядом с его местом.       Рядом с их местом.       — Почему же?       — Потому что.       — Нет, я жду объяснений, — он постарался встать на носочки, чтобы быть хотя бы примерно такого же роста, как и Маттиас, но только слегка задел его нос своим, после чего не устоял на месте, чуть не упав, и опустился обратно. Собеседник улыбнулся.       — Не думай. Просто мне так кажется, это нормально.       — Ничего плохого?       — Абсолютно ничего.       Ханниган улыбнулся, расслабляясь.       Опять тишина.       Харальдссон первый опустил руки, вслед за ним — Клеменс. Он отошёл на несколько шагов назад, не разрывая зрительного контакта.       — Завтра тут же?       — Я всё же настаиваю на встрече в другой обстановке.       — Настаивай. Но завтра всё равно я жду тебя тут.       Маттиас улыбнулся и, развернувшись, направился в свою сторону. А где-то там, в глубине леса, всё на том же месте стоял Клеменс.       — Фрейя, я прошу у тебя, — он шептал, смотря вслед уходящему парню, — всего один шанс.       Сейчас под Харальдссоном трещали ветки и издавала хлюпающие звуки земля, но вскоре вокруг будет шум машин, а ещё чуть позже — голоса других людей и все звуки нормальной жизни. На Клеменса же лишь безразлично давит тишина; и через час, да и через два, будет всё то же. И только изредка птица, непонятно как попавшая сюда и испуганная чем-то своим, вспорхнёт да закричит, улетая прочь из этого места.