8. Искаженное и неискаженное
12 апреля 2022 г., 13:02
Thauron и Линаэвэн шли по коридору молча, пока наконец Волк не заметил:
— В общем-то, у нас с Морнахэнду не было и спора… мы скорее повздорили… Я предложил нолдо готовить для своих, Морнахэнду мне нагрубил, я рассердился и сказал, что раз так, то никто их кормить не будет, — Волк слегка сконфуженно развел руками. — Увы, мы все подвержены эмоциям, а идти на попятный мне не к лицу.
Линаэвэн опустила голову, не желая отвечать, так как могла бы ответить неверно. Ответить так, что за это расплатятся другие. Thauron'у было сказано что-то резкое, и в наказание умаиа заставил всех пленников, схваченных им и заключенных в подземелье, страдать от голода. И теперь Thauron говорит об этом тем тоном, каким говорят о сорвавшейся с губ насмешке или другой досадной мелочи. И так, словно он никак не мог изменить своего решения.
Дева априори считала «своих» хорошими, а Thauron'а и любого Темного плохим. В том, что Темные всегда плохие — эльдэ, несомненно, была права, но так же правдой было и то, что «свои» не всегда были хорошими. Тэлэрэ не видела эту ситуацию под другим углом: Thauron поспорил о чем-то с эльфом, эльф «нагрубил» умаиа, а потом, считая, что лучше держать товарищей голодными, чем пойти на поводу у Темных, отказался готовить для других пленников.
Линаэвэн, как и многие другие эльфы, считала, что, соглашаясь исполнить любое дело, которого от пленника хотят Темные, пленник совершает Темный поступок, который обязательно будет на руку врагам. И чаще всего это было правдой, но… война с Тьмой это всегда война не только тела, но и разума и души, это борьба, которая требует постоянных раздумий и мудрости. Чтобы придти к Свету, чтобы победить Тьму, нельзя найти универсальную линию поведения, нельзя придерживаться одного решения — вместо этого нужно все время искать, как поступить правильно. Дева не видела, что добро всегда остается добром, а зло — злом, кто бы и где бы его не совершал. Но Темные знали, что эльфы, нередко боясь, что их обманут, отказывались от добрых дел и приносили зло еще большее, чем могли бы сами Темные. А главное, из-за своих страхов, из-за своей слабости и глупости эльфы (а впоследствии и люди) не просто совершали ошибки, а становились все омраченнее и отступали дальше от Света. И это всегда было главной целью и желанием Темных: и потому они старались в первую очередь извратить или сломать, а не убивать попавших в их руки.
И потому, хотя тэлэрэ долго молчала, прежде чем заговорить, Волк не торопил ее. Пусть дева все взвесит и сделает выбор. Или она выберет правильно и сделает шаг к Свету, тем самым придав игре лишь больший интерес, или она ошибется. Но ошибка не должна быть случайной, Линаэвэн должна сознательно сделать тот выбор, что поведет ее дальше от Света.
Они продолжали идти по коридору, и только возле самой двери «своей комнаты», тэлэрэ спросила:
— Если ваша… ссора продлится, ты допустишь, чтобы пленники умерли от голода, только чтобы не идти на попятный?
— Да, все вполне может закончиться именно так, — подтвердил Маирон. — И это удивляет меня: вы скорее готовы допустить гибель кого-то из сородичей от голода, чем наступить на свою гордыню и накормить их. Мне интересно узнать глубину вашей жестокости и эгоистичности, — Волк видел, что тэлэрэ склонна отказаться готовить, и умаиа хотел, чтобы его жертва хорошо понимала последствия выбора, который уже почти сделала. Темный повышал ставки, и это будоражило.
Линавэн прикрыла глаза. Смерть от голода долга и мучительна; если это действительно то, что уготовил товарищам Thauron… эльдэ было больно и страшно даже думать об этом, но ей нельзя было поддаваться чувствам, разве что плакать от бессилия. Thauron желал, чтобы она согласилась служить… Но исполнение его желания, несомненно, обернется большим злом для эльдар. Что бы умаиа ни готовил, ее согласие может нанести удар по Морнахэнду, или Thauron вложит в ее руки отравленную пищу, чтобы она своими руками отдала ее родичам, или произойдет что-то еще… Тэлэрэ была уверена, что зло непременно случится, как только она согласится; то же, чем грозил Thauron, было далеко… Но родичи страдали уже сейчас. И что, если Темная тварь исполнит угрозу? Thauron достаточно жесток для этого…
— Не приписывай нам своего, Гортхаур, — с горечью и сдержанным гневом произнесла Линаэвэн. — Я принесла бы еды товарищам, если бы могла знать, что это не обернется вредом ни для Морнахэнду, ни для других, но ты, конечно, не дашь такого обещания. Тебе же лишь гордыня мешает изменить свое… — Тэлэрэ не договорила, заметив несообразность, противоречие в словах Thauron'а. — Если бы тебе действительно мешало то, что ты сказал Морнахэнду «тогда никто не будет их кормить», ты не предлагал бы мне отнести еду товарищам, тем более, не пытался бы добиться от меня согласия. Не знаю, что в действительности произошло между тобой и Морнахэнду, только не то, о чем ты сказал.
Дева заговорила резко и оскорбительно, но она зря думала, что Повелитель Волков не сможет поставить ее на место.
— Мне нет нужды вам что-либо приписывать, Линаэвэн. Вы жестоки там, где нет нужды, жестоки, потому что трусливы. Но вы не говорите себе честно: «Я боюсь, и потому пусть лучше другие страдают», вы уверяете себя, что все, что вы делаете, вы делаете ради высоких целей, что вам бесконечно жаль, но что это вынужденная жертва… Только это неправда. Правда в том, что ты труслива и готова платить за свою слабость чужими страданиями. Но ты не только труслива, ты еще и глупа. Тебе показалось, что ты что-то прозрела во мне, бывает смешно наблюдать за тебе подобными: вы убеждены, что я лгу, и не верите ничему в моих словах, но при этом вы уверены, что сами всегда знаете, как поступить правильно, и мне нравится это. Из трусости и глупости вы совершаете чудовищные вещи, но потом, когда уже ничего не исправить, вам открывается правда. И вы оказываетесь раздавленными ею. Наблюдать за вами в такие моменты приятно и смешно.
Едва Волк закончил, как Линаэвэн, молча развернулась и ушла в свою комнату: гордо, высокомерно. Волк с усмешкой смотрел ей в спину. Придет время, и он раздавит эту тэлэрэ (в том, что время придет, и Линаэвэн не задержится, как его гостья, Волк уже не сомневался), и из гордой и самоуверенной она станет дрожащей, слабой, напуганной. Она будет бояться решиться на что-либо еще больше, чем сейчас, и, быть может, тогда он ее даже отпустит — учитывая ее высокое положение среди своих, Линаэвэн принесет немало пользы Северу.
Но пока Волк закрыл за девой дверь и отправился по своим делам. Скоро тэлэрэ должны были принести все, что нужно для шитья по ткани, но стража у дверей теперь не позволит деве выйти наружу.
***
В крепости давно наступило утро, и уже многое успело произойти, но Нэльдор, измученный тяжелой дорогой и переживаниями, продолжал крепко спать в мягкой постели. Через какое-то время в комнату нолдо заглянул орк, увидел, что «гость» спит и осторожно, чтобы не потревожить, внес и положил рядом с эльфом окровавленную рубаху. Так и случилось, что первое, что, проснувшись, увидел Нэльдор, была окровавленная ткань. Какое-то время юный нолдо не двигался и только в ужасе смотрел на лежащую рядом с ним вещь. Когда такую рубаху принесли Линаэвэн, Нэльдор не пытался сбежать или наброситься на орка, он вообще растерялся в тот миг; и после он не молчал, продолжал разговаривать с Thauron'ом до конца ужина, и даже не отказался наблюдать звезды вместе с умаиа… Да еще Thauron' узнал от него о Наркосторондо! И все равно кто-то из товарищей Нэльдора был «наказан». Быть может, даже Ламмион, но если и не он… все равно Нэльдор не сделал ничего плохого, а кого-то наказали — это было нечестно! Нолдо был один и считал, что его сейчас никто не видит. Сев на кровать, эльф закрыл лицо руками. Соглашаясь идти в гости, юноша хотел защитить и избавить от боли Линаэвэн и Ламмиона. Они действительно вчера ужинали, а не были на допросе, и сейчас спали в соседних комнатах, не в подземелье. Но кого-то другого из-за него, наоборот, избили или мучили. Нэльдор не знал, кого, и не понимал, за что. Эльф перебирал в памяти всё, что произошло прошлым вечером и ночью, и не мог найти причину. Вырвавшееся проклятье эльф даже не вспомнил, не придавая ему значения — оно же было не «настоящим» и никому не вредило (хотя эльф произносил его совершенно серьезно и желая именно навредить). Юноша не увидел, что проклятье не соответствует его обещанию быть «гостем», но все же думал, что где-то он прокололся и дал Thauron'у основание покарать его. И когда умаиа наконец постучался к Нэльдору, эльф встал, открыл дверь и сразу же горячо заговорил: — Когда я проснулся, я увидел окровавленную рубаху! Кого из моих родичей ты приказал наказать и за что?! — впрочем эльф быстро спохватился, вспомнив о необходимости говорить вежливл, потупился и скованно произнёс: — Здравствуй. Маирон поднял бровь. Несомненно, это была очередная дерзость, но юноша все же одумался, и Волк посчитал, что будет полезным простить его. Однако отвечать умаиа начал издалека: — Доброе утро Нэльдор. Хорошо ли ты отдохнул? — Да… Я отдыхал хорошо, пока не увидел то, что принёс орк, — признал Нэльдор (эльф не видел, кто это принес, но сделал предположение, а потом стал считать это предположение фактом), — Я не бежал и не нападал на орков, не отказывался говорить или ужинать с тобой, наблюдал вместе за звездами, старался быть вежливым. В чём я, по-твоему, нарушил договор? За что эта кровь? Мальчишка очень старался говорить дружественно, и Волк решил поддержать тон: — Поскольку вы зачем-то решили скрывать свои имена, я не могу тебе сказать, кто именно был наказан. Но если хочешь, ты можешь сам назвать мне имена своих спутников: тогда ты не только узнаешь, кто пострадал, но и сможешь оказать им помощь. — Маирона интересовали не имена, а каждый добровольный шаг пленников ему навстречу, — Что же до твоего вопроса, Нэльдор, то вчера ты проклял меня. Был груб, дерзил. Хорошо же ты представляешь себе поведение гостя. За то и был наказан. Я напомнил тебе, что гости так себя не ведут, но ты сделал вид, что не услышал моих слов. Представь, что гость Финдарато стал бы проклинать его: стерпел бы это твой король и его окружение? Я же сделал вид, что ничего не произошло, но за свои поступки нужно нести ответственность. Нэльдор проглотил «Как ты можешь сравнивать себя с Финдарато?», произнести такое вслух было бы глупо. Вместо этого нолдо сказал: — Извини. — Как трудно было просить прощения у палача! Да и поздно было извиняться за проклятье, но с Thauron'а станется наказать отдельно кого-то за то, что он так и не извинился. — Я правда проклял тебя, но ведь я так же выдавал что-то важное для тебя. — Нэльдор винил себя за то, что уже не первый раз приносил умаиа пользу. А тот все равно карал за незначительное, но нарушающее сделку (ведь попытка побега или проклятье — это такие незначительные вещи). Когда эльф соглашался на «гости», он не думал, что заключает сделку с Тьмой, но теперь он должен ее выполнять… — Ты сказал, что еще двое будут выпущены из темницы, — вспомнил юноша. — Это так? — Я держу свое слово, Нэльдор, — усмехнулся умаиа. Он действительно держал: если не мог выкрутиться или если это было ему удобно. — Более того, я щедро вознаграждаю: за то, что остальную часть вечера ты старался честно выполнить свое обещание, я отпустил одну пару из застенка в камеру, отдохнуть. За то, что ты подсказал мне любопытную идею, я дал отдых еще двум. Итого, благодаря тебе, три пары избежали каких-либо мучений. Одна пара, глядя на тебя, тоже стала гостями: ты дал хороший пример своим товарищам. И все они, до сего момента, благодаря тебе, избежали допросов. Так что, мне кажется, ты мог бы собой гордиться. Нэльдор коротко вздохнул. Три… четыре… восемь эльдар… А плата за это — то, что враг знает, откуда они. И Линаэвэн нет рядом, чтобы подсказать, что же нужно делать… И окровавленная ткань, уже во второй раз… «Я ещё и подал другим пример! — подавленно думал Нэльдор, вовсе не испытав никакой гордости. — Получается, я буду полезен Темному, как бы себя ни вёл в этих гостях. А нарушу что-то, снова накажут других, и Thauron сам же спровоцирует меня — он же хочет мучить эльдар». Эльфы уже обвиняли умаиа в том, что он сам спровоцировал их на попытку побега; теперь Нэльдор считал, что Thauron так же спровоцировал его на проклятье и ожидал следующих коварных шагов Темного. Но думая о сделке, Нэльдор понял, что не знает, насколько она выполняется со стороны умаиа. Он что, действительно поверил, что Thauron будет с ними честным? — Ты говоришь, что дал отдых моим товарищам, но если это не так, то я об этом даже не узнаю, — Нэльдор не заметил, что сами его слова были обвинением. — Покажи мне пары, которые получили отдых. Ведь это нормальное желание гостя, видеть своих товарищей. Слова Нэльдора задели Маирона — как кто-то мог сомневаться в его честности, когда он действительно был честен? Умаиа, как и многие эрухини в подобной ситуации, забыл о том, что он держит слово лишь в своих интересах и был уязвлен, испытывая, как он считал, праведное негодование. Честному квэнда не приятно, когда ему не верят, но куда более обидно лжецу, когда он сказал правду, а ему не поверили. — Ты говоришь так, словно получаешь от меня не дар, а законную плату, и хочешь проверить, что плата дана сполна. Но если ты этого желаешь, я готов снова пойти тебе навстречу. Гость может видеть своих товарищей: Линаэвэн, Ламиона, но не пленников, которые хотят быть пленниками. Оданко и здесь мы можем договориться: скажи, чем ты готов служить Северу, и назови цену, которую ты хочешь получить. Пока тебе есть что предложить, я буду давать тебе в два раза больше, чем ты просишь. — Волк заманивал жертву в ловушку, но уже знал, как сам из нее выберется. — Я не стану служить Северу, — Нэльдор старался говорить сдержанно. — Но почему я не могу видеть никого из пленных в подземелье? Беспокоиться за товарищей тоже нормально. Ты сказал, что держишь слово, тогда какая трудность просто подтвердить, что это правда? - На самом деле Нэльдор понимал, что может ответить умаиа на его вопрос: пленников допрашивают, гостям незачем с этим сталкиваться. В подземелье тяжёлые условия, может быть, жестокие пытки, и это будет контрастом с тем, как живут гости. — Каждый из вас выбрал свою судьбу, Нэльдор. Пленники не видят никого, кроме тех, с кем их вместе допрашивают. Гости могут видеть друг друга. Если ты хочешь убедиться, что я говорю правду, и моего слова тебе мало, то открой свой разум, и ты сможешь увидеть мои мысли, получить подтверждение. — Открыть тебе разум всё равно что рассказать обо всех тайнах, это неприемлемый способ. А если я скажу что-то не о Наркосторондо, а о себе, ты дашь нам встретиться? И дашь отдых ещё кому-то? — спросил Нэльдор. Он хотел помочь товарищам, которые терпят допросы, раз уж уступает Тёмному. — Если ты проявишь отвагу и действительно расскажешь о себе, расскажешь что-то значительное, а не банальность типа «я боюсь за Ламиона», то я отведу тебя вниз и ты увидишь одну из пар, получивших вчера отдых. — Маирон говорил легко, но ни одно слово в его формулировке не было случайным. — Но отдых за это я никому не дам. Нэльдор действительно хотел рассказать, что боится за Ламмиона, теперь же вместо этого, собравшись, произнёс: — Я расскажу, отчего я за него боюсь, — разумеется, юноша не стал говорить «потому что он мой близкий родственник», называя другую правдивую, но более безопасную причину, — Однажды в бою Ламмион уже чуть не попал в плен. Я видел, как его окружили, и тогда помог вырваться. А сейчас нет. Слова Нэльдора удивили Маирона: Ламмион был много старше Нэльдора, ему было уже явно больше трёх тысяч лет*(1), в то время как Нэльдор так же явно ещё пребывал в возрасте юности для элфа. И все же у Нэльдора был комплекс защитника по отношению к Ламмиону. Пусть так — это знание действительно можно будет использовать, чтобы воздействовать на Нэльдора, причем не только по отношению к Ламмиону: тот, кто считает себя защитником, легко распространяет свое покровительство на других. Эти сведенья можно было счесть ценными. — Я слышал тебя, Нэльдор. Ты показал, что отважен, и теперь я покажу тебе то, что ты хочешь видеть. — Волк был очень аккуратен в своих словах, чтобы не давать ложного обещания. — Ты хочешь пойти со мною в подземелье и спросить у пленных, дали ли им вчера отдых? Но ты ведь понимаешь, что сегодня они возвращены туда, где были? — Да, хочу, — твердо сказал Нэльдор. — И я понимаю. — Хотя до слов Thauron'а юноша думал, что пары все еще отдыхают, и не смог скрыть огорчения. Все равно было важным увидеть других эльдар и, может быть, узнать, чем он может им помочь. — Хорошо, пойдем, — согласился Волк. И без лишних слов открыл дверь, сделав приглашающий жест. Юноша напряжённо кивнул и вышел. Он не ожидал, что умаиа согласится.***
Волк провел нолдо к его товарищам, они вдвоем спустились по широкой лестнице сначала на первый этаж, а затем уже по второй лестнице вниз в подземелье - в тускло освещённый, изгибающийся коридор, в котором тянуло холодом. Раньше под Минастирит были склады, но после захвата крепости их разгородили на тесные камеры: вдоль стены одна за другой шли тяжёлые металические двери, выкрашенные багрово-темной краской. Немного света внутрь камер попадало через маленькие отверстия: в двери было прямоугольное "оконце", забранное решёткой из широких металлических полос. Но Нэльдор вошёл не в настоящее подземелье, а в его точную копию, в иллюзию — царство Фуинора. Нолдо подвели к двери, за которой оказалась вторая пара (Тардуинэ и Таурвэ). Маирон зашёл в камеру вслед за нолдо, положив руку на плечо эльфа, и тот понял, что ему нельзя двигаться дальше (от прикосновения к иллюзорным родичам морок бы рассеялся, а умаиа не желал быть разоблаченным). Нэльдор видел растянутого на стене, измученного Таурвэ и сидящего в жестком кресле Тардуинэ, который мог только бессильно наблюдать за товарищем. Когда Нэльдор их увидел, остатки желания проверить умаиа, узнать, получили ли они отдых, исчезли. — Ты можешь дать им отдых снова? — спросил Нэльдор умаиа. И тут же понял: конечно, может и даст, если его более умные товарищи согласятся пойти в гости. И добавил. — Не через «гости». Пленники опустили головы, словно показывая, что не могут просить пощады сами, но и не станут мешать Нэльдору. — Ты уже давал отдых своим товарищам. Ты знаешь, как это сделать, — напомнил умаиа. — Мои товарищи получали отдых только когда я… — Нэльдор тоже опустил голову, — выдавал важное или оказывался тебе полезен. Но я не могу выдавать тебе тайны или служить Северу. - А если останется в гостях, то наверняка что-то выдаст снова. Получалось, он не мог раскрыть тайну намеренно ради облегчения для своих спутников, но соглашался на то, что приведёт к тому же результату… И все же эльф смотрел на родичей и не мог просто уйти от них. — Чем я могу помочь, если отдых вам не дадут? — из-за него же. Но всё важное, что он мог рассказать, касалось пути к Наркосторондо и охраны земель: нельзя было, чтобы об этом узнали Тёмные. Сидящий в кресле приподнял голову и посмотрел на Нэльдора: — Пока ты в гостях, тебя не тронут, а значит, ты ничего им не расскажешь. Нам будет спокойнее, знай мы, что это так. - Эльф избегал смотреть юноше в глаза, но ведь у пленника на это могло быть много причин. — Я как раз в гостях проговариваюсь. Это я выдал, откуда мы, — со стыдом признал Нэльдор. — По глупости, вы бы на моём месте молчали. - Может быть, не для всех «гости» так плохи? Тардуинэ и Таурвэ, похоже, не считали их чем-то дурным. — Возможно, если я поменяюсь с вами местами, если останусь в подземелье, а вы, более опытные, будете в гостях, тайны останутся тайнами. - Ему не пришло на ум, что если Тардуинэ и Таурвэ думали, что в гостях легче, а не труднее скрыть тайны, зачем они сами оставались в застенке? — А ты уверен, что если мы поменяемся с тобою местами, то ты выдержишь то же, что выдержим мы? — поинтересовался мнимый Тардуинэ. — Остаться здесь лучше, чем принять предложение врага, но только для того, кто достаточно силен, чтобы выдержать то, что лучше. Если ты не смог держать язык за зубами наверху, то здесь не сможешь тем более. Волк не собирался оставлять Нэльдора в «гостях» навечно, но пока мальчик в качестве «гостя» был полезнее. К тому же слова мнимых родичей должны были расшатывать у Нэльдора веру в себя, убеждать его считать себя слабым. А имея для себя оправдание «я же слабый», юноше будет легче разрешить себе сломаться, сказать «я больше не могу». — Уходи, — хмуро бросил пленник растянутый на стене, и только сейчас Нэльдор увидел, что тот был ранен. ‐ Я придумаю, как помочь, — сказал юноша на прощанье и обратился к к Thauron'у. — Хотя бы дай эльдар лечение и воды. - Нэльдор не посмел бы сказать терзаемым пленникам: «Я выдержу», но сам считал себя сильным, хотя и не слишком умным. Ему нужно было отказаться от этих гостей, чтобы дальше молчать, его молчание будет именно тем, чего хотят родичи, и тем, что должно было делать в плену. Но как тогда защитить Линаэвэн и Ламмиона? — Вам вчера дали отдых, но не прислали лекаря? - решился спросить юноша напоследок. — Мы провели ночь в другой камере, — ответил висящий на стене. — Мы могли свободно сидеть или лежать, хотя и были прикованы цепью к стене. И лечение я тоже получил. Нэльдор опустил голову и молча вышел из камеры. Эльф был удручён тем, что не сумел помочь. К тому же пока товарищи терпели пытки, он ночевал в тёплой и светлой комнате, ел курицу и овощи, пил вино. А Тардуинэ и Таурвэ предпочитали терпеть плен, чем принять предложение врага, даже защитив своих. И Нэльдор ведь не спрашивал Ламмиона, согласен ли он на такую защиту... Скорее всего, нет, иначе Ламмион не пытался бы бежать. При этом одних Нэльдор защитил, но других из-за него мучили. А ещё те, кто изначально не желал заключать сделку с Тьмой, передумали из-за его примера. Юноша еще больше помрачнел. Тардуинэ и Таурвэ вели себя достойно нолдор, а он сам — нет. Вот что задевала Нэльдора больше всего прочего. Намного больше. По внешности и по духу он и был нолдо, но его родители были из нэлйар, Третьего народа квэнди. В Великом Походе они шли вместе с нолдор, вместе с ними жили в Амане. Но не ушли в Исход с большинством, тогда как сам Нэльдор, которому в то время было меньше четырехсот лет, ушёл. В Амане Нэльдора не тяготило его происхождение, но в Эндорэ, среди нэлйар-тиндар эльфу вдруг стало очень важно доказать, что он нолдо, что он не уступает другим нолдор. Увиденное в подземелье сильно задело эльда, но совсем не так, как ожидал умаиа. — Что ты хочешь теперь? — спросил Thauron, когда они выщли из камеры. — Отказаться от этой сделки с гостями и уйти в подземелье, как другие, ‐ только так он мог начать поступать, как подобает нолдо. Волк с любопытством посмотрел на Нэльдора. — А выдержишь? Кажется, твои друзья в этом сомневаются. — Я справлюсь, — Умаиа не ограничится растягиванием на стене, все знали о его жестокости. Было неизвестно, какими будут допросы. А в гостях он, может быть, не выдаст пути к Наркосторондо и вопросы обороны: не будет же говорить об этом за столом! Но Thauron, конечно, будет вызнавать эти тайны от других наркосторондцев. Значит, если те, кто в подземелье, выдержат, а гости откажутся говорить… то в конце концов гостей тоже будут допрашивать. Значит, соглашайся, не соглашайся на гости, скорее всего, потом всё равно придётся терпеть пытки… Но Нэльдор не стал бы говорить об этих мыслях Thauron'у. – Значит, ты уйдёшь в подземелье и оставишь Ламмиона одного? Нэльдору было страшно это услышать, хотя он уже думал о том, что тогда оставляет Ламмиона и Линаэвэн без защиты. – Сам Ламмион не хотел идти в гости. А если хочет сейчас, он же может остаться, так? – уточнил юноша. Маирон тонко улыбнулся. - Значит, все твои слова о том, что ты беспокоишься о Ламмионе были ложью, твое откровение ничего не стоит, а я тебе был ничего не должен. - "Ложь за ложь", про себя подумал умаиа. "Ты рассказал мне про мнимый страх, а я показал тебе мнимых пленников. Даже если бы я дал тебе клятву дать встретиться с твоими друзьями (а не показать тебе то, что ты хочешь увидеть), она бы меня ни к чему не обязывала." – Я не лгал, и ты мог видеть это, – ответил Нэльдор, хотя ему было незачем оправдываться перед умаиа, но обвинение задело эльфа, и он не понимал, что Ламмиону же будет лучше, если Thauron посчитает сказанное ложью. – Но другие тоже не могли не бояться за своих товарищей, однако преодолели свой страх, отказавшись от гостей. Достойно настоящего нолдо поступить так же. Маирон не собирался спорить с щенком и что-то ему пытаться доказать. То что Нэльдор врал даже себе, это было его проблемами, более того, это было на руку Северу. Но Волк услышал и запомнил все, что сказал юноша - это была случайно высказанная правда, которая потом пригодится дознавателям. - Достойно, настоящего нолдо, говоришь, - усмехнувшись произнес Маирон. - Ну что же, желание гостя закон. Пойдем, я передам тебя Больдогу. Конечно, можно было бы просто запереть пленника в камере, в этом же подземелье - будь они в настоящем подземелье, а не в иллюзии. На прощание Thauron сказал: - Меня ты уверен, что не обманул, а своих товарищей? Ты только что обещал придумать, как им помочь, но вместо этого первым делом сообщил мне, что остаёшься в подземелье. Поздравляю, ты начинаешь свою проверку на вшивость с того, что выказал себя треплом. Тёмный был прав, эльф даже не обдумал, как можно помочь пленникам, когда решился отказаться от гостей. Но Нэльдор ответил только: – Если бы я сейчас передумал, оказался бы ещё большим "треплом", - эльф уверял себя, что сможет найти способы помочь товарищам и в подземелье. Отказаться быть «гостем» и отправиться в подземелье на пытки было тяжело и страшно, и более того, если он так поступит, то Thauron (не он, а именно Thauron!) ударит не только по нему, а и по Линаэвэн, и по кузену, но… Но так было нужно. Теперь Нэльдору стало ясно: Thauron все равно ударит по другим. Хоть будет Нэльдор в этих «гостях», хоть нет. Потому что умаиа что-то не понравится или просто так захочется, потому, что Thauron — это Thauron, а они пленники-нолдор. И очень во многом нолдо был прав, вот только Нэльдор ругал себя за то, что согласился играть в игру, в которой не выиграть, а не за то, что плохо соблюдал правила игры, в которую обязался играть. Более того, эльф считал, что у него есть множество оснований исполнять свои обязательства, как придется, и если он что-то нарушает, то это не его вина, зато если что-то исполняет, то это его заслуга. Юноша не понимал, что Свет обязан играть честно, потому что иначе он не будет Светом и не будет отличаться от Тьмы, которая может спокойно нарушать правила. Нэльдор считал, что если он нарушает правила, имея для себя какое-то оправдания, то… он все равно поступает хорошо. Словно оправдания делают плохие поступки хорошими. А Темные, наказывая его, невзирая на его оправдания, конечно же, просто вели себя нечестно и несправедливо. — Как хочешь, — вздохнул умаиа. — Ламмион утром уехал на охоту, и он, если, конечно, решит вернуться, огорчится, узнав, что ты в подземелье. И Линаэвэн останется одна… Но твое право. Нэльдор не ответил и вместе с Thauron'ом прошел по коридору, почему-то снова к лестнице, вместо того чтобы остановиться перед ближайшей камерой. Едва они поднялись на один пролет, как встретили подоспевшего Больдога. — Проводи Нэльдора в камеру, — бросил Волк и ушел наверх; на нолдо он даже не взглянул. Маирона раздражали такого рода эльфы: вечно жалующиеся, вечно предъявляющие претензии и считающие, что с ними поступили несправедливо. Например, Нэльдора, вместо того, чтобы избить и кинуть в холодную камеру на воду и хлеб, вымыли, переодели, дали отдохнуть, нормально поесть, но эльф был недоволен тем, как с ним обращались. Юноша, похоже, считал, что враги, Темные твари без чести и совести, обходятся с ним несправедливо, недостаточно много дают за то, что он… не делает глупости (например, не пробует бежать с Острова). Что же, если Нэльдор недоволен своею участью, то пусть идет в подземелье и получит все, что причитается захваченному воину. Маирон не любил не знающих благодарности.***
Больдог посмотрел на покорно ждущего своей судьбы Нэльдора, усмехнулся и сделал приглашающий жест: — Ты привел деву к Повелителю Волков, а теперь бросаешь ее одну. Ты нравишься мне, парень. Сдается мне, это начало хорошей службы. Нэльдор не нашелся, что ответить умаиа-орку (он и не знал прежде, что такие бывают). «Привел деву к Повелителю Волков…» И ведь правда, привел! И что он натворил вчера — начиная с этого согласия и до несдержанного проклятья! Если бы он подумал раньше, то понял бы, что ему невозможно перехитрить Thauron'а — сама эта мысль была нелепой, быть такого не могло. А кого-то эти твари мучили за то, что он не подумал… Нэльдор верил, что проклятья это не просто слова, так что вдруг Thauron'у и правда достанется однажды, не из-за него, Нэльдора, а из-за всех, кто проклинал умаиа (хотя еще меньше часа назад эльф был возмущен, что его наказали за "ненастоящее проклятье"). Больдог снова провел нолдо в подземелье, уже в настоящее. Юноше отвели особую камеру — с матрасом на деревянном топчане, теплую и сухую. По дороге Нэльдор видел открытые двери других камер — холодных и голых, с цепями по стенам. Оставшись один, юный нолдо лег на постель, простую, но по-прежнему — не такую, как у других пленников; он и теперь остался на особом положении. Очевидно, от того, что мог принести пользу врагу. В отличие от тех, кому достались цепи. В действительности, Нэльдора поместили в такую камеру, потому, что Маирон хотел, чтобы юношу мучила совесть, но… план Волка провалился.***
Пленники были разделены и почти ничего не знали о судьбе друг друга. Так и Линаэвэн не знала, что Нэльдор отказался быть «гостем». Оставшись одна, тэлэрэ погрузилась в раздумья. Thauron мог лгать о чем угодно, но умаиа был прав в том, что она боялась. Боялась навредить другим, оставаясь в «гостях»… и боялась не выдержать пыток, прекратив эту игру в «гости». Разве не поэтому утром она не отказалась от завтрака, от продолжения беседы, от карт? И тем принесла вред Наркосторондо и Фаилакано, хотя пока и не знала, какой именно, но чувствовала, что что-то сделала не так. Тэлэрэ села на кровать и в задумчивости провела рукой по покрывалу, расправляя складки. Что же ей следовало делать теперь? Если она согласится, даже только однажды приготовить еду для пленных, это наверняка пойдет во вред кому-то. Если откажется, то ее товарищи будут страдать от голода… Даст ли Thauron им умереть, нет ли — страдать они все равно будут. Что она могла сделать? Попробовать самой, независимо от Thauron'а, принести товарищам еды, пусть хоть кому-то? Кухня вряд ли находится в другом месте, чем была раньше. А пленников найти не трудно, они в подземелье… в Минас-Тирит не было темниц, наверняка Thauron превратил в тюрьму погреба крепости, хотя бы часть из них. А значит, полагала дева, она вполне могла попробовать взять с кухни еду и отнести ее пленникам. Линаэвэн бесшумно подошла к двери и прислушалась — в коридоре раздавались чьи-то шаги… Дева решила, что нужно выждать, пока Thauron (или уже не он?) уйдет; она не знала, что в это время Нэльдор вместе с умаиа шел по коридору, чтобы спуститься в подземелье. Когда шаги стихли, Линаэвэн осторожно выглянула за дверь и увидела стоящий рядом с ее покоями караул орков. Тогда тэлэрэ тихо прикрыла дверь и запоздало подумала: «…Если меня поймают, то родичей все равно накажут. Так я могу сделать им лишь еще хуже». Но с другой стороны, ведь пойти на кухню, чтобы помочь хоть чем-то другим пленным, можно и не таясь. Ей нужно прийти на кухню открыто и сказать, что по желанию Thauron'а она отнесет пленникам еды. А чтобы попасть на кухню, ей нужно просто велеть орку-охраннику проводить ее. Быть может, получив отказ от девы, Thauron не стал, или еще не успел, подготовить то, что планировал, и тогда Линаэвэн опередит его, принесет еды своим родичам и не нанесет им вреда. И сделает это всего один раз, но зато увидит товарищей, узнает, что с ними, и сможет поддержать… Дева не подумала, что нет смысла тем, кого обрекли на голодную смерть, «принести еды всего один раз», да еще к тому же в начале голодания. Тэлэрэ собралась с духом. Ей было нужно вести себя непринужденно, идти, не прячась, только тогда задуманное ею может удаться. Эльдэ решительно открыла дверь и, сдерживая отвращение, обратилась к стоящему возле ее комнаты орку: — Я иду на кухню. Твой господин хотел, чтобы я накормила пленников, — сказала Линаэвэн, и затаив дыхание подумала: «Хотел, но так как я отказалась участвовать в его плане, не стал пока ничего приказывать своим слугам». Более того, есть шанс, что из-за ее отказа и на кухне не приготовил того, что наверняка запланировал для этой «трапезы» умаиа. Линаэвэн надеялась, что сумела обыграть Thauron'а: она пойдет на кухню сама, а не с оборотнем, возьмет ту пищу, которую выберет сама, а не отравленную по приказу Темного, и Thauron ничего не сможет сделать, даже не успеет «подготовить» других нолдор к встречи с нею какой-либо ложью. Весь план тэлэрэ строился на уверенности, что Темный хочет,чтобы она своими руками дала пленникам отравленную еду, и что еще до этого ее оболгут перед родичами. Дева была совершенно уверена, что в этом и был изначальный план оборотня. Орк, услышав эльфку, осклабился, но и не подумал отступить. — Иди внутрь. Господину доложат, чего ты хочешь, — орк не знал, о чем идет речь, но он знал свой приказ: если пленница чего-то захочет, об этом нужно немедленно доложить. У Линаэвэн опустились руки. У нее получилось… хуже, чем ничего. Thauron сможет добиться всего, чего желал. Умаиа хотел, чтобы она согласилась готовить, но она отказалась — а теперь? Thauron посмеется над ней — пусть, это и не самое страшное; но что другие? Что Морнахэнду? Или сказать Thauron'у: «Я согласна готовить, если это не окажется никому во вред?». Но ведь навредить можно по-разному… Линаэвэн опустила голову, закусила губу. Кажется, она придумала, что сказать и сделать.***
Волк направлялся к себе в кабинет, когда в коридоре перед ним склонился орк: — Господин, девка хочет говорить с тобой, она хочет идти на кухню. Волк кивнул и жестом велел рабу убраться с дороги, а сам снова пошел к комнате Линаэвэн. Остановившись перед дверью, умаиа решил проявить вежливость и постучал. Тэлэрэ открыла дверь очень быстро, она была бледна, но говорила решительно: — Я накормлю пленников сегодня, только… если я съем ту же еду, что и другие, и после не вернусь сюда, а останусь в подземелье. В тех же условиях, что и другие. — Но несмотря на свою внешнюю решимость, про себя эльдэ подумала: «Что, если я не выдержу?», однако, на этот вопрос можно было резонно возразить: «А что, если не выдержат другие?». Но если есть шанс, что кто-то не выдержит, то не лучше ли максимально сократить число тех, кто может не выдержать?.. Маирона забавляло происходящее, но он скрыл усмешку и ответил: — Конечно, ты можешь есть ту же еду, что и другие, — умаиа выглядел удивленным. — Что до твоего желания вернуться в подземелье, и это выполнимо. Но если ты не продолжишь кормить товарищей, то их никто не будет кормить. — Ведь если Линаэвэн добровольно спустится в камеру и лишится статуса «гостя», никто ее больше не будет выпускать погулять по крепости или пройтись до кухни. А значит, и готовить она больше не сможет. Маирону казалось это очевидным, но, на всякий случай, он напоминал деве о последствиях ее решения. Линаэвэн же, услышав Thauron'а, подумала про себя: «Нет, умаиа не позволит ее спутникам умереть — они ему нужны живыми». При том тэлэрэ считала, что если накормить товарищей не однажды, а делать это раз за разом, то ее поступок будет уже не помощью (и еще жертвой с ее стороны — ведь дева была уверена, что враг постарается воспользоваться ее добрым делом против нее), но согласием исполнять службу Thauron'а. И тогда она станет рабыней Thauron'а из одного страха, что не сумеет вынести допросы. Умаиа верно сказал про страх и про трусость, пусть он и враг. В этот момент Линаэвэн не обдумывала вопрос, можно ли стать рабыней ради помощи другим, и не лучше ли стать домашней рабыней, чем быть пленницей, знающей тайны. — Я приготовлю еду только сегодня, — ответила эльдэ со всей возможной твердостью. — Значит, только сегодня, — кивнул Волк. Его смешил тот металл в голосе, с которым сейчас Линаэвэн объявляла свою волю. «Посмотрим, как скоро ты заговоришь иначе», — усмехнулся про себя умаиа. — За тобою придут. Покинув «гостью», которая изводила себя страхами так успешно, как не смог бы ее мучить и Фуинор, Волк прошел в свою комнату; а орк, получив инструкции, повел Линаэвэн на кухню. Когда дева покинула гостевое крыло, новых гостей пригласили на завтрак к Повелителю Волков.Примечания.
*(1) «Квэнта Сильмариллион Энвинйа»: «На Земле, пока ребенок-эльф только вырастал в мужчину или женщину, примерно через 3000 лет, леса поднимались и падали, и все лицо земли менялось, а бесчисленные птицы и цветы рождались и умирали год за годом под вращающимся Солнцем».
