Du bist meine Seele

      «Постоянно что-то смехотворное и глупое, безобразное и отвратительно… Человечное? Он единственный, кто остался человечным из всех. А я погрузился в работу забывая обо всем на свете. Ох, Ньютон, Ньютон. Притягательный, сладкий и пряный, как кофе, которое он варит…» — думал Германн, открывая глаза на следующее утро. К сожалению, им не получилось прогуляться в тот день. А жаль. Внутри Германна все ныло и завывало от того, что он упускает шанс признаться во всём. Ньютон чувствовал почти тоже самое. Но он уже хотел взять все в свои руки. Сейчас он был у комнаты математика, собираясь войти. Зайдя, он увидел Германна, который накинул рубашку на бледное тело. Такой худое, тонкое, прекрасно… Так и хочется прикоснуться к нему, сжать пальцами мелкие впалые соски.       — Доброе утро! — сглотнув, сказал Ньютон. — Не против моего вторжения?       — Доброе, — Германн оставил одну пуговицу. — Как тебе спалось?       — Наипрекрасно! — учёный поправил воротник рубашки. — Сегодня-то мы выйдем из душной комнаты. Я пытался сделать завтрак, поэтому прошу! Гайзлер наклонил одну руку, пропуская вперёд математика. Готтлиб вздохнул и, взяв за плечо коллегу, пошел с ним на равных.       — Теперь не нужно этого пафоса, теперь мы… — он искал подходящее слово.       — Настоящие друзья! — выкрикнул Ньютон. — Пошли к побережью! Там прекрасно, тихо! А ещё все празднуют и туда теперь почти никто не ходит.       — Да, идём. Конечно, — ответил мужчина, кивая.

      Ньютон что-то весело болтал, разводя руками, Германн нежно наблюдал за ним. Где-то слышалась музыка, где-то веселые крики. Разлома больше нет. Наконец-то. Больше никто не погибнет, никто не увидит этих страшных тварей. Один лишь Ньютон готов был покопаться в этой мерзкой вонючей плоти. Вспоминая прошедшие дни в лаборатории, хочется улыбнуться. Почему?       — Германн! Ауууу! Ты меня слушаешь? — всплывает очкастое лицо Ньюта.       — А, я… Немного задумался, извини, пожалуйста, — отступился Германн, вспоминая болтовню о Ганнибале Чао. — Знаешь, я бы пошел с тобой, если бы знал. Мне не в удовольствие слушать о том, как ты страдал. Готтлиб положил руку на плечо ученого.       — Оу, да, спасибо Герм, — лицо Ньютона расплылось в улыбке.       — Знаешь, Ньютон… — мужчина остановился в раздумьях, а другой внимательно осматривал черты его лица.       — Ты единственный, кто не потерял человечность и мягкость, — костлявая рука Германна пробиралась на шею, норовясь прижать четырехглазое лицо к груди.       — Чтобы говорилось легче, я предлагаю нам поесть, — Гайзлер взял чужую руку и поцеловал тыльную сторону ладони.

      Весь оставшийся день они пробыли в городе. Они гуляли, изредка устраивая перекус, осматривали арт-объекты, сидели в парке. Они смотрелись как две противоположности. Проходящие мимо замечали это сразу. Один разговорчивый, весёлый, его лицо живое, а другой серый, серьезный и бледный и постоянно молчит. Последним пунктом в их длинной прогулки было побережье. Прекрасный закат, ветер, колыхавший деревья, волны, спутанные волосы.       — Тебе помочь? — спросил Ньют перед тем, как спуститься по лестнице.       — Я не знаю… — запнулся мужчина, сжимая трость в руке. — По ходу движения определим. Но Ньютон крепко ухватил его за руку, мягко улыбаясь. В его взгляде было столько нежности и заботы. Кажется, он готов был на руках его носить, лишь бы нога не болела и не мешала нормально жить.       — Я научу тебя говорить как люди, — попутно сказал Гайзлер.       — По-твоему, я не человек? — спросил Германн, аккуратно переставляя ноги.       — Ты… Сущий математик! Кто, как не я сделаю из тебя человека! — с вдохновением говорил Гайзлер. Тем временем они уже спустились к скамейкам у ограды.       — Да, Ньютон, — отвечал Готтлиб, садясь на одну из скамеек, — ты очень нужен мне. Его рука выскользнула из руки Ньюта и, крепко схватив за шею, наклонила к себе. Аккуратно и мягко он прикоснулся своими ледяными губами к горячим губам оппонента.       — Давай проведем эту ночь вместе? — Германн глядел на Ньюта.       — Я хотел сам тебе предложить, но… Я согласен.