alexandrite

Скрываться больше нет смысла.

      — Хей, привет, — голос Маттиаса звучал неподдельно громко среди деревьев. Клеменс вздрогнул, выпадая из задумчивости. И во что только так часто погружены его мысли? — Как дела, мой лесной друг?       Уже неделю они встречались, каждый день становясь лишь ближе. Кажется, они обсудили уже почти всё на свете, но до сих пор друг от друга не устали.       — Да как обычно вроде бы. А у тебя как?       Парень всё смотрел вверх, ведь небо сегодня донельзя чистое, и даже эти могучие деревья не могли сдержать весь солнечный свет, местами пропуская яркие лучи, что тут же разливались на полянке, отражались от водной глади озерца и терялись где-то в волосах Клеменса, которые теперь казались ещё светлее.       — Да как-то никак, моя мать уже начинает спрашивать, почему я хожу в лес так часто, — он улыбнулся.       — И что ты ей говоришь?       — Сказал, что меня успокаивает тишина. Ну, сейчас она думает, что я просто гуляю где-то, — он вскинул руками.       — Врать плохо, ты знаешь? Ложь никогда до добра не доводила, так-то.       — Моя ложь доводит меня, — он задумался, — до тебя.       — Намекаешь на то, что я зло?       — Конечно, кто же ещё, — и оба усмехнулись. — Я могу не врать, но тогда у моей матери будет больше вопросов, а я, скорее всего, приходить сюда буду куда реже, — и Клеменс резко опускает голову, смотря прямо в глаза.       — Тогда лучше ври, — ответ не может не улыбнуть Харальдссона.       Парень сел рядом и тоже задрал голову, любуясь и думая, как же непривычно находиться тут в столь солнечный день.       — Зато погода хорошая.       — Да, тут редко такое.       — Думаешь?       — Знаю.       Тишина этого места уже почти не напрягала Маттиаса, он её уже почти не замечал, иногда просто вслушиваясь и получая неимоверное удовольствие. Если тишину, конечно, вообще можно слушать.       — Даже жарко немного, — парень, кажется, пожалел, что надел свитер. Тот самый. Всю неделю его носит. Потому что Клеменс сказал, что ему нравится. Да и фиолетовый цвет, как потом оказалось, его любимый. — Как думаешь, — он краем обуви дотронулся до мутной воды, отчего на ней появились круги, — тут можно купаться?       — Не стоит, — Клеменс усмехнулся. — Тут очень грязно и уже много лет нет ничего живого.       — Откуда ты это знаешь?       — Откуда-то, — он пожал плечами, всё также загадочно улыбаясь.       Маттиас несколько секунд смотрел на собеседника в упор, решаясь.       — Слушай, Клеменс, у меня есть вопрос, — сказал с такой интонацией, что, кажется, он прокручивал эту фразу в голове на протяжении долгого времени и только сейчас осмелился спросить. И он пытался выхватить из урагана мыслей, кружащих в его голове, что-то одно, потому что вопросов было непозволительно много, пока его друг ожидал, счастливо уставившись на него. Маттиас хоть и медлил, но был настроен решительно. — В общем, почему ты такой… — потянул он, — почему ты так часто недоговариваешь?       Улыбка на лице Клеменса плавно сходила на нет.       — Отчего все эти странности?       — Тебе что-то не нравится? — Клеменс неуверенно склонил голову набок, вглядываясь в собеседника.       — Вопрос не в этом. Я хочу узнать, почему всё так.        Кажется, это был их первый серьёзный разговор.       — Когда-нибудь я тебе расскажу, — пообещал наконец Клеменс надеясь, что этим можно будет закрыть тему.       — Нет, расскажи мне сейчас! — Маттиас и сам не заметил, как повысил голос. — Клеменс, я жду чёткого ответа.       Кажется, где-то на этом моменте Ханниган понял, что просто отшутиться не удастся. Они знакомы не первый день, и когда-нибудь этот разговор должен был произойти: Харальдссон пытался докопаться до правды уже не первый раз. Всегда сложно открываться людям впервые, не зная, примут ли они всех чудищ, живущих внутри тебя. Не открываться как будто бы… легче?       — Ну, как тебе сказать… — глубокий вздох. — Я надеялся, что само догадается, да куда же. Но только обещай мне, что… не уйдёшь, — Клеменс поднял взгляд, и в его глазах разливалась надежда вперемешку со страхом. Внутри что-то дрогнуло, ведь именно так он и посмотрел в первую их встречу, спрашивая, увидятся ли они ещё.       — Клеменс… — приказной тон Маттиаса.       Ханниган опустил голову и нервно теребил в руке подол своей майки.       — Я…       — Ты, — повторил шатен. Было видно, что он настроен серьёзно.       — Я не совсем человек, если можно так сказать.       — А кто? Дух, что ли? — он зачем-то попытался смягчить ситуацию сарказмом, но Клеменс лишь совершенно испуганно поднял взгляд. Выражение лица Маттиаса, когда он увидел это, тоже изменилось из серьёзного в какое-то непонимающее, шокированное.       — Дух леса, но в человеческом облике.        Тишина.       — Прости, что не сказал сразу, — Ханниган совсем притих и опечалился, опустив голову. Смотря на Харальдссона, можно было подумать, что он совсем не верит сказанному, но про себя он соотносил это со «странностями», которые замечал в друге до этого.       — Так вот почему ты постоянно здесь? — после, кажется, вечной паузы произнёс Маттиас.       — Можно сказать и так.       — И эта тишина?       — Да, — совсем печально ответил Клеменс, всхлипывая (Маттиас внутри надеялся, что ему это показалось), видимо, решив, что уже всё кончено.       Харальдссон шумно вздохнул, опять обдумывая это.       — И ты хочешь меня заманить и убить или что-то типа этого?       — Что? Нет-нет-нет, — он оживился, потирая слегка покрасневшие глаза, — я не хочу никого убивать!       В голову совсем не приходило, как парень может подумать об этом после всего, что было. Ханниган почувствовал, словно внутри что-то разбилось.       — А почему тогда ты проводишь со мной так много времени?       — Мне просто как-то… одиноко. Ты же слышишь эту тишину, а я в ней нахожусь постоянно. А твоя компания была моим спасением.       «Вот оно что…» — промелькнуло в голове у Маттиаса. Все вещи, которые он подмечал за время встреч, теперь складывалось во вроде как понятный пазл. Забавно: Клеменс спасал его от бесконечной суеты реального мира тут, в спокойствии, а сам в свою очередь спасался от этой тишины его присутствием.       Маттиас не ответил. Лишь подошёл ближе, садясь на корточки и копаясь в своём портфеле. Напряжение никуда не уходило, но сейчас их разделяло примерно полметра, и Клеменс был готов поклясться, что в его друге что-то изменилось. Через пару секунд что-то щёлкнуло, и Маттиас медленно втянул в себя дым, закрывая глаза.       — Будешь? — спросил он у упрямо молчащего Клеменса, протягивая руку со своей сигаретой и осторожно поднося её ко рту парня. Тот неуверенно обхватил её губами, делая вдох. В следующее же мгновение вечную тишь этого места разорвал кашель, а ещё чуть позже — смех Харальдссона. Но это был не тот смех, которым он обычно смеялся. В нём слышалось что-то нервное, печальное, уставшее.       — Ты никогда не курил, что ли? — в ответ лишь отрицательное покачивание головой. Кажется, он был совсем подавлен.       — Боже, Клеменс, что же ты делаешь, — он притянул к себе парня, укладывая на своё плечо, отчего тот не смог сдержаться и в его глазах вновь блеснули слёзы. Почему-то всегда сложнее остановиться, когда тебя пытаются утешить. Наверное потому, что в такие моменты эмоции топят с новой силой. Сколько раз Клеменс уже сдерживал эти эмоции в себе? Поверьте, намного больше, чем вы думаете. И сегодня он не собирался вновь делать это. Он лил слёзы прямо на любимый тёмно-фиолетовый свитер Маттиаса, хватаясь свободную руку парня и сжимая её, словно если он её отпустит, Харальдссон сразу убежит.       Комом в горле эта ситуация встала у обоих.       — Не бойся, я не уйду.       — Правда? — Клеменс поднял покрасневшие глаза. Ресницы его слиплись, на щеках всё также блестели следы от ручейков слёз, а дыхание долго не могло восстановиться.       — Правда.       — Ты веришь мне?       — Верю.       Клеменс вновь опустил голову на чужое плечо, но в этот раз пытался успокоиться, до сих пор держа горячую руку Маттиаса в своей. Они сидели и молча думали. Кажется, друг о друге. Харальдссон изредка делал затяжку, поэтому сигарета просто тлела в его руках.       Он сам тлел.       Тишина покорно ждала, пока кто-то её нарушит. Первым сдался Клеменс.       — Только, пожалуйста, давай договоримся, — выжидающий взгляд, — что ты не будешь спрашивать об этом больше.       — Почему?       — Потому что мне от этого больно, Маттиас, — парень, кажется, пришёл в себя и лишь удобнее устроился на чужом плече.       — Но как же я тогда узнаю больше о тебе?       — Мы можем общаться как раньше, словно ты не знаешь.       — Но мне интересно.       — Маттиас, — видимо, настала пора Клеменса говорить серьёзно. Вперемешку с усталостью.       — В книгах всё описано, конечно, но какой же невероятный шанс узнать это на практике, ты только подумай!       — Маттиас! — он резко вскочил, смотря своему собеседнику в глаза. В них ясно читалось «нет». Клеменс не был напуган, он просто не понимал, почему его друг его не слышит. Его всё ещё красноватые глаза смотрели насквозь.       — Ну Клеменс! — он слегка пихнул его освободившейся рукой, нетерпеливо намекая.       — Если ты продолжишь, я…       —Не удержишься и расскажешь мне всё? — его шутки были такими же глупыми, как и всегда. Словно это был обычный день, и вовсе не он сегодня не мог найти ни одного подходящего слова от удивления.       — Нет, я просто исчезну.       — Не исчезнешь, — уверенно сказал Маттиас, на что парень поднял одну бровь.       — Ты хочешь проверить? — Серо-голубые покрасневшие глаза, которые при первом взгляде напоминали скорее озёра чистого отчаяния, смотрели с вызовом.       — Да я же знаю, — Маттиас вскинул руками и повернулся, чтобы положить пачку сигарет, лежавшую всё время рядом, на своё законное место в рюкзаке. — Мне просто интересны некоторые моменты, не вся ваша жизнь и не все ваши секретики, — он обернулся обратно к собеседнику, резко замолкая.       Пара секунд напряжённой тишины.       — Клеменс? — он недоверчиво посмотрел по сторонам. — Клеменс? — нервно вскочил с места. — Клеменс, чёрт тебя побери! — вскрикнул Харальдссон, и никто не отозвался в ответ, даже эхо, которое и без этого никогда не появлялось в этом месте. Он сильнее занервничал. Парень не врал. Действительно исчез. Только вот Маттиас к такому не был готов. Как и его тело, что выделило сейчас столько адреналина, сколько, наверное, не выделять за жизнь. Он стоял, не зная, что делать, пока неуверенно, но с надеждой, не произнёс: — Хорошо, я не буду тебя спрашивать, если ты сейчас вернёшься.       — Только если так, — знакомый голос из-за спины.       Оборот. Привычный вид парня просто с чуть более взъерошенными волосами. Облегчённый вздох. Сердце, что пару минут назад ушло в пятки, ещё не успело вернуться на своё законное место, когда Маттиас прошептал:       — Не делай так больше.       — Я предупреждал.       — Я переживал, — и он медленно подошёл к парню, заключая его в объятия. Он по-прежнему был ледяной.       — Маттиас, прошу, верь мне так же сильно, — он прижимался, словно пытаясь согреться, — как и я тебе.       И почему-то ни одного сомнения в том, что Клеменс ему полностью доверяет, не появлялось.

***

      Они, абсолютно уставшие и опустошённые, лежали на земле, говоря о чём-то. С того момента разговоров «по душам» стало гораздо больше, ведь теперь бояться глупо — Клеменс уже рассказал свой самый ужасный секрет. Но вот только Маттиас не спешил открываться на таком же уровне, принимая все откровения от собеседника, не отдавая взамен почти ничего равноценного. И, почувствовав твёрдую почву вот ногами, Ханниган медленно направился узнавать своего друга, насколько тот это позволял.       — Слушай, Матти, — ему полюбилось говорить так. — А чего ты боишься? — Донельзя личный вопрос, как я считаю. Не у каждого встречного можно спросить про его страхи, ведь, узнав их, перед тобой показывается совершенно новая сторона человека (о которой ты мог даже не догадываться), и он перестает казаться «неуязвимым». Следует отдать дань уважения людям, что готовы честно ответить, открыться и доверить тебе самые жуткие картины их подсознания.       — Да ничего, — после обдумывания вопроса ответил парень.       Клеменс вновь почувствовал неприятное ощущение где-то внутри. Как можно открываться человеку, который тебе не доверяет?       — Правда? Мне кажется, каждый чего-то боится, подумай ещё, — он ждал, потому что сам уже давно догадался.       Харальдссон сделал задумчивый вид, смотря в глубину леса.       — Да, точно. Ничего не боюсь.       Вздох. Кажется, огорчённый.       — А мне кажется, что всё же боишься.       — И чего же?       — Темноты?       Маттиас нервно усмехнулся.       — С чего вдруг такие мысли?       — Ты всегда уходишь до сумерек. И, когда чуть задерживаешься, идёшь очень быстро. А ещё из-за твоих рассказов, — в его голове пронеслась последняя неделя, когда они то и делали, что говорилиговорилиговорили. — Поэтому мне кажется, что я прав.       Клеменс сжал зубы, потому что осознание, что ему не доверяют, скатилось от горла по пищеводу вниз и с потоком крови разнеслось по всему телу, оставляя свои кусочки даже на кончиках пальцах.       Маттиас сжал зубы, потому что ему нечего сказать. Застали врасплох. А кому понравится то, что его как облупленного видят?       Скрыть что-то всегда сложно. Каждая черта характера, каждый недостаток и тайный страх выбиваются — люди показывают себя, в попытках спрятать.       — Чувствую себя подопытным кроликом       — Мне интересно узнать тебя как человека, а не как подопытный материал, с которым после «опыта» я бы перестал общаться. Я просто хочу, чтобы ты мне открылся, — казалось, что Клеменс всегда говорит от сердца, искренне. Люди вокруг так не умеют, и от осознания этого становилось только хуже. Такой чистый Ханниган и такой грязный Харальдссон рядом.       — Но это не отменяет такого чувства, — Маттиас глубоко и чересчур громко вздохнул. Было неудобно, точно какой-то яд разливался внутри.       — Все мы чего-то боимся, Матти, это нормально, не стоит стыдиться. Я не хочу тебя пугать, я скорее хочу научить тебя жить с этими страхами, — он повернул голову на бок, касаясь щекой сухих веток и травы. — Не уходи сегодня, останься.       — Родители буду волноваться.       — А завтра?       Харальдссон тоже повернулся на друга, и теперь их лица находились так близко, что он чувствовал чужое дыхание у себя на губах. Мир вокруг замер, пока они смотрели друг на друга, блуждая взглядом по скулам, бровям, волосам, губам и, наконец, глядя прямо в глаза. Во взгляде Маттиаса читалось «нет», но это ничего не значило, пока он не откажет вслух. А торопиться с этим он не собирался.       Не выдержав зрительного контакта, он поднялся и сел боком, опираясь на одну руку. Теперь его взгляд принадлежал какому-то камню, лежавшему неподалёку. И — тишина.       Клеменс запутался взором в волосах друга и, насмотревшись вдоволь, он, слегка прикусив губу, потянулся к ним рукой. И уже через пару мгновений пальцы аккуратно поглаживали чужие волосы, не встречая никакого сопротивления от их владельца. Немного жестче, чем казалось Ханнигану изначально, но всё равно в них приятно зарываться, взъерошивая и возвращая всё обратно. Маттиас, как кот, сидел с прикрытыми глазами и лишь наслаждался.       В тишине время текло медленнее.       — Матти, — он слегка похлопал по щеке, чтобы вывести того из полусонного состояния. — Матти, темнеет.       Клеменс, видимо, считал своим долгом всегда уведомлять своего друга об этом, потому что давно догадался, почему он уходит в такой час. А друзья же должны заботиться друг о друге? Вот и Клеменс всегда старался сделать ему как можно лучше. Как бы он не хотел, чтобы тот уходил, но понимал, что обманом его тут не оставишь. Всё в нём показывало: «Темно. Но ты можешь остаться. Пожалуйста, останься». Он ждал, пока Маттиас всё же сам выберет его.       Харальдссон тем временем нехотя открыл глаза. Не было никакого желания вставать и идти домой, хотелось просто сидеть тут, пока тепло, а парень с ледяными руками трогает твои волосы, отчего по телу разбегаются мурашки.       Но, поборов эти чувства, он встал на ноги, устало потянувшись и разминая затёкшую за долгое время шею.       — Одно дело темнота. Совсем другое — ночь.       — В смысле? — Клеменс приподнялся и теперь опирался на локти.       — Понимаешь, ночью сложно держать себя в руках. Голова совсем перестает работать, не заметишь и расскажешь лишнего, а потом будешь жалеть. Это опасная ловушка, в неё сложно не попасть.       — Я обещаю, что не буду припоминать тебе ничего.        Клеменс встал и подошёл к Маттиасу, возившемуся с портфелем.       — Ага, конечно, — тот усмехнулся, накинул вещь на плечо и кротко обнял друга, развернулся и заторопился по уже выученному маршруту, кинув напоследок «до завтра!»       — До завтра, — опомнился Ханниган, когда его уже никто не мог услышать.       Такое чувство, словно посреди разговора отключился телефон, а у тебя было ещё столько фраз и мыслей, но теперь — ни одной возможности их высказать.

Эта ночь, кажется, будет длинной.