alexandrite

Слова только мешают понимать друг друга.

      — И почему ты пропал? — спросил Клеменс, только услышав где-то вдалеке чужие шаги.       Ну, как чужие. Незнакомцев совсем не ждут, а этого человека в последние пару дней только и требовалось, что ждать. Ждать, надеясь, что доверил ему правду не зря.       Почувствовав руку на своих волосах, парень поднял взгляд и, не сдержавшись, слегка улыбнулся.       — Я жду оправданий.       — Я тоже по тебе скучал. Просто у меня были кое-какие… — он замолк и сделал задумчивое лицо, глядя куда-то вдаль, — дела, да. Но сейчас я здесь!       — Ну ладно, хоть как, — он слышал, как Маттиас возится с чем-то сзади. Вероятно, опять ищет что-то в своём огромном рюкзаке. Там, наверное, можно было спрятать целый город или типа того. — Ты сегодня как-то поздно?       И в правду, уже совсем скоро сумерки. В последнее время Клеменс тоже невзлюбил темноту (правда, из-за друга, но всё же) и слегка опечаливался, когда небо, почти полностью спрятавшееся за деревьями, переставало быть светлым, медленно переходя в свою «ночную фазу».       — Ну, — ответил парень таким тоном, словно только и ждал этого вопроса. Шумы за спиной прекратились. — На ночёвки рано не приходят, не находишь?       Клеменс резко развернулся, неожиданно оказавшись лицом к лицу с нетерпеливо улыбавшимся Харальдссоном. От такой близости он слегка растерялся, но всё, что оставалось делать, — это непонимающе (хотя он всё понимал) улыбаться, и счастливо распахнутым глазами смотреть прямо на друга. Всё внутри Ханнигана ликовало, и он облегчённо выдохнул, подымаясь на ноги и обнимая, наконец уже, Маттиаса. Тепло.       Всегда бы так, а то и замерзнуть недалеко.       Выпутавшись из объятий через какое-то время, парень удивлённо осмотрелся и вновь уставился на друга.       — Что за пикник? — И непонимающая счастливая улыбка.       На земле, чуть поодаль от озерца, лежало небольшое серо-зелёное покрывало, и его по случайности можно было бы даже спутать с огромным количеством опавших иголочек от сосен или ковром мха. Портфель шатена, чьё содержимое так интересовало и озадачивало Клеменса, теперь почётно лежал не на земле.       — У меня ещё несколько сюрпризов, — сказал Харальдссон словно невзначай, — но это всё потом. Позволишь? — он аккуратно взял его за руку, ведя в сторону «пикника».       Упавшие шишки и маленькие веточки слегка впивались в кожу, и твердая земля чувствовалась даже через одежду, но почему-то сейчас на них не хотелось обращать совсем никакого внимания.       Разговор не заставил себя долго ждать. Паузами между рассказами и мягким голосом покрывалась тишина этого места, пока липкая темнота не нагрянула, огромной тенью охватывая весь лес.       Взгляд Маттиаса бегло путался между стволами деревьев. Его руки — его тёплые, мягкие руки — крутили краешек этого небольшого покрывала между пальцев. Приподняв брови и открыв рот, он, кажется, пропускал все слова Клеменса мимо себя, лишь выдавая что-то типа «угу», «ммм, ага» и изредка, но донельзя нервно, оборачиваясь.       Ханниган замолчал.       Из-за наступающей темноты он слабо мог видеть собеседника, но это не значит, что не мог чувствовать его напряжение, которое повисло в воздухе, цепляясь за сучья деревьев и нависая над парнями. Протянув руку вперёд, он слегка коснулся чужой щеки, привлекая внимание и заставляя посмотреть себе в глаза, после чего долго успокаивающе вглядывался в изменения выражения лица друга и гладил большим пальцем по его скуле.       Кажется, слегка успокоившись, Маттиас отстранился от холодной руки, так и не согревшейся о его горячую щёку, и повернулся в сторону портфеля. Клеменс уже почти ничего не мог разобрать, но всё равно безуспешно вглядывался в темноту. Что-то щёлкнуло.       «Опять курить?» — пронеслось в голове у блондина, когда его взору предстал маленький огонёк зажигалки. Чуть поморщившись от резкого яркого света, он потёр глаза тыльной стороной ладони, но, на его удивление, в воздухе не появилось ожидаемого запаха от сигарет. Убрав руку от лица и чуть проморгавшись, он посмотрел на небольшую зажжённую свечу, разделявшую их. Он уставился на неё, не в силах найти слов. Так они и сидели: Клеменс, завороженно смотревший на источник света, и Маттиас, сидевший чуть дальше, поджав ноги к себе и обхватив их руками.       В зрачках отражался крохотный светло-жёлтый огонёк свечи, которая на самом деле освещала буквально полметра, а дальше лес всё так же гряз во тьме. Но этого полуметра было достаточно, чтобы чувствовать себя защищённым. Это было такое облегчение, словно в детстве спрятался от монстра под одеялом и теперь тебе ни че го не грозит.       — Вот такая вот у нас сегодня романтическая атмосфера, — подал голос Харальдссон, не отрывая взгляд от свечки.       — Маттиас, — в ответ лишь короткое «м?». Смотреть на огонь действительно можно было бесконечно, но иногда это приятное занятие требовалось прервать не столь приятным разговором. — Почему ты… почему ты боишься темноты? — вкрадчивый, осторожный голос разбавлял тишину.       Вздох.       — Ну как тебе сказать, — начал он чуть громче. Клеменс удивился: прямо сам расскажет? Сам-сам? И заставлять не надо? Правду говорил, ночь делает людей разговорчивее. Блондин выжидающе смотрел и молчал, боясь разрушить у друга настроение «поболтать о самом важном». — Ну, в общем. Все дети любят читать страшные истории. Хотя бы потому, что не совсем понимают, как устроен этот мир, и я не знаю, как это работает, но я не был исключением. С друзьями мы любили поздно собираться во дворе и рассказывать всякое такое. Получали хорошую дозу адреналина и расходились домой. Только вот я отличался от них тем, что я… — парень нахмурился, — не боялся. Совсем. Я просто понимал, что меня на самом деле никто не ждёт в темноте, что за углом нет никакого призрака, что звонит сейчас мне не человек из другого мира. Просто нельзя понимать, что этого не существует, но бояться, — он ненадолго замолк, прочищая горло. — А друзья мои — наоборот. Любили начитаться такого, а потом ходить везде вместе, потому что страшно. Ну и я подумал, что что-то не так со мной, раз все боятся, а я — нет. И что ты думаешь? Я начал притворяться, что это пугает меня! Изображал страх, рассказывал выдуманные истории про то, как видел кого-то между деревьев или как кто-то шуршал у меня в соседней комнате. А потом мы сидели и обсуждали это, потому что с каждым происходило что-то такое. Разумеется, все придумывали, — он усмехнулся и сильнее обхватил свои колени. — И я всё еще понимал, что этого не существует. Но что-то пошло не так, когда как-то вечером я не смог спуститься на первый этаж, потому что мне казалось, что там кто-то есть. Никого рядом не было, и делать вид, что мне страшно, было не к чему, но это не отменяло того факта, что я сидел на кровати и в упор смотрел на лестницу, не в силах спуститься или даже встать. Знаешь, как убеждать себя, что тебе нравится какая-то еда, чтобы быстрее её съесть, так и я внушил себе, что боюсь. И забоялся. От этого потом очень трудно отделаться. И ты спросишь, Маттиас, что за бред? А я отвечу, что не знаю. И со временем почти любое моё действие соотносилось с чем-то мистическим, что я раньше читал на всяких сайтах… Обычно люди читают страшную историю, потом боятся пять минут и забывают, ища новую. А я прокручивал в голове каждую, ставил себя на место героев и… И, кажется, случайно поверил в это. Моя маска страха так крепко приросла ко мне, что из-за моей тревожности встречи перенесли с вечера на день. Но кто вообще будет читать такое днём? Конечно же, никто, и со временем мы вообще перестали собираться. Они продолжили жить своей жизнью, а я специально учил стихи и рассказывал их вслух, когда оставался один дома. Просто повторял десять раз одно и то же, как мантру. Это чтобы не думать о плохом. И даже «Маттиас, этого не существует, ты ведешь себя глупо» не помогало. Наверное, я хотел верить. И вот, во что вылилась эта игра в боязнь.       В конце своего рассказа он склонил голову, спрятав лицо и чувствуя себя словно обнажённым после таких слов. В лесу, где пару мгновений назад раздавался голос с редкими вздохами, теперь стало тихо. Требовалось время, чтобы переварить это, но, как только Клеменс осмелился набрать воздуха в лёгкие и озвучить свой ответ на такое неожиданное откровение, Маттиас опередил его:       — Кстати, я забыл спросить, — он замолк ненадолго. Ханниган озадачился, не понимая, зачем так быстро менять тему, но если ему легче не говорить об этом, то пусть так оно и будет. Лишь бы ему было комфортно. Клеменс осторожно выдохнул, ожидая. — Ты говорил, что все чего-то боятся. И я много думал и, наверное, согласен с этим. А чего боишься ты?       — Я боюсь правды, — мгновенно, не раздумывая, ответил Клеменс, словно ответ лежал на поверхности его сознания и долго раздумывать не приходилось.       Это всё ночь. Чёртова ночь со своим вечным желанием пофилософствовать и излить кому-то свою несчастную душу!       Даже если души, как таковой, нет.       И сделал бы кто-то же самое при свете дня?       — Что я, — он начал говорить тише и неувереннее, — не человек. Это трудно признать даже самому себе, не то, что сказать кому-то другому, понимаешь? Кто знает, что у других людей на уме. Хотя… могу ли я вообще говорить, что знаю, что у меня самого на уме? — он непонимающе свёл брови.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, я же не вижу себя со стороны.       — Но ты знаешь свои мысли.       — Но какая разница, что у меня в голове, если я делаю и говорю всё наоборот? Кто из этого — настоящий я? То, что я думаю, или то, что я делаю? Большая часть действий и слов на автомате, под ситуацию, поэтому то, что в моих мыслях, не имеет никакого значения, — в голове, как назло, пронеслось осознание временных желаний притронуться к Маттиасу, а не просто сидеть с ним рядом. Но, как и всегда, такие идеи надо заглушать в себе.       — Мы можем пообещать друг другу говорить только то, что действительно думаем, и делать то, что хотим?       — То, что хотим… что хотим, — он повторял, пробуя слова на вкус. — Рискованно соглашаться на такое, не зная чужие мысли.       — Не думаю. Будь честен со мной. И… Если ты правда боишься этого, — непонятно почему, он перешёл на шёпот, — почему же рассказал это мне? — он ещё раз обернулся, опять взглянул на друга.       — Потому что я доверяю тебе как никому больше.        Их взгляды встретились. Молчание. Клеменс смотрел отчаянно и преданно, с каким-то воодушевлением всматривался, делая вид, что хоть что-то отчётливо видит.       Какая-то мутная дымка словно окутала их, и теперь ясность ума, как и понимание того, что происходит, окончательно пропали.       А были ли они раньше?       — Клеменс, — слишком тихо сказал Харальдссон.       — Матти? — всё же отозвался он.       Казалось, что за этими словами скрывались не просто их имена. Как за простым касанием рук иногда подразумевается нечто большее, сейчас они звали друг друга, прощупывали почву под ногами, боясь ступить не туда.       Маттиас аккуратно приблизился ближе к Ханнигану, дыша как можно реже — и либо от этого, либо от всей ситуации у него слегка закружилась голова. Лес пронизывала не только тишина, но и кромешная, зыбучая темнота августовской ночи, и лишь свеча, разделяющая их, слабо освещала пространство. Слов не надо было, оставалось лишь разгадывать эмоции по движениям и взглядам друг друга.       «Клеменс, » — кружилось в голове Маттиаса. Он звал его про себя, надеясь, что тот услышит.       «Что хотим, что хотим, что хотим…»       Вглядываясь в лицо друга, Маттиас старался увидеть любой оттенок сомнений, но ничего такого не было, а значит — время действовать. Он медленно приблизился.       Словно ледник с пламенем — соприкоснулись горячие губы Харальдссона с вечно ледяным Клеменсом.       Всё так же осторожно, боясь почувствовать отказ. Ни своего, ни чужого дыхания не было слышно, и видно было мало. В голове ни единой здравой мысли.       Клеменс лишь замер, после чего начал несмело отвечать. Потом увереннее — и уже через пару мгновений свеча была отставлена в сторону, а Ханниган чуть приподнялся, не разрывая поцелуй.       Видеть друг друга — последнее, что им сейчас надо было.       Чувствовать.       Только чувствовать.       Он медленно сел сверху, позволяя Маттиасу опираться лишь на свои полусогнутые руки.       Острые ветки и камушки под тонким покрывалом впивались в тело, и сейчас все чувства обострились. Сквозь одежду он мог чувствовать холод на своих бёдрах, отчего в голове ненароком промелькнула мысль, что он — это горячий кофе, а Клеменс — ледяное молоко, и они смешиваются, пока не получится что-то тёплое, нежно-кофейного цвета. Такого же светлого, как кожа на спине Ханнигана, что сейчас руками исследовал Маттиас, невесомо выводя на ней бесконечные завитушки кончиками пальцев. Медленно, аккуратно.       Да, кажется, именно этого им обоим и не хватало сейчас.       Клеменс переключился на шею друга, покрывая её кроткими поцелуями. Сердцебиение Маттиаса заметно участилось. Его можно было даже услышать — особенно в этом месте и в это время, когда, казалось, в мире не существует ничего, кроме парня напротив.       Или даже его не существует? Или он существует, но только для Маттиаса?       Ведомый лишь этими мыслями, он переместил руку на грудь Клеменса, пытаясь прощупать и почувствовать, бьётся ли хоть что-то живое внутри.       Видимо, за всё это время Ханниган не смог доказать, что он всё же реален.       — Мне снять? — он непонимающе зацепился пальцами за свою футболку.       — Не стоит, — и в ответ Клеменс вновь потянулся за смазанным поцелуем. Кажется, уже и спрашивать друг друга не надо. Пусть даже и без слов, одними жестами.       Слегка оттолкнув парня и пытаясь перевести дыхание, Харальдссон мгновенно нашёл в темноте его руку и осторожно переместил себе на щёку. Их лица до сих пор донельзя близко находились друг к другу. Так, что можно было чувствовать дыхание у себя на губах. Никто не понимал, что сейчас произошло. Прильнув холодной ладонью к чужой щеке, Клеменс не выдержал и улыбнулся. И Маттиасу не требовалось видеть это, чтобы улыбнуться в ответ.       Когда они перестали быть друзьями? Или же они до сих пор являлись ими?       Когда всё дошло до этого?       Никто и не заметил. Всё произошло смазанно, без вопросов, так же быстро и неосознанно, как порой незнакомцы становятся приятелями. Понимая друг друга с полуслова, они разогнались и, не успев вовремя остановиться, получили то, что имеют сейчас.

***

      — Это очень красиво.       — Согласен.       Маттиас слегка подвинулся к своему другу (всё же уместиться на этом покрывале сидя намного легче, чем лёжа), увлечённо смотря вверх, где между тысячами иголочек пробивался слабый свет звёзд, укрывавших всё небо словно маленькие светлые цветы на огромной поляне.       Звёздный август — самое лучшее время, чтобы делать необдуманные поступки, которые потом хочется вспоминать и вспоминать, но — ни в коем случае — никому не доверять. Только будущему себе и, возможно, личному дневнику. Потому что это что-то личное, своё, чем совсем не хочется делиться с другими людьми, для которых это станет очередным «очень увлекательным рассказом о чьём-то лете».       — Я с детства увлекался этим всем. Любил ночью выходить на балкон и смотреть на небо. Под надзором таких гигантов легче думается о своём. Они словно помогают почувствовать себя живым. Знаешь, смотришь на них и понимаешь, что мир не заканчивается на Земле и каких-то мелких проблемах, что ты — часть огромнейшей Вселенной. Как маленькая деталька в огромной машине. И у каждой частицы есть свой путь. Думаю так всю ночь обо всём и ни о чём одновременно. И тогда я вспоминаю, — он поднял руку, протянувшись к россыпи источников света, находившимся так несправедливо далеко, — что я живой…       Клеменс слегка потянул с ответом.       — Но ведь звёзды мертвы?       — Да, очень давно мертвы, — печально повторил Маттиас, опуская свою руку на грудь Ханнигана.       — Это странно, что что-то мёртвое заставляет нас чувствовать себя живыми.       Маттиас усмехнулся.       Подул ветерок, и деревья враждебно зашумели. Весь мир кричал, бежал куда-то, продолжал жить, не обращая внимания на двух парней, лежащих в лесу на крохотном покрывальце. Требовалось лишь закрыть глаза и слушать тишину, изредка потревоженную шорохом друга, который не может найти удобную позу, и чувствовать. Чувствовать.       Необходимости в словах не было.       Хотелось просто лежать и стараться запомнить как можно дольше. Чтобы потом проигрывать этот момент в голове и, лёжа где-то у себя дома, в пыльном городе, с трепетом вспоминать.       Маттиас ещё раз — кажется, уже сотый или даже больше — провёл пальцами по щеке Клеменса, устремившего взгляд куда-то далеко в другую сторону, надеясь, что это будет длиться дольше, д о л ь ш е. Он делал это едва ощутимо, словно много-много раз говоря «спасибо» за все те тёплые чувства, что появились в нём благодаря этому парню.       Снаружи Харальдссон, может быть, казался спокойным и невозмутимым, но внутри всё разливалось лавой, доходя до каждой частички тела, и неожиданно для себя он понял, что это значит.       Внутри расцвела некая ностальгия, словно, наконец, он вернулся домой после долгих блужданий, словно всю его жизнь он провёл, идя не в том направлении, а сейчас ему на встречу спустился сам ангел хранитель, подсказав верную дорогу. Словно маленький ребёнок внутри проснулся вновь, капризно плача и показывая пальцем на светловолосого парня, крича: «Хочу!»       Маттиас улыбнулся этим мыслям.       Темнота уже совсем не пугала — а, скорее, её просто надоело бояться, — и Харальдссон спокойно лежал, окружённый своим детским страхом, и удивлялся, как много он потерял, боясь.       Парадоксально, но без тьмы не бывает света. А без ночи не бывает звёзд.       И пусть даже где-то там, между стволами деревьев, кроется какой-нибудь жуткий монстр, жаждущий их крови или чего-то в этом роде, Маттиасу не было до него дела. Всё, что он сейчас чувствовал, — это умиротворённое, тихое счастье.