Солнце и Луна

Хлопает кружка по столу, разбиваясь на осколки, а кипяток выливается на поверхность, стекает на пол, на угловой диван, на колени девушки, обжигая сквозь плотные чулки. Трейвис вскакивает, больно стукаясь бедром о край стола, матерится сквозь зубы и проходит в прихожую, где в очередной раз видит пьяную, и, главное что, ее, девушку. — Ну и где ты в очередной раз шлялась? — она негодует, и ее трясет. Мавис уходит в загул стабильно на две недели в год, отрывается, где хочет и главное с кем, и без измен не обходится. Она заявляется на порог пьяная, с засосами и синяки на теле, с царапинами на шее и пахнет снова чьими-то дорогими духами, то ли мужскими, то ли женскими. Уайт уже не важно, ей хочется наорать на эту сумасбродку, шлюху (увы, а так и есть) и бьет в стену кулаком, совсем рядом с головой этой чертовки. — Какого хрена ты снова шляешься хуй пойми где, заявляешься, бухая, в четыре блядских утра, хотя знаешь что тебе на работу? Или твоя старая карга-начальница тоже является еще одной подстилкой из-за чего тебе прощаются все косяки? А? Так, скажи? Мавис хмыкает и улыбается, зрение мутится, и она пытается сфокусировать взгляд на этой маленькой и домашней девушке. Она всегда была против ее загулов. Она просит не уходить в очередной, остаться на утро с ней, но в итоге Рейнберг лишь хохочет и сваливает в очередной загул уже с купленной (хотя, скорее, спизженной) бутылкой коньяка. И Трейвис бесится, хочет всыпать ей по первое число, но она просто не может. Она каждый раз будет ругаться, орать, бить посуду и по возможности хвататься за нож (он все равно отправится в стену или в зеркало, куда уж прилетит). — Ну… А даже если так? Ты ведь все равно меня любишь, — девушка оказывается прижатой к стене своей малюткой Треви, и пытается потрепать ее по волосам. — Ну-ну, малышка, прекрати… У меня болит спина. — Естественно, а вот подставлять ее под ногти твоей очередной шлюхи тебе не больно, не больно когда тебя душат ошейником или чем-то подобным. Нравится вести себя как шлюха? Так зачем тебе я тогда, а? — она повышает голос настолько, что кажется соседи слышат ее крики. Ей плевать на это, на следующий день она все равно не выйдет из дома — она не выходит из дома уже несколько месяцев, потому что Мавис либо не является домой, либо не отпускает ее одну, потому что «а вдруг ты потеряешься» На деле Мавис не хочет ее отпускать, потому что Трейвис слишком хорошая, и она не хочет, что бы эта девушка кому-то принадлежала. Рейнберг эгоистка до мозгокостей, но от своего не отступится. Даже если она не проносит Уайт удовольствия ей надо знать что она только ее, и больше ничья. Мысль о том, что девушка может быть с кем-то другим, дарить этот полный любви взгляд кому-то еще ее душит похлеще, чем ошейник, что туго затягивается на ее шее у очередного садиста, но приносит лишь змею-зависть, потому что не может быть такой же верной и хорошей. У нее не выходит, да и она не пытается, она признавала это сто раз, может больше, но постараться ей не хочется. Ее все устраивает, устраивает позиция «Я не могу исправиться» скрывая под этим свое «Мне так комфортно» и понимает, почему Трейвис на нее кричит, зовет шлюхой и дурой, мразью или подстилкой — она принимает все ее оскорбления, снова шепчет что исправится, но нет, через ровное количество месяцев она снова пойдет в загул. И ей совершенно п л е в, а т ь. Она знает что не любит эту малышку, но блять, как она бесит своими рыжими волосами, тонкими руками и длинными ногтями извечно выкрашенными в голубой цвет, как ее бесит когда она смотрит на других. Это не любовь. Это собственничество. Желание обладать этой маленькой девчонкой, которая на деле старше ее на два года, но по росту все равно меньше и это ее забавляет. — Какая же ты, блять, мразь, Мавис, какая же ты мразь… — голос Уайт хрипит под конец и она отпускает девушку. Потирает костяшки, которые так болезненно ноют после удара в стену. — Но ты, конечно, как обычно меня не слушала… Тебе же плевать, я забыла, чего это я тут распинаюсь? — Ну-ну, малы-ы-ышка, — качает головой снова и тянется за поцелуем, но в ответ прилетает пощечина. Рейнберг задыхается от возмущения, потому что как бы Треви не орала, она никогда не поднимала на нее руку. — Да как ты… — Смею, смею так же, как и ты шляться по каким-то ублюдским заведениям, бухать со своими шлюхами и трахаться с ними же, когда дома тебя жду я, не выходя, блять, из дома, ибо ты ебанная эгоистка и собственник, Рейнберг. Трейвис отпускает девушку окончательно и уходит в комнату, собирая вещи. В коридор выкидывается сумка с одеждой. Следом прилетают несколько бумажных купюр. — Пиздуй на все четыре стороны, я больше не хочу тебя видеть. И ключи я твои забрала уже, поэтому сюда ты не вернешься, ты совершенно безнадежна. Найдешь себе хату, снимешь, потом перевезешь свои оставшиеся вещи. Мне надоело это терпеть, Мавис, уходи. И на этот раз я не пущу тебя на порог, даже если ты будешь угрожать мне своей смертью — в ней не будет моей вины, я не говорила тебе подыхать. Интересно, уже подхватила парочку букетов от своих шлюх, а? Надеюсь что да, потому что собаке — собачья смерть. Ее трясет от всего происходящего, видит, как у девушки подгибаются колени и та неуверенно шагает ближе к ней. — Пошла нахуй, — цедит сквозь зубы и пытается сдержать слезы. Она действительно устал от того, что такое происходит. — Но милая… — Рейнберг пускает в ход свое очарование, но в нее прилетает еще порция ругательств, и это звучит совсем не так, как раньше. Она понимает, что все, это действительно конец. Она не в силах вымолвить что-то внятное из-за алкоголя в крови, из-за шока, и лишь забирает сумку и деньги. Ну ничего. Уйдет и к черту, потом все равно она должна ее принять. Это же невозможно не простить ее, да? Губы Мавис подергиваются улыбкой, и она шагает к двери. — Приду через неделю, малышка. Ты ведь остынешь? Трейвис захлопывает за ней дверь и опускается на колени. Она дает себе прорыдаться над всей этой ситуацией и понимает, что так будет лучше. К черту все. На следующий день Уайт меняет замки, собирает все шмотки девушки и отправляет такси на адрес ближайшей их «подруги», которая на деле очередная шлюха Мавис (об этом Треви узнала случайно, заметив их из окна, как они целуются и чуть ли не трахаются на скамейке).