Ab exterioribus ad interiora

Прошла ровно неделя с приглашения Юнги, а ты до сих пор вспоминаешь при любом удачном и неудачном случае, как тогда густо покраснела и не нашла, что ответить, только кивнула головой, теряя остатки воздуха из лёгких, и вбежала в родной подъезд. Пешком на восьмой этаж, в жутком темпе, лишь бы слезла с лица это приклеившееся дурацкое пятиминутное счастье. Точно Юн? Не Ди? Конечно, все, по сути, должно быть правильно, Мин не бесхребетный и не изменившийся ничуть, просто возвращающийся, кажется, в свою нормальную форму задрота, оставляющего в толпе мысли при себе, высказывающего их в компании близких и проверенных. «Близких и проверенных…» Эти слова бьют по рёбрам, склоняют к ступенькам и ухмыляются кровожадно. Зря ты подумала в подобном ключе о себе, ведь в любом случае тяжело перестроиться, да ещё и уложить в голове мысль, мелькающую там, словно надоедающая реклама, вылезающая через каждые пятнадцать минут, доказывающая — ты уже не просто случайная знакомая, прилипшая к парню, как жевательная резинка: «Я пойду на свидание с Юнги». Быть такого просто не может. Когда на людях «реклама» настигает, прячешь лицо в ворот тёплой кофты, прикрывая глаза, а если это происходит дома, принимаешься без зазрения совести смеяться, прыгать и петь. В общем, вести себя крайне неадекватно, но причина есть, не просто так позволяешь душе радоваться столько, сколько ей влезет. Всё последнее время ты была подвержена стрессу и страху за себя, за Мина, немного за итоговые оценки, а сейчас прекрасная новость свалилась неожиданно, не просто радугой после дождя, изобилием красок после черноты и темноты, да всепоглощающей серости, это будто слепому подарить возможность видеть. Ты поддаёшься ей, не задумываясь о том, что, возможно, всё — лишь временное потепление или вовсе галлюцинация. Ибо видеть Юнги, по всем шаблонам, в рубашке под курткой, которую замечаешь по выбившимуся белоснежному манжету рукава, и с цветами — до ультразвукового писка в голове и потеющих ладоней, без возможности выкарабкаться из ментальной ямы, в которую падаешь, встречаясь с сузившимися глазами, а в них искорка хитринки и ожидания сливаются во что-то абсолютно нереально паточное, тянущееся невидимой нитью и пронзающее стрелой Купидона без промаха. — Привет, — улыбка парня смущает в конец, словно тебя засунули в чужую жизнь, параллельную реальность, где от солнечного зайчика-Юна сердечко топится каждый раз, стоит только глазам уловить знакомую фигурку на фоне. Опять сомневаешься, точно ли перед тобой именно Юнги, а не его вторая личность. — Привет, — отвечаешь слегка отстранённо, если бы был способ проверить, кто из них есть кто… — Куда пойдём? — у юноши широко раскрыты глаза, и за ними не прочтёшь, о чём таком парень думает. А думает юноша всего лишь о том, что, пока есть время, пока есть возможность, пока он в себе, нельзя упускать время, необходимо наполнять его светлыми воспоминаниями и твоим парфюмом под завязку, дабы потом, вновь оказавшись во тьме, куда ни один лучик света не пробивается, было чем упиваться, забываясь, отрешаясь от пустоты, иначе она его засосёт. И косточек не выплюнет. — А я и не думала, — пожимаешь плечами, видя, как парень впадает в ступор и его лицо перекашивается. — Я придурок, да? — на столь милое проявление стыда и сожаления хмыкаешь, не имея сил подавить улыбку, отбрасывая мысль о том, что, возможно, перед тобой сейчас Ди. Невозможно. В этом весь Мин Юнги — математический гений, забывающий о простом и очевидном. В этом, пожалуй, все гении в мире. Нельзя быть хорошим во всём, в чём-то человек лучше всех, зато в другом будет лесным дубом, и ты бы не сказала, что тебе не нравится один из представителей семейства буковых, стоящий рядом с поникшим видом. — Пойдём, покатаемся на коньках. — А, — Мин смотрит на свои брюки, зажёвывая губу. — Я покатаюсь, а ты мне поможешь, ладно? Очень давно хотела, — делаешь шаг в сторону, высчитывая, как дойти от станции метро до нужного места. — Но ты же в платье, — парень старается не отставать, шелестя обёрточной бумагой букета и вцепившись зрачками в девичью юбку до колен, из-под которой выглядывают ноги, слава всем богам, не в одних капронках. — Мне всё равно, — ты уже выстроила маршрут, поэтому, не оглядываясь, шагаешь в выбранном направлении, скрывая внутри тёплое молоко, заструившиеся по венам вместо крови, наполняющее теплом и уютом. «Мне всё равно на платье, если что — ты меня подхватишь». Эта вера слегка глупая, наивная, но такая искренняя, что не исполниться не может. Вы сделали резкий рывок от шестимесячного застоя в отношениях к свиданию, от твоих тайных чувств, что длились пару лет, к открытой влюблённости и абсолютно правильной слабости в коленках вместе с неловкостью, что по коже, в мозг, до самых последних нейронов пронзает. Потому что такие дни бесценны, потому что в них мы можем лишь ощутить прелесть повседневности, они нужны нам для того, чтобы после жить с высоко поднятой головой и ностальгией в душе, они не для рождения меланхолии, а чтобы до колик в животе, когда горячее кофе оказывается на брюках парня из-за его неосторожности. — Неуклюжий ребёнок, — выдаёшь, подавляя приступ смеха и протягивая Мину салфетку, что вряд ли поможет. Они для того, чтобы подарить букет проходящей мимо плачущей девушке, на лице которой за удивлением проскальзывает ничем незаменимая благодарность. А ещё для того, чтобы тащить юношу за руки по льду и валить его вниз, стирая остатки благоразумия со спокойствием на красивом мужском лице. — Эй, Т/и, так нечестно! — раздаётся вслед от парня, который, как оказалось, вовсе на коньках кататься не умеет и сейчас в своих ботиночках скользит по льду смешно, надувает щёки, окончательно превращаясь в пингвина. — Мне жаль, — кричишь, разворачиваясь, продолжая ход назад, но под ногу попадается непрошеная выбоина, ты теряешь равновесие и больно приземляешься на пятую точку, видя, как из-за случившегося пингвинчик громко заливается, прижимая голову к коленям. Они чтобы наблюдать за снегом, повалившем в этом году нещадно на радость детям, на злость автомобилистам, чтобы укутываться в вечернюю мглу и вливать её в себя глубокими вздохами, вытаскивая из очередного магазинчика молодого человека, опять увидевшего что-то запавшее прямо в душу, от чего он не отстанет добрых минут пятнадцать. — Поезжай домой, ты весь продрог, — нервно стучишь ногой, отправляя Юнги на первом автобусе к его дому, а то с Мина станется сначала тебя проводить, только после самому добраться. — Н-нет, — выдавливает, хотя сам стучит зубами, подносишь его руки к своим губами и выдыхаешь жар на синие пальцы. Опять без предупреждения приближаешься непозволительно близко, оставляя Юнги смотреть ввысь на облака, что ложатся белыми пушистыми медвежатами на крыши соседних домов, или смотреть на тебя, задерживая дыхание и обмёрзшие руки. — Не хочу, чтобы ты болел. — А почему сама не мёрзнешь? — Привыкла, у нас дома не очень жарко обычно бывает, — мимо проезжает машина, почти налетая на тротуар, ты по инерции тянешь юношу на себя, немного запинаешься, что удерживать равновесие за двоих уже приходится ему. Твоя шапка почти слетает и только благодаря рукам Юна оказывается где-то на затылке, а не на земле. — А ещё называла меня неуклюжим, — парень цокает, поправляя головной убор, не замечая, как покрываешься краской, будучи заколдованной его притягательными губами. Отводишь взгляд, и, боже, как же это неловко, правда. К счастью, на остановку подходит нужный автобус, в сторону которого толкаешь Мина, не церемонясь. — Увидимся завтра, — выкрикиваешь, вылетая из салона. Эти парни на пару тебя просто убивают.