Черная полоса

Лешка звал дядю просто дядей, не добавляя имени, как раз потому, что действительно приходился ему родственником. Называть его дядей Сашей было бы так же глупо, как называть маму мамой Таней. К тому же в жизни Лешки хватало всяких дядь с именами: дядя Толик, дядя Валера, дядя Виталик… Эти задержались дольше остальных, а было еще немалое количество промежуточных. Все они мгновенно становились «дядями», и это было неуместно и глупо, но так полагалось. Почему-то не придумали для них отдельного слова, которое было бы еще и вежливым обращением. Дядю Толика можно было, наверное, с натяжкой назвать отчимом, но не обращаться же так к человеку. Лешка предпочел бы имя и отчество, но маме это казалось слишком формальным (а просто имя — слишком фамильярным), поэтому все мужчины, заинтересованные в маме и плевать хотевшие на Лешку, назывались дядями, даже если задерживались всего на пару недель. Вообще-то и родной дядя в жизни Лешки раньше не участвовал, но Лешка всё понимал: сложная ситуация, с мамой папины родственники никогда не ладили. И всё же кровное родство придавало стабильности, семья — всегда семья, даже если не общаться с ней годами. Так говорила мама, и до вчерашнего дня Лешка ей верил. Если этот молчаливый замкнутый человек — брат отца, то он Лешкин дядя, и пусть Лешка видит его впервые. Лешка безропотно принял тот факт, что дядя живет совершенно один посреди леса, что он постоянно занят своей работой, что не обращает на племянника особого внимания. Они — семья. Но с семьей так не поступают, и Лешка отчаянно хотел выразить свой протест, возмутиться, объяснить этому пещерному человеку, что с ним так нельзя. А еще он хотел вернуться домой и никогда больше не видеть ни дядю, ни его мрачную обитель, ни проклятый дровокол. Или хотя бы не покидать никогда комнату, остаться навсегда под одеялом, перестать существовать. Последний вариант был пока что самым простым в исполнении, хотя Лешка и понимал, что долго так не протянет. Это добровольное заключение продлилось недолго. Дядя вошел в комнату через несколько минут после Лешкиного пробуждения и бесцеремонно стянул с него одеяло. Лешка попытался было спрятать голову под подушкой, но дядя возмутился: — Что за детский сад! Лешка развернулся и спросил, сверля дядю злыми красными от слёз глазами: — Чего вы от меня хотите? — Поговорить хочу. — А я не хочу, — отрезал Лешка. — Повежливее. Ты всё еще гость в моем доме. Лешка промолчал, чувствуя, что ничего вежливого сказать не может, а усугублять ситуацию не хочет. — Может быть, я вчера поторопился, — сказал дядя, и Лешка приготовился уже принимать извинения, но дядя продолжал: — Если бы я знал, что тебя никогда раньше не наказывали, рассказал бы тебе сначала, что к чему. Но лучше поздно, чем никогда, правильно? Лешка молчал. — Пока ты здесь, я за тебя отвечаю, — продолжал дядя, не обращая внимания на отсутствие ответа. — И я буду тебя воспитывать так, как посчитаю нужным. — Я не хочу, — сказал Лешка, чувствуя, что пора уже об этом прямо заявить. — Тогда веди себя как следует. — Я и так… — начал было Лешка. — Не спорь. Ты подверг свое здоровье риску, я тебя за это наказал. Сделаешь так еще раз — снова получишь. Вопросы? — Я просто помочь хотел, я не знал, — звенящим от напряжения голосом сказал Лешка. — Не знал. Ты городской ребенок, ты можешь не знать, как работает дровокол, — кивнул дядя. — И наказал я тебя не за незнание, а за то, что ты сунулся в воду, не зная броду. Слышал такое выражение? — Слышал, — мрачно ответил Лешка и тут же перескочил к следующему пункту своего протеста: — Я не хочу у вас жить. — У меня тоже были другие планы на лето, — равнодушно сказал дядя, — но раз уж так вышло, предлагаю покориться судьбе. На этот случай тоже есть пословица: худой мир лучше доброй ссоры. Ты можешь, конечно, бунтовать, а я могу тебя за это лупить, но ни одному из нас это не понравится. Кстати, ты не совсем безнадежен. Во-первых, надел рукавицы, во-вторых, сообразил позвать на помощь. Я это учел. Учел. То есть это еще с учетом смягчающих обстоятельств было? Лешка совсем поник. — Вообще-то надо бы запретить тебе приближаться к дровоколу, — продолжал дядя. — Но, раз ты хотел помочь, я научу тебя им пользоваться. Лешка собирался было сказать, что и близко не подойдет к дровоколу, но сдержался. Насчет войны дядя всё же прав, лучше не нарываться. Проглотить гордость, затаиться и просто пережить это недолгое время, оставшееся до возвращения домой. — Ну что, мир? — спросил дядя, и Лешка нехотя кивнул. На самом деле всё было не так уж и плохо. Только в самом начале Лешке пришлось пересиливать себя, а потом он втянулся. Дядя рассказал ему, что полено лучше класть сучьями в сторону колуна, долго и в подробностях объяснял принцип работы гидравлического пресса, и Лешке было даже приятно, что с ним разговаривают, чему-то учат, не отмахиваются. Но потом, когда от теории перешли к практике, оказалось, что сидеть на жестком чурбаке после вчерашнего ужасно больно, и это не давало забыть. Складывая дрова в поленницу, Лешка с грустью подумал, что все равно немедленно уехал бы домой, если бы только мог. Ну его к черту, этот худой мир.