Сновидения Шурфа

      Зима в садах Иафаха ощущалась не так, как в остальном Ехо, по причине ли обилия зеленеющих и цветущих растений, или же из-за морозоотталкивающих чар, наложенных сотофиными девочками, но всё же продолжала быть зимой. Заблудший ветер трепал листву на деревьях, лис где-то нашёл сугроб и уже как час из него не вылезает. Точнее вылезает, но частями: то хвост мелькнёт над белым покровом, то два умных, хитро прищуренных глаза с озабочено прижатыми ушами вынырнут на поверхность в поисках новых развлечений, но, не найдя, снова вернутся в пучину белоснежного холода. Я сидел под деревом вахари с томиком угуландской поэзии времён правления первых Гуригов. Фолиант, зачитанный мною до дыр и выученный наизусть уже лет двести назад, как никогда лучше подходил для скрашивания часов досуга загнанного в мыло Великого Магистра, которому наконец удалось устроить себе нечто, отдалённо напоминающее День Свободы от Забот. Рядом со мной лежал дневник, на случай, если я внезапно найду в этом вместилище знаний что-нибудь новое. Процент вероятности, конечно, небольшой, однако никогда нельзя исключать возможность. В этот уголок сада почти никогда никто не заходит, поэтому мой выбор и пал на него. Раньше здесь юные колдуньи выращивали ядовитые ягоды Карьах, ещё раньше — отбывший (в прямом смысле) в лучший мир Нуффлин вершил здесь свои грязные делишки, не останавливаемый ни Кодексом Хрембера, ни чутьём левой пятки нашего благочестивого шефа. Возможно, до этого здесь происходило что-то ещё более кровавое и бесчеловечное (хотя, казалось бы, куда уж дальше-то?), но об этом история умалчивает, а я не любитель разбрасываться сплетнями, не подкреплёнными достоверными фактами. Тем не менее, мой уединённый покой был нарушен шебуршанием кустов и отборным тихим иномирным матом, письменный дубляж которого хранился в моей давно уже исписанной тетради. Обернувшись, я ожидал увидеть Макса. Но никак не рыженькую девочку-подростка в джинсах и куртке, с треском рвущуюся через бурьян и заросли. Девочка тоже увидела меня, ойкнула и проснулась. Вот же ж сновидцы! Нигде от них покоя нет! Надо бы уведомить Сотофу, что её щиты дают сбой, пока сюда не нагрянула целая делегация иномирно-сияющих храпунов. Ладно, пропади они пропадом, эти счастливые беззаботные сони. Стихи. На чём мы там остановились? Поднимаясь по склонам шимарских гор, Обдуваемый тысячью ветрами, Ты забыл, каково это быть любимым, Ты забыл, что любовь живёт в твоём сердце, Но ступив на вершину, увидя рассвет средь других, Таких же высоких, далёких, холодных вершин, Ты вспомнишь, что жизнь — это чувства, А смерть — это трава, Которая прорастёт сквозь твои руки в тот день, Когда ты вспомнишь, что смерти нет. И снова кусты. Чёрт бы их побрал, этих!.. — Привет! Вот ты где. Я соскучился. — И тебе привет, Макс, — я облегчённо выдохнул и приглашающим жестом указал подле себя. Мой друг лучезарно улыбнулся и плюхнулся на траву. — Что-то срочное? — Да. Я же сказал — соскучился. А вообще… Сновидцы озверели. Они везде! Прям толпами! Конечно, они всё ещё практически безобидные, просыпаются с полпинка, для себя опасности не представляют, но наш город сегодня чуть ли не на треть из них состоит! Либо на чьей-то улице перевернулся грузовик со снотворным, либо мне решили устроить весёлый день! — Ты прав. Я сегодня видел одну сновидицу здесь, пару минут назад. Не знаю, каким именно образом, но они научились проходить барьеры, что честным трудом выстраивали над Иафахом Сотофа и её ученицы. — А, это? — Он почему-то засмеялся. — Такая рыженькая девчушка в красных сапожках и с рюкзачком? Она от нас с Сотофой убежала, прости. — Если ты начнёшь рассказывать мне историю в соответствии с хронологией событий, я, возможно, что-нибудь пойму. А пока, уж извини, не понимаю. И мне это не нравится. Он засмеялся ещё громче, залез под корни дерева, достал чашку кофе, кружку чая и початую пачку сигарет с золотым верблюдом. Отпил густую горькую жидкость, поднёс сигарету ко рту. Раза три щёлкнул пальцами, прежде чем сигарета загорелась… Повзрослел мальчик. Сразу видно, чей он ученик. Даже Джуффин не может так заинтриговать. Потому что Джуффин рассказывает издалека, но сначала. А этот хитрец с конца. — Дело всё в том, что нашествие сновидцев показалось мне довольно странным явлением, — наконец начал он, выпустив первые кольца дыма. — Я ловил их пол дня. Даже не перекусил ни разу. И камру не пил. Носился за ними, как сумасшедший. В одном месте разгоню эту спящую массовку, в другом их — бац! — и в два раза больше. Решил я пойти к леди Ханемер. Она женщина мудрая, думаю, что-нибудь придумает. Она и придумала: запустить парочку в её сад да проверить что к чему. Призвали как надо, пришло шесть штук. Они сначала всё на беседку смотрели, на деревья, а потом, как нас разглядели, на них Сотофа крикнула какой-то уж очень заумной харымурдой. Пятеро проснулись, а эта девчонка испугалась и побежала куда-то в эту сторону. — Тогда понятно, почему ты так удивился, когда увидел меня здесь. Ты не меня искал, а эту юную леди. Спешу тебя разочаровать, ну, или, может быть, даже обрадовать: твоя сновидица, не испугавшаяся грозной харымурды от грозной же леди Сотофы, испугалась меня и проснулась недалеко от того места, где те сейчас сидишь. — Ой, брось! — Он неопределённо махнул рукой и облокотился о ствол. — Юные леди это, конечно, круто, но ты — тоже хорошо. Я бы даже сказал, что покруче некоторых будешь. — Я заинтересованно поднял бровь. — Ну, начнём с того, что ты, так скажем, «местный», и не проснёшься посреди свидания от будильника в школу. К тому же, я целиком и полностью уверен в твоей внешности, поле, возрасте и расовой принадлежности. К чему это я? А ты вспомни нашу Анну, Мастера Ветров И Закатов. Молодой коренастый блондин в светлых джинсах. А на деле? Старушка при смерти, настоящий ходячий Комплекс Неполноценности в бархатном платье. Нет, я ничего не имею против старушек, но ты представь, как было бы обидно какой-нибудь леди влюбиться в Аполлона-чудотворца, узнать, что Тайный Сыск решил перетащить его в наш мир, прибежать его встречать, а там… Здравствуйте, я Анна, мне два раза по сорок или четыре раза по двадцать, у меня с детства рисуются хреновые картины, но снятся довольно яркие сны, собственно, из-за них я здесь, а ещё я наглоталась смертельно опасных таблеток, чтобы эти сны увидеть… И всё, и девочка в слёзы, бабушка в Орден, хэппи-енда не будет, разошлись, конец. Вот такая драма, достойная романов ранней эпохи правления Ульвиара Безликого. — Я всё ещё не могу понять, с какой это стати я «круче», чем леди. Ты что, собрался со мной на свидание и желаешь убедиться, что я не проснусь во время самого интересного? — Нет-нет-нет, что ты! Просто… Я вдруг подумал… Короче, ты круче, потому что ты друг, и ты всегда рядом: и во сне, и наяву… — Но изначально ты говорил с мечтательно-любовным выражением лица. Помнится, ты рассказывал мне о некой сновидице, что завладела твоим сердцем, пока ты был в Мире Паука. Неужто и она сегодня нагрянула в Ехо? — Сновидица… Напьётся и привидится… — он горько усмехнулся, бросив на меня усталый взгляд. — Не хочу об этом. Лучше ты мне что-нибудь расскажи. — Очень удобно рассказывать на такую конкретную тему: что-нибудь, — усмехнулся я, закрывая наконец фолиант стихов. — О поэзии леди Утары Маи мы с тобой уже беседовали неоднократно. Но вряд ли ты сегодня в настроении рассуждать о любви и смерти в стиле старого угуландского верлибра. Сновидцы, как предмет разговора, конечно, очень интересны, однако что-то мне подсказывает, что если ты о них начнёшь вспоминать, то взвоешь и убежишь… Макс. Куда это ты так смотришь? А смотрел Вершитель на меня. Вернее на мои волосы, не скрытые под тюрбаном по причине тёплой зимы садов. Смотрел он завороженно, не моргая, с какой-то ноткой испуга и благоговения. Как будто на моей голове восседал Зелёный Пустынный Демон в лице леди Меламори. — Сэр Макс? — У тебя волос седой, — скороговоркой выпалил он, — дай выдерну! «Седооой! Грешные Магистры СЕДОООООООЙ! Мы становимся Нуфлином. Аааааааааа! А потом ещё и полысеем в добавок. Не хочу быть лысым! Аааааааа! Вот, выбрал сдуру молоденького Магистра. Теперь мучайся, Рыбонька, старей.» Заткнись, пожалуйста. — Вот ещё. Зачем тебе мой седой волос? — А тебе зачем твой седой волос? — Он, вообще-то, вырос на моей голове, и я за него в ответе. К тому же, его можно покрасить. — И долго ты так… — он окинул мои волосы да и всю мою фигуру в целом скептическим взглядом. — Красишься? — Ни разу не пробовал. Но никогда не поздно начать. — Не начинай, — внезапно сказал Макс. — Будешь как матёрый волк. С проседью. Это круто. Я тоже всегда так хотел, но у меня для этого слишком светлые волосы. А ты брюнет, тебе красиво. Я, признаться честно, был немного удивлён таким… Своеобразным модным советом от «самого немодного человека столицы по мнению самого модного человека в столице, т.е. Мелифаро». — Не думаю, что старость хоть в каком-нибудь своём виде может быть красива… — протянул я задумчиво. — Я как-то привык считать старость и смерть показателями слабости, вернее невсесильности. Впрочем, не я один так думаю. Раз колдун не может удержать на своём лице следы молодости, то либо у него банально не хватает на это сил, либо он эти силы вкладывает в какое-то другое, одному ему известное дело. — Твоё дело всем известно, — отмахнулся от меня Вершитель, — ты — Великий Магистр правящего ордена, из тебя эти изверги все силы пьют, а у тебя из средств самозащиты только дырявая чашка. Хоть бы ложку себе ещё дырявую завёл, что ли, для усиления эффекта. Или тарелку. А лучше сразу кастрюлю… — А ещё лучше дюжину аквариумов, и всё сначала. Спасибо, конечно, за предложение, но дырявой чаши мне вполне достаточно…       »…при условии, что ты будешь шляться где-нибудь неподалёку и предлагать забрать твою силу в случае крайней (а можно и не очень крайней) необходимости».       Рыбонька, захлопнись. — А мне кажется, что нет. Если бы было достаточно, ты бы не старел. — Все рано или поздно стареют… — Иллайуни — нет. Да и ты, что-то, как я вижу, пока не собирался. Вот сколько тебе лет? — Двести восемьдесят девять. — Вооот. Джуффину, к примеру, за семьсот, а стареет только по своему собственному желанию. — Ну ты, конечно, сравнил: меня и Джуффина. Столько сил и опыта может быть только, разве что, у Древних. — Не, у них, наверное, побольше будет. Но, всё-таки, сам Джуф тоже когда-то был молодым, трёхсотлетним и зелёным. — Далась тебе эта молодость, сэр Макс, особенно моя. Возраст — просто возраст. Внешность — просто внешность, и… — Ты сам вот только что говорил, что считаешь это признаком невсесильности. — Я уже давно уяснил, что не всесилен. Когда прикончил лиса, пусть старого и чужого, в орденской спальне. И позже, когда понял, что не способен вытащить тебя из Тихого Города. Нет победы над смертью, нет победы над старостью. — Но Шаванахола… — Постоянно умирать и перерождаться? Это не способ отмены смерти, это один из вариантов временного от неё побега. А бегать я не стану. Не от, не за. — Мёнин, прежде чем снова уйти, прочёл мне лекцию о времени… — Я знаю, я читал. — Как ты видишь время, Шурф?       «Приплыли. Снова. Кто ему там эти вопросы пишет, вы не могли бы немного уменьшить уровень сложности? Я, конечно, умный, но не до такой же степени!»       Как я вижу Время? Как я ощущаю Его? Я, вроде бы, никогда не задавался этим вопросом. Время, оно… Оно просто есть. Везде и нигде. Есть только здесь и сейчас, Оно постоянно меняется, вертится, крутится, не унимается. Поэтому к нему никогда невозможно приспособиться, Его нельзя понять и побороть. Оно неосязаемо, но в то же время тяжело давит на плечи своим нелёгким прошлым и ещё более увесистым будущим. Ещё не рождённые мгновения и трупики прожитых секунд ложатся на нас на протяжении всей нашей жизни. Время само по себе рождается и умирает в миг своего рождения. Ему самому не страшно умирать. Поэтому Оно не боится напугать нас приближением нашей смерти, Оно не понимает, чего мы можем бояться. Но мы, почему-то, боимся. «Эй, дуралей, ну что же ты боишься? — Кричит Оно. — Это же совсем не страшно! Даже интересно и весело. Там, за Гранью, столько всего интересного! Ты можешь быть кем захочешь, ты можешь продолжать существовать вдалеке от понятия существования, ты можешь родиться вновь, а если захочешь, станешь призраком…» Всё это Оно глаголет с нескрываемым восхищением, подталкивая нас ближе к Пропасти, к Грани, за которой нет того привычного понятия «есть»; кто побывал Там, мыслит совершенно иными категориями, Время не понимает, что люди боятся не смерти, они боятся смены своих приоритетов: вот жил ты, к примеру, три тысячи лет, и был уверен, что в математике смысла нет, как его не ищи, её придумали одни умные люди для других умных людей, чтобы хоть как-то занять свой досуг, а потом кто-то глупый посчитал это важным для всех и решил сделать вклад в просвещение, принеся в общество понятия о числах; но вот ты падаешь с лестницы, ломаешь себе шею, в предсмертных конвульсиях успеваешь люто возненавидеть тех грёбаных архитекторов, которые проектировали этот грёбаный дом с помощью этой грёбаной, не к смерти будь она помянута, математики. Проходит некоторое время. Тебя полоскает за границей бытия, выполаскивая всю дурь из твоей набитой бесполезными принципами и суждениями головы, но вдруг ты открываешь глаза и видишь свет. Не просто видишь, но и ощущаешь его, вы теперь состоите примерно из одной той же материи. Внезапно для себя осознаёшь, что свет непонятным образом изменяется и искривляется в пространстве. А почему? Вот тебе математика, вот тебе формулы, считай не хочу. И всё вокруг — это те самые грешные формулы, которые ты всю жизнь ненавидел; оказывается, что они и есть жизнь. И как теперь быть после этого? Живой бы человек сошёл с ума. А мёртвый уже побывал за гранью, ему всё равно. Ну подумаешь. Раньше было так, теперь эдак. И это ещё один страшный показатель кардинальной смены взглядов после смерти. Короче, видели, знаем. Я там был. Не совсем Там, но ощущения схожие.       Но это ещё не всё. Некоторым не понять всего этого. Никогда не побывать за Гранью. Тем, кто умирает навсегда. Вершителям. Поэтому я подобрал вариант, наиболее подходящий к моему толкованию времени. — Как воздух. — И ты его боишься? — Нет. Не совсем. Просто если твоя жизнь наполнена бесконечной суетой и работой, времени на рассуждения по поводу страха Времени совершенно не остаётся. Впрочем, понять его до конца мы всё равно не сумеем, а ежели когда-нибудь случиться с нами такая беда, то за нами сразу же вышлют знахарей из Приюта Безумных. — Я там работаю. Мне уже не страшны эти приюты, — хмыкнул Макс.       В глазах его зародилось какое-то странное, печально-радостное чувство. Он стал бродить взглядом по окружающему нас саду, пока не наткнулся на мой дневник. — Всегда было интересно, что ты там постоянно пишешь. — Ты был в моей шкуре, ты знаешь, что всякое. В основном, красиво сформулированные мысли.       Лапа его потянулась к тетради и, не встретив препятствия в виде моей руки, схватила и развернула на первой попавшейся странице где-то в начале. К слову, тетрадь эта была довольно толстая, а в последние два года времени на красивое формулирование мыслей у меня было катастрофически мало, поэтому вёл я её примерно с того момента, как Макс ушёл в Тихий Город. Как следствие, там сохранились и мои стенания по поводу его ухода, и мысли о Книге Огненных страниц, и… признания в любви. Ему. Что ж, если он их прочтёт, мне будет проще объясниться. Тем временем, глаза его медленно начали округляться. — Шурф, что это? — Какое конкретно «это» вызвало у тебя такие эмоции? — Максимально отстранённо спросил я, пытаясь не выдать волнения насчёт совсем уж откровенных записей. — «Трещина в стене отражает трещину в моём сердце после всего случившегося. Надо поумерить свой пыл и не давать волю эмоциям, по крайней мере в обществе. Внутренняя отделка помещения отнимает слишком много сил, которых сейчас у меня не так много. Сэр Макс просил его не забывать». «Иногда мне кажется, что время во всём мире остановилось, и только я обязан выполнять никому не нужные в сущности обязанности. Удивляюсь порой, как бессмысленны могут быть мои действия, и как много смысла умудряются находить в них окружающие. Сэр Макс просил его не забывать». «Меламори наконец собралась с силами и вышла из траура. Мне бы так, как ей. Сэр Макс просил его не забывать»… Почему… Когда просил? Я разве… — Это не самые лучшие мои воспоминания. И записи так себе… — на меня одновремененно сошло облегчение и сожаление, что основного он так и не увидел. — Почему здесь написано, что я просил себя не забывать?       Я замолчал, пытаясь сформулировать мысль. Виновник всех моих счастий и невзгод сверлил меня испытующим взглядом. — Когда ты попал в Тихий Город, это было большим шоком для нас. Мне было нелегко, впрочем, как и всем. Только мне снились сны. Я не помню, что в них происходило, но в конце каждого приходил ты и просил меня не забывать тебя. Во избежание неприятных ситуаций, я записывал это. В любом случае, если бы со мной что-нибудь случилось, тетради бы попали кому-нибудь в руки и записи были бы прочитаны, а следственно, о тебе бы не забыли. Всё может произойти в этом Мире. — И ты молчал?! — О чём? — О том, что я снился тебе. — Я не скрывал этого. Просто было множество других, более приятных тем для разговоров. Ни мне, ни тебе не очень приятно вспоминать о том. что было в те годы. Не думаю, что тебе следует читать дальше. Верни, пожалуйста.       Он беспрекословно вложил тетрадь в мои руки, поднялся и отряхнул лоохи от пыли и травы. — Макс? — Меня там Сотофа ждёт, я забыл совсем. Мне надо подумать…       Я кивнул, он удалился в кусты, из которых вышел, шурша ветками и спотыкаясь о корни. Мне оставалось только гадать, о чём он собирался думать. Всё-таки, не надо было давать ему тетрадь.

***

      Прошло полгода. К Ехо снова потянула свои паутинчатые золотые лапы красавица-осень. Ветер стал немного прохладнее, на многие деревья стали менять цвет своих листьев, и лишь Мохнатый дом стоял хвойно-зелёный, словно оплот вечного лета среди холодной прозрачности осенних дней.       Макс стал заходить ко мне не то, что бы реже, но гораздо быстрее. Выпить камры, переброситься парой слов, рассказать как дела на поприще блюстителей порядка… Причина его такого поведения была мне не до конца ясна, хотя, вернее сказать, не ясна вовсе.       Я шёл по Гребню Ехо. Давно не выбирался за стены Иафаха, а тут ещё и погода такая хорошая, к тому же, говорят что в один из моих любимых букинистических магазинов завезли новые издания автобиографии Чвончи Саримара, художника, которому внезапно стало скучно до такой степени, что он решился угнать шикку у укумбийских пиратов. Правда, стоит отметить, что автобиографию он писал уже будучи пленным, непосредственно перед смертной казнью.       Сзади меня раздался смех. Смеялись двое, незнакомая мне девушка и мужчина, голос которого не узнать я не смогу ни при каких обстоятельствах. Я прислушался. — Ну что ты, он же вроде самый главный! — Говорила леди, — Как ты можешь с ним так… как с лучшим другом. — Самый главный у нас пока что Король. Потом Джуффин. И только потом уже он. — «Опа. Это они о нас.» — Это раз. Два. Не как с лучшим другом, а именно что с лучшим другом. Признаюсь честно, лучше человека я не видел! Ну, может быть, ещё ты… но ты, душа моя, фигово разбираешься в поэзии и — о Господи, какое упущение — не любишь качели. — Любовь к качелям — это единственное, чем можно пробить путь в твоё сердце? — А ты хочешь? — После небольшой паузы, как-то немного отстранённо, но шутливо произнёс мой «лучший друг». — В твоё сердце-то? А кто ж не хочет? Все хотят. Даже я. Пустишь? — Я подумаю над твоим предложением. О! Какие люди! Не делай вид, что не подслушивал, сэр Благостный и Единственный, я тебя знаю как облупленного! Повернись и поздоровайся, имей совесть. — И тебе хорошего утра, сэр Макс, — я наконец обернулся и смог окинуть взглядом чрезвычайно любвеобильную спутницу Макса. На моё удивление, это была рыжеватая девушка в иномирной одежде, увешанная разнообразными бусами и кольцами, за спиной у которой болтался полупустой рюкзак со стилизованным изображением птицы, отдалённо напоминающей буривуха. Помимо всего прочего, она светилась. Мерцала, как и положено сновидцам. — Вижу вас как наяву, леди. Счастлив назвать своё имя, Шурф Лонли-Локли. — Ой, так вы и есть!.. — Воскликнула рыжая. — Да-да-да, он самый. Шурф, это Шерин-Ширен-Шан. Мы с ней познакомились после того случая у тебя в саду. Помнишь, этой зимой? Она тогда тебя испугалась. И сейчас боится, глупая. Правда, она и от меня бегала аж до начала осени. А теперь не бегает, как видишь. И от тебя пока не убежит, я её за руку держу, — глупо хихикнул и добавил, — можешь есть. — Сэр Макс, у тебя опять проблемы с теоретическим материалом, — я укоризненно покачал головой. — Еду из сновидений нельзя считать даже на четверть реальной, даже если не еда сниться тебе, а ты ей. Поэтому я не вижу никакого практического смысла в сиюминутном поедании леди Шерин-Ширен-Шан. Можете не бояться. И не убегать. Тем более, что всем в столице известно, что предпочтение я отдаю старым мятежным Магистрам, а не юным леди из других миров. — Можно просто Шан, — тихо добавила она. — Шерин-Ширен-Шан — это слишком долго. — Я был знаком с одним Магистром, у которого было пятнадцать имён, и он заставлял произносить каждое, обязательно чётко и внятно, и непременно при каждом обращении к нему или при упоминании его персоны в разговоре. — О, видимо ты был его лучшим учеником, сэр Лонли-Локли! — Заливисто захохотал Макс. Я позволил себе не сдерживать улыбку. — Нет, Макс, я не мог быть его учеником, потому что мы вместе учились. Младший Магистр Ордена Дырявой Чаши, сэр Лонгус Прицик Лаберус Нонджес Карк Дажин Эдирберг Венц-Ван Сурримах Лесар Бримантек Обриван Жозеф Бидз Авирман, некоторое время даже мог считать себя моим близким знакомым. — А что случилось потом? — Трепеща от любопытства поинтересовалась моя новая знакомая. — А потом Шурф выпил воду из дырявых аквариумов и его съел! — Встрял Макс. — Потому что в человеке, конечно, должна присутствовать толика занудства и щепетильности, но не до такой же степени. Да? — Ты даже не представляешь, друг мой, как ты недалёк от правды. — Серьёзно?! — Как всегда. Ты же знаешь, в молодости я придирался ко всему, к чему можно было придраться, причём делал я это чрезвычайно импульсивно. А он ещё и под руку попался, когда совсем не стоило. Но, думаю, все знакомые сэра Авирмана сказали за эту выходку Безумному Рыбнику спасибо, и не единожды пожали ему его кровавую руку, даже с угрозой повторить участь бесславно почившего. Я не знаю точно, но мне говорили что было как-то так.       Пока леди Шан анализировала внезапно свалившуюся на её голову информацию, мы все вместе двинулись по мосту в направлении книжного. — Ты его и вправду съел? — Шёпотом поинтересовался Макс. — Я в те времена много кого ел. Сразу всех и не вспомнить. Тем не менее — факт, что до моего умственного помешательства сэр Лонгус Прицик Лаберус Нонджес Карк Дажин Эдирберг Венц-Ван Сурримах Лесар Бримантек Обриван Жозеф Бидз Авирман был жив, а после — не очень. — Вау. Жаль, что сейчас не Смутные Времена. Я бы тоже был не прочь отведать магистерской крови. — Ты не представляешь, сэр Макс, сколько крови ты у меня попил своими геройствами и внезапными исчезновениями, так что новый народный бунт устраивать смысла нет. К тому же, ты всегда можешь обратиться к своему непосредственному начальнику. В его кладовых, я думаю, всегда найдётся пара кусочков вяленого мяса мятежных Магистров для своего любимого работника.       Макс разразился громким хохотом, который вывел из прострации леди Шерин-Ширен-Шан. Она подняла глаза и огляделась по сторонам, нахмурилась, видимо, пытаясь вспомнить, в какой части города сейчас находится и что, собственно, здесь забыла. — Макс, мне пора просыпаться? — Оу, думаю да, — сказал он, критически осмотрев нашу спутницу. — Возвращайся ещё, только не меняйся. А то вдруг я тебя не узнаю. Пока!       Леди зажмурилась и исчезла. Макс помахал ей на прощание рукой, усмехнулся, обернулся и посмотрел на меня таким счастливым взглядом, какого у него уже не было так давно, что уже и не вспомнить. — Вы хорошо смотритесь вместе, — не пренебрёг правилами приличия я. — Довольно интересная особа. — Это потому что Рыбнику нравятся рыженькие? — Ухмыльнулся мой друг.       «Рыбнику нравятся бессовестные блондины с чрезвычайно изменчивым цветом глаз и гомофобией. А рыженькие его уже век как не интересуют», — пробурчал внутри меня вышеупомянутый товарищ. Наверное, это немного неправильно, что в последнее время я всё чаще и чаще соглашаюсь с голосом психа в своей голове. — Не ревнуй, сэр Макс. Я заинтересован ей исключительно в качестве собеседника. Правда, она немного смущается, но что-то мне подсказывает, что с ней чрезвычайно приятно проводить время за чашечкой камры и с книгой. — Ей больше по душе фильмы. Она, как я понял, с моей «исторической родины». — И давно вы с ней?.. — Знакомы? Дней двадцать. Она снилась сюда уже больше сорока раз с той зимы. Причём всегда просыпается сама, хотя держится за Мир Стержня сильно и основательно. Вот такой человек-парадокс, эта необыкновенная леди!       Он был воистину ей очарован. Вещал о своей незабвенной, как Мелифаро о скидках в модной лавке. То есть без умолку и с небывалым энтузиазмом. Рыбник скрежетал лапками по моим мозгам и сердцу, взывая придушить «эту рыжеволосую тварь», а потом съесть её, дабы не оставлять следов своего преступления. Как бы то ни было, я не показывал своего раздражения в связи с появлением у Вершителя новой пассии, восторгаясь вместе с ним её необыкновенным цветом глаз, на которые, если честно, я не обратил никакого внимания. — Возможно, теперь всё будет хорошо, — завершил он наконец своё повествование. Я тут же вынырнул из своих размышлений этим необычным финалом. — Хочешь сказать, до этого было плохо? — Нет. Но теперь в мире словно что-то изменилось… Я не знаю, как это объяснить… — Возможно, это любовь, — немного печальнее, чем следовало, заметил я. — Нет! — С внезапной резкостью отрезал Макс и продолжил уже мягче. — Не любовь. Я знаю как она выглядит, и это не она.       Сказать, что я был удивлён этим признанием — ничего не сказать. Не любовь. А что же? Или он просто скрывает это от меня? Он перестал мне доверять? Что-то тут неладное. — И как же выглядит твоя любовь? — Ты не поймёшь… — Позволь поинтересоваться, когда это я тебя не понимал?       Он замолчал и насупился, пытаясь подобрать слова. Я уже успел раз пять покарать себя за излишне длинный язык, а тем временем мы уже почти дошли до книжной лавки, и он наконец соизволил открыть рот и выдать эту свою тайну, что он скрывал за семью печатями. Но внезапно Вершитель покраснел, то ли от смущения, то ли от чего-то ещё, и исчез. Просто взял и провалился на Тёмную Сторону. Красивый побег, ничего не скажешь. Я прошёл мимо книжного, совершенно лишённый всякого настроения на покупку и чтение книг, и свернул на одну из многих малолюдных дорог, ведущих к тайному входу в Иафах.

***

      Вечерело. Ночь опускалась на Ехо медленно и неторопливо, как ленивый толстый кот спускается по лестнице. Я столь же неторопливо вышагивал по улице Нехитрых Затей, почти пустынной и неосвещённой никакими фонарями. Поведение Макса решительно выбивало меня из колеи, заставляя возвращаться к вопросу наших с ним отношений снова и снова. Сны стали тревожными, кусок не лез в горло, сборники поэтических шедевров лежали на полках нечитанными, а автобиография Чвончи Саримара до сих пор покоилась на стеллажах букинистических лавок без возможности в ближайшем будущем оказаться в моих руках. С двух сторон неширокой дороги на меня смотрели пустые чёрные окна пустых и необжитых домов, громыхая ставнями и дребезжа разбитым стеклом, чтобы хоть как-то разбавить тишину этого промозглого, сырого и холодного вечера.       Внезапно я увидел впереди медленно бредущую фигуру, закутанную в тёплое серое лоохи из туланской шерсти. С её стороны доносился звук приятного глубокого задумчивого голоса, судя по всему, читающего стих. Я подобрался ближе и вслушался в мелодичное звучание красиво сложенных строк, и постепенно на меня начало накатывать стыдливое чувство узнавания человека бредущего передо мной. Стыдливое оттого, что я посмел не узнать его сразу. Тем временем, он закончил предыдущее стихотворение, смысл которого так и остался для меня загадкой, и перешёл к следующему:

Самое важное В моей жизни короткой, Скажем, не длинной, пока что… А может и длинной: Я забыл как считать минуты, Мои дни превратились в часы, А мгновения тянутся вечность… Разве так должно быть? Так вот главное… Или не главное, а первопричинное? Или просто немаловажное? Или основа основ? Нет, я уверен, что это меняет всё… Осень меняет меня. Осень стучит мне в сердце И разрывает на куски, И залечивает старые раны. Осень превратила мою жизнь в сказку О сотнях принцесс, О злых драконах, О великих волшебниках и грешных магистрах, О великой любви и прекрасной дружбе! О, Боги, как тяжело их порой различить… Осень подарила мне Самое ценное, что имею: Ехо прекрасный, шумный, красивый; Девушку умную, громкую, быструю; Джуффина хитрого, мудрого, доброго… Но всё это вовсе не главное, нет. Это просто немаловажное, А главное в Истине, главное рядом, Главное в воздухе с первого взгляда: Руки закрытые плотною тканью, Радужка глаза прищуренной сталью Впилась мне в глотку, Разрезала вены, Выпила, не оставив ни капли, Не притронувшись языком. Осень в тебе, ты осенний мой ангел, Хоть от него ты далёк, как и я, Пахнешь ливнем И морем свободным, Холодным и буйным, В твоих волосах свежий ветер и листья, В твоём голосе стайка птиц перелётных И обещание скорых стуж, В твоём взгляде пламя костров сентября; Хоть сложно было бы объяснять всё другим, Ты поймёшь, когда я скажу тебе, Что сентябрь — это ты, И имя шуршит твоё, Как листья опавшие…

— Шурф! — Его голос выдернул меня из забвения, в которое я успел погрузиться, пока слушал. — Ну нельзя же так подкрадываться! Я же… Ты меня до икоты напугал. — Это твои стихи? — Да, — смущённо ответил он, глядя куда-то выше моего плеча. — Как будто сам не понял. — Понял, — я кивнул, — но хотел удостовериться. — Эх, ведь дал же зарок — в жизни больше ни строчки! Понесло мою душу в пляс… Фигня полная. С Утарой Маей, конечно, не сравниться. — Это очень хорошее стихотворение. — Что? — Мне понравилось. Утара Мая не идёт ни в какое сравнение. — Макс засмущался и зарделся. — Только не смей снова проваливаться на Тёмную Сторону, это не очень культурно — уходить с середины разговора не попрощавшись. — Прости. Я в последнее время сам не свой: то скачу, как радостный менкал, то в такой глубокой депрессии, что хоть волком вой — не поможет. Я и к тебе перестал приходить поэтому. Ты же у нас кейифай на четверть, натура чувствительная, выгонишь меня ещё с моими загонами… — Я? Тебя?! — Такое толкование внезапной отстранённости Макса не могло придумать даже моё больное воображение. А его смогло. Надо же, какое молодец, это его воображение. — Ну да. Суммони теперь за три километра обхожу. Иллайуни услышал меня, когда я проплывал в открытом море на шикке Анчифы, прислал зов и пообещал немедленно оборвать уши, если не прекращу его мучить и звенеть у него над ухом. — Ты идиот, сэр Макс. Разве могу я поступить так же по отношению к тебе? — Не можешь? — Ни в коем случае. — Спасибо.       Мы помолчали. Сейчас нельзя ничего говорить — уйдёт это прекрасное ощущение наконец-то обретённого взаимопонимания, пусть неполного, но тёплого и уютного. В таком приятном безмолвии мы добрели до улицы Мрачных Дверей, которая не сильно отличалась от предыдущей заселённостью и обжитостью, однако уже на ней фонари горели, и идти стало немного легче. Каким бы хорошим не было зрение коренных угуландцев, свет — штука полезная. — Всё-таки поверить не могу, что тебе понравились мои стихи! — Макс первым осмелился нарушить тишину. — Почему же? — Они бездарны. — Ты излишне самокритичен. Не могут быть бездарными стихи, в которые автор вкладывает душу. Та, кому они посвящались, должно быть, полностью завладела твоим сердцем…

Радужка глаза прищуренной сталью

«Шурф, её глаза прекрасны, нет, честно! Иногда мне кажется, что они так же меняют свой цвет, как и мои! А взгляд достаёт до самого сердца, минуя внутренние органы, словно точёное лезвие Мизерикордии!»

Осень в тебе, ты осенний мой ангел

«Всю свою молодость любил рыжих! Их цвет волос похож на цвет падающих осенних кленовых листьев, а осень я люблю всей душой… Клёны? Ах да, я же тебе их не показывал, ну так это большие деревья с нашей далёкой мнимой родины…»

В твоём взгляде пламя костров сентября, Хоть сложно было бы объяснять всё другим, Ты поймёшь, когда я скажу тебе, Что сентябрь — это ты…

«А самое главное, что мы друг друга понимаем. Представляешь, понимаем! Она не переспрашивает по сорок раз на дню, кто такой чёрт и почему я её к нему посылаю! Не спрашивает, почему я измеряю время неделями и месяцами, а забывшись, начинаю всех уверять, что в сутках двадцать четыре часа!»

И имя шуршит твоё, Как листья опавшие…

Шерин. Ширен. Шан.

      «Ну, или Шурф, — усмехнулся Рыбник, — если ты не заметил, ты тоже немного подходишь под описание.»       Захлопнись. И так тошно… Надежда — глупое чувство.       «Ну-ну…» — Та… — Как-то грустно усмехнулся Вершитель. — Да, сердце моё в руках этого человека навеки. — Интересно узнать, много ли ещё стихотворений ты успел написать? — Не очень. Я долго отговаривал себя от этой пропащей затеи. — А всё-таки? Может, прочтёшь ещё парочку? — Сэр Шурф, мне никогда не понять твоей тяги к мазохизму! — Захохотал мой друг.— Раньше друзья надо мной смеялись, говоря, что моей поэзией, при желании, можно людей пытать. А пытки, как ты помнишь, в Соединённом Королевстве запрещены. — Возможно, в те времена ты не пользовался техникой угуландского верлибра. А он у тебя получается довольно недурно. — Что ж, если ты так настаиваешь…

Снишься ль ты мне, на яву всё это? Очень странно видеть тебя вновь, Когда время странствия поэта Кинуло ему последний зов. Приоткрыв глаза, пробравшись в память, Разбиваешь сердце вновь и вновь, Позволяя привязать себя мне К леденящей стали твоих снов. Ты молчишь со мною вечерами, Воздухом ложась на плечи мне, И одним лишь взглядом пресекая Все попытки отыскать в тебе Хоть какой-то отзвук тихих песен, Что пою ночами для тебя, Тихо, молча, но зато от сердца: Про любовь петь можно не любя, Но тебе мотивы посвящая, Открываю душу всю свою, Каждой строчкой словно уверяя, В истине простой: тебя люблю.

      Поэзия, несомненно, влияет на меня непростительно сильно. Иначе невозможно объяснить то, что после последней строчки максового стихотворения я молчал ещё пять минут, погружённый глубоко в себя. — Ну вот. Говорил же — фигня полная. Тоска и любовь — что ещё нужно, чтобы разбить себе голову в порыве страсти ближайшей табуреткой? — Не говори так. Это расходится с моим восприятием твоего творчества, вызывая во мне внутренний диссонанс.       «Потому что Рыбник ржёт как бешенный менкал!» — Это потому что Рыбник ржёт как бешеный менкал? — Ты как всегда феноменально проницателен.       Он хмыкнул и вмиг посерьёзнел. — Шурф, а сколько сейчас времени?       Я задумался, сверяясь с внутренним хронометром. — Три часа после полуночи. Ты куда-то спешишь? — Да, я обещал Шерин-Ширен встретиться в районе четырёх. Ну пока, я побежал! — Макс, до вашей встречи ещё целый час. — Ну надо же хотя бы для приличия привести себя в божеский вид!       Он махнул мне рукой и скрылся на Тёмном Пути. Я остался на тёмной улице совершенно один, глядя в пустоту перед собой. Пожал плечами, достал сигарету, закурил и пошёл вперёд в ночь, уже не придавливаемый к мостовым грузом мыслей и недосказанностей. В принципе, букинистические лавки ещё открыты, можно заглянуть в одну из них.

***

      «Шурф, если ты сейчас не занят, то я жду тебя на совещании в Управлении пятнадцать минут назад», — добил меня голос моего дражайшего бывшего шефа, как только после бессонной, проведённой за орденской документацией, ночи моя голова наконец-то коснулась подушки.       «Случилось что-то серьёзное?»       «Да, можно даже сказать стряслось, так что, если ты жаждешь утолить своё любопытство, советую не задерживаться ни на минуту».       «Ждите меня в течение десяти минут. Мне положено знать какую-то дополнительную информацию, помимо того, что дело срочное?»       «Придёшь — узнаешь. Отбой».       «Мастер шантажа и манипуляций, — довольно протянул Рыбник, — золото, а не шеф. Убиться веником, как этого мне порой не хватает. Прям с утра, прям срочно. Уух, хорошо!       Это тебе хорошо, зараза ты нематериальная. А мне периодически положено спать.       Тем не менее, в Управление Полного Порядка я прибыл ровно по истечении десяти минут. В Зале Общей Работы собрались все, кто остался в Тайном сыске, кроме леди Кекки, но по заверению Кофы, с ней всё в порядке: она вчера вечером отбыла во дворец с визитом к Его Величеству. На это наш Мелифаро ответил, что это уже не может означать «всё в порядке», так как из замка Рулх после визита (который обычно длится от трёх до пяти дней) к Королю, никто ещё в здравом уме и трезвой памяти не возвращался. Макс, которого, судя по измученному виду, тоже только что подняли из постели, с отсутствующим взглядом ковырял печенье, временами отстранённо заглядывая в кружку с камрой. Рядом с ним на самом неудобном стуле примостилась леди Шерин-Ширен-Шан, почему-то одетая в полицейскую форму из фильмов, притащенных Максом на улицу Старых Монеток. — Сэр Халли, позвольте поинтересоваться, с каких это пор сновидцев стали допускать до секретных совещаний Тайного Сыска? — Шурф, не будь такой букой. Девочке приснилось, что она работает в нашем ведомстве. Лишней не будет, тем более, что сейчас мне умных голов катастрофически не хватает. Зря я вас всех распустил. Ну ничего, садись, сейчас попробуем ввести тебя в курс дела.       Я взял кресло из дальнего угла и устроился за столом. Макс наконец-то соизволил на меня взглянуть, полуприветливо, как-то рассеянно улыбнулся и продолжил свои издевательства над трупом вкуснейшего (в прошлом) лимонного печенья. Шеф достал трубку, все находившиеся в кабинете, кроме леди Шан синхронно закатили глаза, Кофа хмыкнул, Макс отстранённо пожал плечами. Наверное, это состояние он вчера назвал глубочайшей депрессией. Действительно странно, ведь когда мы прощались с ним вчера ночью он был весел и бодр, а даже для него такая смена настроения — как-то чересчур.       Когда из резной Джуффиновой трубки наконец вылетел белый «дымчатый» дракон, все столь же синхронно облегчённо выдохнули и навострили уши, приготовившись слушать. — В Ехо происходят бесчинства. Я бы назвал это новыми Смутными Временами, если бы все преступления не носили скрытый характер. Если бы придворные не увидели в садах замка Рулх труп Мастера Чистящего Королевских Рыбок, мы бы так ничего и не узнали. Мелифаро с Нумминорихом и десятком полицейских оббегали весь город и обнаружили ещё восемь трупов различной степени давности, не превышающей дюжины дней. Возможно, их больше, над этим сейчас работают ребята Трикки, а нам для экстренного сбора и восьми вполне достаточно. Я не зря упомянул Смутные Времена, так как убийства были совершены с особой жестокостью, к тому же с применением незнакомой мне магии, так что мы можем предположить, что здесь замешана какая-то тварь из другого мира, или, чего лучше, из Хумгата. — Я связывался с Махи Аинти, — подал голос немного оживший Вершитель, — он сказал, что не знает ни одной твари с подобными симптомами встречи с ней. — Вот, кстати, да, о симптомах. Молодые люди, не старше ста тридцати лет, превратились в мгновение ока в дряхлых стариков. Это ещё полбеды. В их глазах не обнаружилось ни радужки, ни зрачка. При попытке транспортировки тел, они рассыпались в прах. На улице Призрачных Сов был обнаружен ещё не совсем мёртвый пострадавший, который, однако, выглядел хуже всех. Когда Макс метнул в него свой Шар, он сопротивлялся сорок секунд и рассыпался без физического вмешательства, ещё находясь в сознании. — Что от меня требуется? — Спросил я напрямую. — Иш, какой исполнительный. Есть у тебя какие идеи, что это может быть и как с этим бороться? — Пока что нет, но в целях помощи в раскрытии преступления я могу попробовать найти ответы в библиотеке Иафаха. Если, конечно, там имеется информация об иномирных хищных существах. — Вот, будь добр, найди. Даже если таких там нет, — Джуффин наигранно пригрозил мне трубкой. Потом окинул всех присутствующих тяжёлым взглядом и начал распределение ролей в своей новой Большой Игре. — Кута и Мелифаро, пройдитесь ещё раз по тем местам, где нашли тела. Кофа, послушайте в трактирах, не происходило ли чего-нибудь особенно странного на тех улицах. Леди Шан и Макс продолжат поиски трупов. Или не очень трупов, возможно, кому-то нужна ваша помощь. Моя левая пятка шепчет мне, что на восьми счёт не остановится. Ровно через двадцать два часа жду всех здесь же, желательно с подробным планом действия. На худший случай — с именем виновного, план уж как-нибудь сам придумаю, не развалюсь. Марш отсюда, не мозольте глаза, обалдуи.       Я учтиво попрощался со всеми присутствующими, и почему-то захотел выйти через дверь, а не Тёмным Путём. Как нормальный человек, вурдалаки меня задери, а не абы кто. На стоянке служебных амобилеров меня догнала леди Шан и одним резким движением притиснула меня к стене, тем самым спрятав меня от выходящих из здания управления Сыщиков. — Прекрати так смотреть на него! — Неожиданно зашипела леди мне в лицо. — О чём вы, леди Шан? — Будто бы я не вижу! Прекрати на него пялиться, он мой. Мой! Ты понял? — Если вы говорите о сэре Максе… — А о ком мне ещё говорить? Ты его глазами ешь! — Никого я не ем, леди, успокойтесь и не ревнуйте. Даже если я подаю для этого поводы, вас он любит сильнее. — Любит? — На секунду мне показалось, что девушка удивилась. — Да, любит. Пальцем тронешь моего Макса — убью. Старый педик. — Что, простите? — Ничего.       Леди улыбнулась плотоядной улыбкой, медленно моргнула, и на секунду мне показалось, будто цвет её глаз точь в точь повторил мой собственный, но в следующий миг всё прошло, и веснушчатый рыжий кошмар снова смотрел на меня своими светло-голубыми глазами. В это время из Дома у Моста соизволил выползти Макс, наконец улыбнулся мне своей привычной открытой улыбкой, помахал на прощанье, схватил девушку за руку и увёл её Тёмным Путём выполнять поручения начальника.       «Шурф, я до сих пор тебя чувствую возле нашего Приюта Безумных. А ну свали в свой, здесь и так тесно!»

***

      Да, пожалуй шестнадцать часов в подземельях Иафаха — многовато. Особенно для человека, который не спит уже вторые сутки. Кое-как собравшись с силами, я заставил себя подняться и выйти на улицу. Было довольно темно. Интересно, что успели накопать наши? Может мне стоит наведаться к Максу? Уж они-то уже давно всё закончили. Люди — предмет конечный, а люди делённые на площадь неосмотренной территории и помноженные на несчётное количество помощников-полицейских — вдвойне.       С этими мыслями я и шагнул на крышу Мохнатого Дома. Как выяснилось, зря. Рыжеволосая леди нависла над моим Вершителем, раскинувшимся на подушках, и впивалась в его губы страстным поцелуем, постанывая от удовольствия. Грёбаные сновидцы! Я ушёл с крыши, не сказав ни слова и никоим образом не означив своего присутствия там. Влюблённые не обратили на меня никакого внимания. Как ножом по сердцу прошлась мысль, что вершитель, замечающий и узнающий меня везде, внезапно взял и не бросил в мою сторону даже негодующего взгляда.       Оказавшись в библиотеке, я с душераздирающим воплем, рвущимся из самого сердца, бросил первый попавшийся предмет в стену. Дырявая чаша разлетелась на мелкие осколки, лис, спавший под столом, взвизгнул и взметнулся мне на руки. — Негоже реликтовыми магическими артефактами раскидываться, сэр Лонли-Локли, — донёсся до меня добрый девичий голос из-за спины. Она обошла осколки, провела над ними рукой и протянула мне восстановленный сосуд. — Простите, леди Сотофа. Просто на меня как-то всё навалилось… Я думал здесь никого нет. — А здесь никого и нет. Просто от твоей досады стены дрожат. У меня, между прочим, довольно дорогая картина упала и разбила не менее дорогую вазу. — Я возмещу ущерб… — Да при чём тут твой ущерб, — отмахнулась ведьма. — Ты мне скажи, какого лиса с тобой произошло, что ты стал своей драгоценной чашкой кидаться? — Мне не следует об этом говорить. А вам не стоит этого знать. Какое вам, в сущности, дело, что у меня на душе? — Мне — вот почти что никакого, — честно призналась Сотофа. — Только ты не учёл, что состояние Ордена напрямую зависит от твоего состояния. А ты уже человека с трудом напоминаешь. Представляешь, что сейчас с Семилистником? — Я… Макс… Они вместе на крыше… Это больно. — Ревнуешь, значит, — резюмировала она. — Ревную. Не думал раньше, что умею так. — Ну ты же у нас собственник, — она равнодушно пожала плечами. — А я тебя предупреждала. — И что мне с этим делать? Как я понял, разлюбить я его уже не смогу в силу действия связей. А перестать быть собственником… Это снова сменить свою маску. Я не хочу. Надоело. — Ты пробовал с ним говорить? — Да. Он сказал, что не признаёт отношений между представителями одного пола. — Вот оно как. Знаешь что, Шурф? Я уверена, что у вас с ним всё будет хорошо. Потому что связи — это не просто так. И он рано или поздно одумается. И поймёт, что вёл себя как идиот, потому что такие как ты на дороге не валяются. А сейчас иди и напейся в хлам. — Что, простите? — Что слышал! — Она заливисто рассмеялась. — Это помогает иногда. Возьми с собой Мелифаро, я знаю, он не спит, присылал мне зов минут десять назад. Искал подходящую компанию для прогулки по трактирам.       Я как-то машинально кивнул, а потом спохватился. — Извините, конечно, что лезу не в своё дело, но почему сэр Мелифаро обратился с этим вопросом к вам? — А мне почём знать? Видимо, все остальные отказали. — Спасибо… А как же книги? — А что книги? Никто так ничего и не нашёл, помимо ещё десятка белоглазых мертвецов. И ты ничего не найдёшь, уж будь уверен. Даже я не знаю, что может стать причиной такой мерзкой мучительной смерти, а я, между прочим, все эти книжки ещё лет пятьсот назад прочла. Будем ждать вестей от Махи, он работает в поте лица и ищет таких тварей в новых мирах, о которых ещё никто слыхом не слыхивал. Иди уже давай!

***

      «Мелифаро, у меня к тебе срочное дело.»       «Ооох, Грешные Магистры! У всех ко мне срочные дела, напиться спокойно не дадут! Чего там у тебя, Кривоножки?»       «К твоему сведению, ноги у меня прямые, а фамилия звучит совсем не так. И, собственно, в этом и заключается моё срочное дело.»       «В чём? Тебе срочно понадобилось поставить кого-то в известность о том, что у тебя прямые ноги или ты решил наконец-то взяться за мою голову и научить правильно выговаривать свою фамилию? Если второе, то спешу тебя расстроить: тут дело не в голове, а, увы, в совести, которую отрастить — дело, к сожалению, не быстрое.»       «Нет. Как бы меня не прельщала возможность научить тебя произносить моё имя правильно, ты нужен мне немного по другому поводу. А именно — напиться.»       «Ох нихренасе!»       «Ты сейчас где?»       «Лечу к тебе на крыльях признательности! Предлагаю встретиться в «Бешеном куфаге», это в паре кварталов от «Обжоры». Найдёшь?»       «Найду. Отбой.»

***

      «Бешеный куфаг» — довольно непримечательное на первый взгляд заведение для среднего класса, работающее в основном по ночам. Здесь постоянно играет разнообразная подвижная музыка, спиртное льётся рекой, охрана с интервалом в полчаса выкидывает на улицу совсем уже никакущих клиентов и зазывает новых. Макс по обыкновению называет такие места ночными клубами и мало чем ошибается. В принципе (насколько я могу судить по книгам и фильмам, принесённым из Мира Паука), это они и есть.       Найти его не составило особого труда, особенно после того, как Макс научил меня ходить Тёмным Путём в не совсем определённые места. Мелифаро уже ждал меня у входа, притоптывая от нетерпения ногой. — Явился, Лорки-Корки, не запылился, по мои светлы оченьки! За пять минут ожидания взыщу с тебя штраф в размере счёта, затраченного на покупку алкоголя. — Как непатриотично с вашей стороны, сэр Мелифаро, грабить и без того разграбленный Орден. Ну, думаю, ничего страшного не случится от небольшой попойки двух государственных служащих.       Мы прошли в зал заполненный громкой ритмичной музыкой и пьяными людьми, и я понял, почему Мел выбрал именно это заведение. Кто бы тут о чём не говорил, никто этого не услышит, а если услышит, то не придаст никакого значения, даже если услышит наистрашнейшую государственную тайну столетия. Конечно, с поправкой, что тут не обитает сэр Кофа Йох, который обращает внимание на все сплетни без исключения и слышит даже мимолётные мысли. — Поведай мне вот что, о Великий, какого вурдалака ты решил взбухнуть за день до важного межведомственного собрания? — Спросил у меня мой собеседник, когда мы разместились за одиноким, относительно тихим столиком в углу помещения и сделали заказ. — Сначала, пожалуй, выслушаю твою версию. — Тебе это так интересно? — Ну если ты до самой Сотофы дошёл… — Я не… Она опять читала мои мысли, вот ты представь себе! По Безмолвной Речи! Лойсо их побери, этих старых кеттарийцев!.. — Ты немного отвлёкся от темы. — А тебе не пришло в голову, что я мог делать это специально? — Немного раздражённо и обижено спросил Мел. — Пришло, — не обращая внимания на его тон ответствовал я. — Но мне всё же хотелось узнать суть. — Я чувствую, что с этим миром что-то не так, — пробурчал он, поглотив стакан бомборокки одним залпом не морщась. — Здесь появилось что-то лишнее, а я не знаю что. Это оно убивает людей. И очень хорошо прячется, так, что даже я не могу заметить, хотя могу почувствовать буквально всё. Такова участь Стражей, — он развёл руками, бросив взгляд на моё удивлённое и непонимающее лицо. — Только не говори, что ты не знал. — Не знал. И что же с этим что-то? — Понимаешь, сэр Шурф, когда в вверенный мне мир проникает нечто нездешнее, да к тому же неправильное (именно поэтому я так быстро раскусил иномирное происхождение моей Ночной Задницы), меня раздирают противоречивые чувства: я одновременно ощущаю свою вину и почти несдерживаемую ярость, по отношению к нарушителю, плюс ко всему идёт отчаяние и злость потому, что я не знаю, кем именно он является. Его хочется схватить и выкинуть за шкирку куда-нибудь подальше от этого мира, но чтобы это провернуть, его сначала надо найти… Ооох, что-то я совсем запутался. Ахум тоже ничем не может помочь. Он исследовал всю Тёмную сторону. На тех местах, где были найдены тела, зияют огромные дыры, которые сейчас старательно зашивают Рани, Джуффин и Древние. Это чудище не просто убивает — оно пьёт силы людей, захватывая вместе с тем силы с кусков пространства, находившегося в это время вокруг. Помнишь, у нас отмирало пространство, когда некая леди Шимора Текк решила скомкать вместе Смерти сновидцев? Теперь происходит то же самое, только более локально. — Я правильно понимаю, ты хочешь сказать, что на людей нападает настоящая Смерть? — Либо она, либо кто-то ей подобный… Ну, а у тебя что? — По сравнению с твоими проблемами, моя, конечно, ерунда… — Тем не менее, это вынудило тебя позвать меня на алкогольную дигустацию в три часа ночи? — Просто тот человек, которого я люблю… Да, сэр Мелифаро, не смотри на меня треугольными глазами, я, как оказалось, всё-таки умею любить… Так вот он… Как бы сформулировать яснее… Выбрал другую. — А я смотрю, что она вокруг него ошивается! — Воскликнул Страж. — Ой, прости…       Я посмотрел на него взглядом, в котором, по идее, должно было отражаться всё, что я о нём думаю. Но отражалась, по видимому, лёгкая паника и несколько глупых вопросов. Он что… В курсе? Того, что я… Или это всё только сплетни? — Не сверли меня сумрачным взором, Лимококли, я же уже сказал, что я — Страж. А значит, вижу всё, на чём держится этот мир. В том числе и все эти любовные связи, которых кругом — не продохнёшь, хотя, казалось бы, все вокруг только и делают, что стонут, мол, любви у них нет. — И… Давно ты это знал? — С самого начала. Ну как, с начала… Он же со мной раньше увиделся, чем с тобой. Я его сразу заприметил: надо же, такой молодой, красивый и могущественный, а ленты этой вездесущей нет. Тому, что её нет у тебя, я как-то даже и не удивлялся. Такой уж у тебя статус был в моей голове: таким, как ты — не положено и всё тут. Потом зеркало это проклятущее. А когда я очухался, смотрю: а вокруг вас ленточка, красивая, фиолетовая… Так я обратно в обморок и хлопнулся на эмоциях. Не каждый день видишь, как зарождаются новые чувства, особенно у тех людей, про которых ты раньше думал, что они чувств лишены вовсе… — Фиолетовая? — Я нахмурился, вспоминая, как около года назад узрел эту ленту невидящими глазами, когда Макс свалился в гипнотизирующий туман Мира Тьмы. — Ты же тоже её видишь периодически, да? — Подмигнул мне Мелифаро, а потом резко нахмурился. — А вообще, не дело это, что он твоими чувствами играет… — Он же не знает… — То есть ты ему даже не говорил? — Не представлялось возможным. — А думаешь, он сам не чувствует, что вас что-то связывает? Что-то, что крепче, чем крепкие дружеские узы? — Не могу судить об этом. Ты же сам его прекрасно знаешь, с ним может быть всё, что угодно. А узнает — и захочет порвать эту треклятую ленточку, и что тогда? — Это невозможно! — Ты давай это громче кричи, чтобы он услышал и прибежал вершить свои невозможные дела. Не забывай, он у нас — официальный специалист по невозможному. — Он не станет с тобой так поступать. — Я уже ни в чём не уверен… — Не вешай нос! Рано или поздно, так или иначе, всё у вас образуется… — С каких это пор ты заговорил словами сэра Махи Аинти? И почему это применимо ко мне? — Грешные Магистры, Рокококли! Кто тебе вообще про эти ленточки рассказывал? Тебе разве не сказали, что сила у вас, считай, одна на двоих теперь? У кого-то больше одних особенностей, у кого-то других, но сам факт того, что после вашей роковой встречи ты — немножечко Вершитель, а в нём периодически просыпается нечто, напоминающее по своей сути Безумного Рыбника, неоспорим. — Вершитель? Рыбника?! — Эгегей, поаккуратнее, не разгроми тут всё. Ну да. А ты не заметил, что твои желания стали как-то уж слишком часто исполняться? В извращённом, конечно, виде, но хоть так. А этот, вон, сам с собой беседует, когда думает, что никто не видит. И самое главное, что ему отвечают! А он думает, что это отвечает себе он сам. А ярость, с которой он разрывал пляжников в случае с Гугимагоном? Думаешь, его? Фиг вам, обоим! Это в нём его Безумный Макс проснулся, жажда мести и крови. В общем, для него — никаких изменений не произошло, так как вы встретились на заре его жизни, а не твоей. Он уверен, что таким был всегда. Что чуть ли не с рождения собирал у себя в голове «консилиум Максов» и готов был порвать любого за свои идеалы. Но сам-то ты мог понять? Что он — это практически ты, только немного более живой? Человечный? — Ты меня натурально убиваешь… — Ещё пока нет. А вот то, что вы друг от друга так самозабвенно бегаете, рано или поздно кого-нибудь из вас убьёт. — Эти связи что, ещё и смертельные? — Ни в коем случае! Только защита, любовь и удовольствие! Ну, конечно, если речь идёт о нормальных людях, а не о чудовище с комплексом Бога и… ну, собственно, ещё одном чудовище с комплексом Бога, укреплённым, бесспорно, чрезвычайно полезной дыхательной гимнастикой. — Ну и что мне делать с ним… с этим… чудовищем? — С собой? Заставить поговорить с другим представителем своего вида. Тебе, между прочим, как никому другому известно, что это легчайший способ решения многих проблем. Но если для тебя это такая уж проблема… Девушки, особенно сновидцы, предмет непостоянный. Сегодня ей хочется сниться этому городу и этому Максу, а завтра она приснит себя жертве поинтереснее… — Жертве? — Ну да… — Знаешь, мне кажется, что в моей голове зародилась одна чрезвычайно умная мысль. — В твоей голове и так только такие и рождаются, боюсь представить, что с ней происходит после полутора литров бомборокки. — А что, уже полтора? «Литр семьдесят пять, если быть точным. — О, Рыбонька, и ты тут! Ты в курсе, что у нашего Сэромакса есть точно такая же? — Слышал. Хватит пьянствовать. Пошли домой, в застенки Иафаха. Тебе с этой информацией ещё трезветь, а это будет ох как нелегко.» — Пошли, — сказал я, собравшись с мыслями. — Что? Куда? — Домой. Спать. Хотя бы три часа. — Это и есть твоя умная мысль? — Нет, это то, что пришло ей на замену. А что я хотел сказать, я, стыдно признаться, уже не помню. — Правда, по домам пора. Уже непогрешимая Истина в мыслях путается, что же будет со мной через рюмку другую?       Распрощавшись с Мелифаро, который решил ещё ненадолго остаться в питейном заведении, я шагнул сразу в свою спальню в Иафахе, буквально на секунду задумавшись, о каких серьёзных вещах мне поведал самый несерьёзный человек в Соединённом Королевстве, и уснул наикрепчайшим сном до самого рассвета.

***

      Через час после рассвета на совещании в кабинете Джуффина присутствовали все, кроме самого Джуффина. Мелифаро был свеж и бодр, я — молчалив и задумчив, Нумминорих — как Нумминорих, Кофа — хмур и будто бы даже зол, Кекки ещё не вернулась с Королевского Приёма. А вот на Максе словно всю ночь отплясывали арварохские зайцы: в мешках под глазами можно при желании вынести десяток мятежных Магистров из Холоми; волосы всклоченнее и, почему-то, светлее, чем обычно; кожа неестественно бледна; в глазах затаилось какое-то нечитаемое выражение, заставившее меня вздрогнуть, подняться и отвести его за руку в сторону. — Макс, ты вообще спишь? Хотя бы иногда? — Сегодня не получилось… — Он задумчиво почесал голову. — Мы с Шан искали этих страдальцев…       Меня взяла злость. Значит, он ещё и скрывает от меня! Мало было того, что он с ней там… — А потом решили заняться чем-то поинтереснее? — Холодным безэмоциональным голосом спросил я. — Что?! Кто тебе вообще сказал такое?! — Прости, конечно, что я не предупредил тебя заранее, но вчера ночью я решил зайти к тебе на крышу, с целью осведомиться о результатах поиска, так как мне не удалось найти ничего. Я видел… — Шурф! Мы просто пили кофе, я рассказывал ей разные истории из моей биографии в Ехо, а потом она внезапно меня поцеловала. Долго, страстно, правда. Но на этом всё. Я же тебе уже говорил, что я не люблю её. А она, видимо, в это не верит… Но ты-то мне веришь? — Я… — И имя шуршит твоё, Как листья опавшие… Нет, не верю. — Не моё, конечно дело, кто и когда тебя целует, но не забывай, что состояние твоего здоровья всё ещё мне не безразлично. Морить себя недосыпом я тебе не позволю. — Шурф! Я не ребёнок! Тем более, сейчас нам всем будет не до сна. В городе твориться чёрт знает что, а мы пока не можем это остановить никакими методами… говоришь, ничего не нашёл? — Совершенно. Но библиотека огромна, и, возможно, я искал не совсем то, что требовалось. — Что именно? — Меня интересовали твари Хумгата, отдающие своё прожитое время, чтобы самим прожить подольше. Но, возможно, я упустил, что они могут не травить людей своим временем, а питаться чужим. С твоего позволения, прямо сейчас, пока сия замечательная идея не покинула мою голову или не разорвала её изнутри. Сообщи об этом Джуффину, так как до меня он не докричится ближайшие пять-шесть часов. — Хорошо. — Я уже развернулся к выходу, но меня прервал тихий голос Вершителя. — И это… Шурф, спасибо. — За что? — Немного опешил я. — За то, что беспокоишься о моём здоровье. Клянусь бородой Бубуты, когда этот ад закончится, я отосплюсь. — Макс, ты идиот. — Я знаю.       Уже у входа в Управление я столкнулся с Шерин-Ширен-Шан. Она подмигнула мне своим карим глазом, клацнула зубами и побежала вовнутрь. Она натурально выводит меня из себя! И… Стоп, а почему её глаза карие?! Наверное, Макс был прав, когда говорил, что её цвет глаз меняется чуть ли не так же часто, как и его… Драть его лисой под одеялом.       Быстрее Макса на амобилере я долетел до иафахской библиотеки и потребовал книги, в которых находятся сведения о всех подобных тварях. На удивление, такие нашлись. Однако, спустя три часа я понял, что снова ищу что-то не то. Ко всему прочему, у меня из головы не шли мысли об этой треклятой сновидице. В конце концов я не выдержал, и злобно прошептал: — Чёрт бы её побрал эту Шерин-Ширен-Шан!        В тот же момент книги на полках зашевелились, и ко мне на стол слевитировал древний фолиант в обтрёпанном сером переплёте, на котором золотыми буквами было выведено «Демоны всех Миров и Межмирья, задокументированные за всю историю существования Истинной и Очевидной Магии. Огнис Лайуцы». Вот это номер. Я открыл энциклопедию на букве «Ш» и пришёл в ужас. Цветными чернилами была нарисована обнажённая девушка с пламенем вместо волос и пустыми глазницами. Язык её был высунут, а на нём располагалось множество присосок. Описание данной особы гласило:       Демоны Шерин-Ширен-Шан. Напоминают собой миловидных рыжеволосых девушек, однако этот облик обманчив. Чаще всего представляются жертвам призраками, наваждениями или снами. Незаметно вынимают из них силы одним своим присутствием в радиусе четырёх километров, маскируя своё влияние чувствами эйфории и лёгкой влюблённости. Привязываются к наиболее могущественным представителям человеческого рода и пьют из них силы постепенно, до тех пор, пока жертва не превратится в среднестатистического обывателя или же пребывание в её обществе не станет опасным для самой демоницы. В истинном виде имеет присоски на языке, которыми вынимает последние силы из жертв. Способна убить поцелуем. На некоторое время приобретает цвет глаз недавно убитой жертвы. Водится, как правило, рядом с Мирами, в которых распространено создание иллюзий и наваждений, а так же может проникнуть в Мир вместе со сновидцами. Остерегайтесь. Крайне опасны! * Пострадавшего от действий демона удалось спасти лишь раз, вовремя отогнав нападавшего и проникнув в подсознание. По словам спасённого, Шерин-Ширен-Шан уводит человека во внутренний мир, заставляя прожить всю его жизнь за пару мгновений, питаясь выделяемой в процессе энергией. Если вовремя войти в эту искусствненно созданную часть подсознания и убедить человека в нереальности происходящего, есть шансы его вернуть       Шерин-Ширен-Шан — демон! Макс, Грешные Магистры, он в опасности! Я должен найти его! Где же он?       Как только я снял блоки восприятия с Безмолвной Речи, ответы пришли сами собой, воспроизводимые голосом Джуффина:       «Шурф, драть тебя веслом на дне колодца! Где тебя лисы носят? Дуй в Мохнатый Дом! Кажется, с Максом беда, а мы не можем туда проникнуть.»       Два раза меня упрашивать не пришлось. В каком-то полубезумном состоянии я шагнул на крышу Мохнатого Дома, лишь частью сознания осознав, что преодолеваю какой-то барьер невиданной мощи. Мохнатый Дом накрывал купол подвижного беловатого тумана, на секунду возвращая меня в зиму прошлого года, когда живой туман чуть не убил меня и Макса. Осмотрев беглым взглядом крышу и не найдя ничего полезного, я побежал внутрь. Посреди кабинета стояла Шерин-Ширен-Шан в своём истинном обличии и уже не прятала высасывание души за невинным поцелуем. В один шаг я оказался возле демоницы и испепелил её осторожным прикосновением левой перчатки. То, что осталось от Макса, рухнуло на меня, и мы вместе упали на пол. То, что он ещё не рассыпался, было хорошим знаком, однако было незаметно, что он дышал, а радужка глаз была кипенно-белой. Вместо моего вершителя в моих руках лежал немощный старик с серой пергаментной кожей, редкими седыми волосами, тощими костлявыми конечностями и безумно распахнутыми глазами. Паника, копившаяся внутри меня, стала выходить наружу почти не сдерживаемыми слезами. — Макс, господи, Макс, пожалуйста. Живи. Хоть каким-нибудь, только живи.       Я уткнулся губами в его сморщенный висок, чувствуя его могильный холод губами. Только не умирай. Я ещё не успел сказать тебе всё. Я не успел насмотреться на тебя, я хочу ещё раз увидеть, как пляшет радуга в твоих глазах, как ты смеёшься… Да хоть рыдай, рыдай на здоровье, только дыши! — Имя шуршит твоё, как листья опавшие… Шурф… — Скорее прошелестел на выдохе, чем произнёс, Макс. Это вывело меня из состояния прострации, я позволил себе улыбнуться уголками губ и крепче стиснул его, забыв, что совсем недавно в прах рассыпался ещё живой пострадавший. Но Макс остался цел, только закрыл глаза.       На лестнице, ведущей в кабинет послышались шаги. Видимо, Тёмный Путь сюда ещё не до конца работает, а я сюда попал… Ну, собственно, так же, как Макс попадает всюду: просто потому что не ставит внешние запреты себе в приоритет. Дверь распахнулась, и в комнату вбежали Джуффин и Нумминорих. — Шурф! Не двигайся! — Тише. Он жив. Я могу помочь ему. Ваша задача отыскать всех рыжик сновидиц и проверить на истинный облик. В библиотеке Иафаха есть книга, «Демоны всех Миров и Межмирья, задокументированные за всю историю существования Истинной и Очевидной Магии», демон Шерин-Ширен-Шан. Дальше делайте, что сможете, но постарайтесь держать их на большом расстоянии и испепелять при первой же возможности.       Джуффин молча кивнул, повернул Нумминориха на сто восемьдесят градусов, столкнулся с вползающим внутрь Мелифаро, что-то прошипел ему, на что тот обиженно взвыл, но, увидев меня с моей ношей, вмиг стал серьёзным и, тоже понимающе кивнув, удалился с остальными.       Мы остались вдвоём. Я опустил взгляд на Макса, и увидел, как от моего сердца к нему тянется, мерцая, бледнеющая фиолетовая лента, состоящая из какого-то шёлкового света. Я улыбнулся, чувствуя, что пока эта лента нас связывает, он жив, и всё будет хорошо. С этой мыслью я ушёл в его сознание, как когда-то давно уходил в его сон, на берег Мира Пустынных Пляжей.

***

      Я очутился в странном месте, довольно сильно подходящем под описание Тихого Города, изложенное Максом в его книгах и упомянутое вскользь в наших разговорах. В принципе, неудивительно, что он очутился именно здесь, в своём главном кошмаре, который, если честно, даже у меня вызывает табуны мурашек своей мёртвой приветливостью и доброжелательностью по умолчанию. Отсуствие здесь внешних источников света не добавляло месту обаятельности, лишь приглушённое свечение из окон причудливых домиков не давало городу погрузиться во тьму. В дюжине шагов от меня прямо на каменной мостовой сидел человек, в котором я, пусть и не сразу, признал Макса. Судя по подрагивающим плечам он рыдал.       Я подошёл и сел рядом с ним на колени. Моё присутствие осталось незамеченным, и мне пришлось положить руку ему на плечо, чтобы хоть как-нибудь привести его в сознание. Он вздёрнулся всем телом и, не отнимая ладоней от лица, закричал: — Уйдите от меня все! Я к вам не вернусь, я же только от вас ушёл, у меня только всё начало налаживаться, у меня жизнь началась…       Я шокировано отстранился. Ему уже Тихий Город милее Ехо? Какие же золотые горы здесь ему насоздавала эта Шерин-Ширен-Шан, что он не хочет… домой? Ох, я уже и забыл, что убедить его в несостоятельности наваждения — задача на грани фантастики, особенно, если это наваждение угрожает его жизни и здоровью. Ну ничего, раньше как-то выкарабкивались, и сейчас выкарабкаемся.       Тем временем, он продолжал. — Я же только ушёл отсюда… Столько труда мне это стоило… Это стоило мне рассудка… Шурф, мой Шурф, меня уже не спасёт отсюда… — Спасу, — прошептал я, с облегчением притягивая его к себе, — я же обещал.       Он вздрогнул и постарался вырваться. — Что ты здесь делаешь?! — Затараторил он неверящим шёпотом, срываясь на сиплый полукрик. — Это же Тихий, мать его, Город! Ты не выберешься отсюда! И ты не сказал никому? Шурф, зачем?! — Тише, идиот. Это всё неправда. Ничего этого нет. Но есть кое-что немного хуже, чем просто Тихий Город, и ты сейчас в опасности. Пойдём домой. Быстрее, пока ты там ещё жив. — Жив? О чём ты? — Ты помнишь, как ты тут оказался? — Не совсем… — сквозь всхлипы бормотал он. Видимо, ему всё ещё не верилось, что из окружающей обстановки реален только я. — Немного только… Мы расследовали дело, о состарившихся трупах с пустыми глазами, я и Шерин-Ширен-Шан должны были придумать, как поймать убийцу на живца, но она внезапно снова полезла ко мне целоваться! Представляешь?! И я от неё провалился в Хумгат. Не помню как, но около суток назад я очнулся здесь, в том доме, который раньше принадлежал мне, а до этого Джуффину. Ко мне пару раз приходила Альфа, спрашивала, почему я их не навещаю, хотела послушать моих новых историй, а я не мог. Думал, на улице мне станет легче, но тут меня накрыла ещё большая тоска, чем в доме. А потом ты нашёл меня. Спасибо… — Ещё пока не спасибо, — сурово перебил я Вершителя. — Мы должны вернуться домой. — И что для этого надо? — Ты должен поверить, что всё вокруг нас — наваждение. — Я живу с этой мыслью с тех самых пор, как подержал в руках Книгу Огненных Страниц! Сложнее мне убедить себя, что та реальность, в которую мы идём — реальна! — И всё же, если бы ты верил в нереальность происходящего, мы бы уже были дома… — Я… — Он задумался и вмиг посерьёзнел. — Я всегда в сомнениях. Вряд ли мне хоть когда-нибудь удастся убедить себя. Прости, что втянул тебя в это. Ты ведь можешь отсюда уйти? Если да, то уходи… — Сэр Макс! — Воскликнул я гневно и встряхнул его за плечи, заставив посмотреть мне в глаза. — Просто, чтобы ты имел представления. Я сейчас сижу в твоём кабинете в Мохнатом Доме, и ты лежишь на моих руках, напоминая скорее мумию из дешёвых ужастиков с твоей мнимой родины, чем самого себя. На моих руках! Ты умираешь, и если я тебя не вытащу, ты умрёшь окончательно. Навсегда! Ты меня слышишь? Ты не вернёшься ко мне ни призраком, ни духом, ни новым переродившимся человеком, ты Вершитель, Макс, а значит умираешь навсегда! — Меня колотило от переполняющих чувств и эмоций. Я был уверен, что моим телом сейчас заведует только Рыбник, потому что обычный Лонли-Локли вряд ли мог позволить себе так истерично кричать. Я опомнился, и произнёс последнюю фразу почти шёпотом, отпуская плечи моего офонаревшего друга и отводя взгляд в сторону. — И разве смогу я жить, зная, что мог спасти тебя, но не сделал этого? Наверное, смогу, но тяжело и недолго… — Шурф, я правда не могу. Я пытаюсь честно. Но реальность и наваждение… Их очень трудно различить, потому что все они нелепы. Я смотрю здесь по сторонам, вижу много глупых ошибок природы, которых в принципе быть не должно. Но то же самое и с Ехо, и с Берлином, и с Одессой, и, в особенности, с Вильнюсом. Я, возможно, слишком глуп, чтобы отличать естественные ошибки от искусственных. Или слишком умён, чего априори быть не может, чтобы замечать ошибки самих демиургов, допущенных при создании основной вселенной. — Макс, ты всегда успеешь поразводить демагогию на тему ошибок демиургов, я всегда буду в твоём распоряжении, но сейчас не время. Не можешь убедить себя сам, доверься мне. Я когда-нибудь тебя подводил? — Нет, наверное. Я верю тебе, — он схватил меня за руку и притянул её к своей груди, зажмурился и сосредоточился. На лице его читалась ожесточённая внутренняя борьба между всеми имеющимися внутри него Максами. Вот уже почти побеждает самый оптимистичный и доверчивый из них, но Макс основной, реальный, внезапно открывает и прищуривает один глаз. — А ты точно реальный? — Более чем. — Я могу в этом убедится? Как работает эта ловушка, в которую мы попали? — Демон Шерин-Ширен-Шан забрала имеющуюся у тебя жизненную энергию, и оставила тебя здесь, доживать за считанные минуты всю отведённую тебе жизнь. Как я понял, мир был создан из твоих воспоминаний… — То есть ты можешь быть отражением моих воспоминаний в этой реальности? — Могу, но не являюсь. — Это возможно проверить? — Недоверие Вершителя было вполне обосновано и, от части, даже похвально, однако это начинает надоедать в таких опасных и однозначных, с моей точки зрения, ситуациях. — Если ты моё воспоминание, то всё, что я знаю ты можешь рассказать мне и бровью не поведя. А что не знаю, придумать сейчас… — В его глазах загорелся панический ужас. В моих, судя по моим внутренним ощущениям — тоже. — Я — это я, Макс. Ты прав, возможность того, что я нереален всё же есть, но, уверяю тебя, я — настоящий. Пошли. У нас чертовски мало времени. Пожалуйста. Или ты думаешь, что тебе здесь будет лучше, чем дома? — Нет!       Он вцепился мне в руку, реальность вокруг нас замельтешило и нас вышвырнуло обратно. Ну, по крайней мере, меня — да.

***

      Я оказался в той же позе, в которой уходил в сознание моего драгоценного друга. Тот, к слову, тоже оставался таким же, каким и был. Я ужаснулся и вздрогнул. Нет! Этого не может быть! Я же всё сделал правильно!       Я попытался приподнять его, но внезапно он в моих руках начал осыпаться чёрным пеплом. Я оглядел свою руку, приобретшую смолянистый оттенок и в ужасе перевёл глаза на Вершителя. Его лицо с закрытыми глазами начало покрываться такими же струпьями и осыпаться вниз, пачкая моё орденское лоохи, на которое я уже мало обращал внимания. — Макс!       Сердце начало пропускать удары, а из глаз полились несдерживаемым потоком слёзы, туманя взор. Не уберёг. Не спас, хоть и обещал. Где я ошибся? Что я сделал не так? Когда я успел совершить столько ошибок, чтобы расплачиваться за них таким жестоким образом? Чтобы за них расплачивался и мой самый любимый человек во всех Мирах и Межмирье? Прости меня Макс, если ты всё ещё можешь что-то чувствовать, если все книги врут, и Вершители остаются с нами и после смерти. Лента в груди молчала, не подавая ни единого знака, не давая надежды на лучший исход. — Я бы всё отдал за то, чтобы ещё хоть раз увидеть, как сверкают твои прекрасные разноцветные глаза! — прошептал я, срываясь на хриплый вой.       Под грузом вины я начал сгибаться, чтобы разрыдаться, уткнувшись носом в колени, дабы никто не увидел моих слёз… но внезапно наткнулся губами на нечто твёрдое, гладкое и тёплое, до боли знакомо пахнущее табаком и ветрами других Миров. Глаза мгновенно высохли, и я позволил себе раскрыть веки. Мои губы касались его горячего виска, а сам Макс был даже чуть ли не моложе, чем до этого. Он рвано дышал и жмурился, будто бы силясь прогнать кошмар из своих снов. — Макс… — я стиснул его в крепких объятьях, на что он зашипел и инстинктивно упёрся мне в грудь руками, широко раскрывая глаза. — Нет, ну вот что ты творишь, а?! Дай хоть вздохнуть спокойно! — Прости, сэр Макс, не дам. Это выше моих сил — выпустить тебя сейчас на волю, так что, будь добр, терпи. — Ну я же не сбегу! — Ты уверен? — Да. — И на Тёмную Сторону не провалишься? — Будешь и дальше меня душить — провалюсь, так и знай! — Захихикал он мне в плечо — Ну хорошо. Уже отпускаю. Макс? Куда ты так смотришь?       А смотрел он на меня, с глазами, размерность которых можно было бы сравнить с монетой в десять корон. Вернее, не просто на меня, а на мои волосы, будто там восседал огненнозадый восьминосый шестидесятиухий зелёный демон в лице леди Меламори.       «Дежавю. Тебе не кажется?» — У тебя волосы седые.       «Ну вот. Говорил же.» — Макс, ты об этом мне уже сообщал. — Нет. Ты не понял. У тебя ВСЕ волосы седые. Белые, как снег. И лицо… — Он дотронулся до него и мигом отдёрнул руку, смутившись, но я почувствовал, как под его пальцами разгладились… морщины?       «Ну пиздец. Приехали. Был один седой, теперь все. Грешные Магистры, как мы жить-то теперь будем?!»       На глазах моего живого друга закипели слёзы. — Это всё из-за меня, да? Господи, какой я Дурак! Эта Ширен-Шан, она мне всю голову забила! Я не хотел, чтобы было так… Прости меня, пожалуйста! Ты ведь сможешь помолодеть если что? Ты не думай, что я к тебе отношусь по-другому, ты и такой красивый, но я же помню, как ты взволновался тогда, когда я сказал тебе про один седой, а тут… — Прекрати тарахтеть, пожалуйста! — Мысли мои плясали в разные стороны, цепляясь одна за другую, но разум умудрился выцепить из фразы Макса одну интересную информацию. — Постой, ты сказал «красивый»? — Ну, да… — Он немного смутился. — Так тебе даже больше идёт. — Брось. Старость никому не к лицу. — Враньё. Ты так… представительнее стал, что ли. Как настоящий Великий Магистр. Как волк, но не «матёрый, с проседью», а белый, полярный снежный и грациозный. — Ну если ты так говоришь... Что ж, пусть будет так. Буду волком. Он посмотрел на меня, как на новое чудо, как впервые смотрел на дракона, выпущенного Джуффином из трубки. От этого его взгляда внутри разлилось необъяснимое и непередаваемое тепло, уверяющее, что всё действительно будет хорошо. Какая, к Грешным Магистрам, разница, как я выгляжу, какого цвета мои волосы и сколько у меня морщин? Сердце мира из-за этого не развалилось, даже Мохнатый Дом не упал, а значит всё хорошо. Не просто хорошо, а правильно. Идилию момента уединения нарушили торопливые шаги на лестнице. Иногда я поражаюсь этим могущественным колдунам: когда не надо — придут Тёмным Путём за тобой хоть в столовую, хоть в сортир, а в важные моменты исправно ходят по лестницам как белые люди. Дверь отворилась, через неё в комнату ввалились сразу трое: Джуффин, Мел и нюхач. — Вот вы где! — Не переводя дыхания выпалил наш наибодрейший шеф, в то время, как запыхавшиеся мальчики сползали по стенке, утирая пот рукавами лоохи. — Вас два дня не было, вы в курсе? — Заметив наши удивлённые рожи (вернее, удивлённой была лишь рожа Макса, моё офонарение от сего заявления выражала лишь изящно выгнутая бровь), он махнул на нас рукой и продолжил. — Ну, зато теперь в курсе. Шурф, даже знать не хочу, что с твоей физиономией, но ты уже жутко начинаешь напоминать Нуфлина, не к ночи будь он помянут. Кстати, если вас интересует проблема смены времени суток, уже ночь. — А вы что, так каждый день бегали? — Удивлённо спросил Макс. — Хрен те с маслом! — Выпалил Мелифаро, чуть отлипнув от стены. — Когда вы вернулись, весь город, если не весь Мир, так тряхануло, что все сразу поняли причину: сэр Макс снова вернулся в Ехо, живой, здоровый, на бессрочное проживание. Такие фокусы только ты выписывать умеешь, чудовище.       Все заржали, как дикие менкалы, и продолжали улыбаться до конца вечера, когда мы праздновали возвращение Макса, а заодно и меня, в мир живых. Каждый, кто видел меня, считал своим долгом пошутить о том, что место Нуфлина дурно на меня влияет, но, к общему веселью, я тоже иногда отпускал подобные шутки. Макс не отходил от меня ни на шаг и не отрывал взгляда от моих поседевших волос, иногда порываясь запустить в них пальцы, но постоянно одёргивая руку на полпути.       Вот теперь, — подумалось мне, — всё действительно правильно.