Черная полоса

Проснулся Лешка почему-то на диване, укрытый незнакомым ярко-зеленым пледом. Голова больше не болела. Лешка посмотрел на часы — половина двенадцатого. Ничего себе… Он встал, свернул плед и положил его на спинку дивана, пытаясь вспомнить, как вчера уснул. Вместо этого вспомнил ночной разговор. Прислушался к тишине, понял, что дяди дома нет. Сердце у Лешки упало. Наверное, уже поехал подавать заявление. С аргументированной причиной. Следующие несколько часов Лешка промаялся в ожидании. Наконец услышал шорох шин по гравию и очень захотел спрятаться, чтобы никто и никогда его не нашел, но вместо этого остался сидеть на диване. Дядя вошел в гостиную, таща несколько пакетов, и Лешку это даже развеселило. Надо же быть таким рациональным: подать документы, чтобы отказаться от опекунства, потом съездить за продуктами, раз уж всё равно выбрался в город… — Как голова? — спросил дядя. Будто его это интересовало. — Нормально. — Хорошо, тогда помогай. Они пошли на кухню и стали разбирать покупки. И снова Лешке захотелось смеяться из-за театральной фальшивости этой сцены. — Это тебе, — сказал дядя, извлекая из очередного пакета шоколадку. — Спасибо, я не хочу, — ответил Лешка. Шоколадка еще… Как поцелуй перед казнью. — Сейчас или вообще? — Вообще. — Ну, извини, не угадал, — сказал дядя, выбрасывая шоколадку в мусорное ведро. Лешке даже на секунду показалось, что он обиделся, но нет, это просто еще один рациональный поступок рационального человека. Зачем хранить ненужное, если можно выбросить. Сначала шоколадку, потом самого Лешку. Логично. — Я уезжаю на конференцию, — как ни в чем не бывало сообщил дядя. — Сможешь побыть один до пятницы? Лешка, понимая, что правильный ответ тут только один, кивнул. А что ему было делать? Признаться, что до сих пор страшно закрывать глаза, потому что в любой момент можешь увидеть перед собой мертвое лицо с трупным пятном на правой щеке? Рассказать, что так и не можешь определиться, какие из снов ранят больнее: те, где мама умирает, или те, где она жива? Спросить, заметил ли дядя, что у мамы были совершенно черные ноги, когда ее забирали из морга? Спросить, почему их не прикрыли? Сказать, что пусть лучше бьет каждый день, даже проводом, лишь бы не бросил одного в пустом доме? — Хорошо. Звони, если что, — сказал дядя. — И почту не забывай забирать. И тут Лешка понял, что дядя уезжает прямо сегодня. Прямо сейчас. Когда закрылась дверь, пустой дом вдруг перестал быть безмолвным. Тикали часы на стенке. Тихо урчал холодильник. Гудел котел с горячей водой. Орала одинокая птица за окном. Где-то далеко рычала бензопила. Поскрипывал потолок, как будто кто-то бродил по чердаку. До пятницы три ночи. Три ночи в одиночестве посреди леса. Может быть, лучше вообще не ложиться. Играть всю ночь, а потом отрубиться, когда настанет утро. И дотянуть до возвращения дяди, не сойдя с ума. А потом что? Ужасно захотелось позвонить и спросить, отправил ли он бумаги. Но так же ужасно не хотелось слышать положительный ответ. Может, позвонить и попросить ничего не отправлять? Только тогда дядя обычным своим равнодушным тоном ответит, что уже поздно, ничего изменить нельзя. В безумной надежде всё исправить Лешка сделал единственное, что было правильно и возможно в данный момент: спустился к почтовому ящику, вынул из него несколько рекламных листовок и газет и пошел назад. Надо дотянуть до пятницы и обязательно проверять почтовый ящик. И потом попроситься назад, потому что равнодушие равнодушием, а возможность уснуть на диване и потом проснуться под дурацким зеленым пледом, которого раньше не было, стоит дороже, чем казалось еще вчера. А может, нет никакой конференции, может, дяде всё осточертело, может, он сбежал в какую-нибудь гостиницу, чтобы не терпеть назойливое общество Лешки. Сидит там себе и дожидается, пока государство возьмет всё в свои руки. И никакая вовремя забранная почта, никакие заверения в вечном послушании, никакие просьбы не смогут заставить его отозвать заявление, в котором одной аргументации, наверное, страниц десять. Лешка прижался к яблоне, уткнулся лбом в теплый шершавый ствол и разревелся как маленький. Газеты и листовки мягко посыпались на траву. Некстати радостно зазвонил телефон. Лешка даже не стал доставать его из кармана. Телефон умолк, но через некоторое время снова напомнил о себе тем же жизнерадостным рингтоном. Надо бы поменять на что-нибудь более траурное, более соответствующее действительности. Лешка бы и раньше поменял, просто повода заметить эту неуместность не было. Кажется, ему никто ни разу не звонил за всё лето, кроме мамы. А с тех пор — вообще никто. Когда телефон зазвонил в третий раз, Лешка вытер слёзы, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы хоть немного успокоиться, и со второй попытки попал пальцем по зеленому «Принять», хотя красное «Отклонить» выглядело намного привлекательнее. — У тебя всё нормально? — без предисловий спросил дядя. — Да? — неуверенно сказал Лешка, и вопросительный знак как-то сам дорисовался, лишая его ответ какой-либо утвердительности. — Точно? Лешка не мог разобрать, что там крылось за коротеньким словом. Требовательность? Раздражение? Подозрительность? Тревога? Какая разница… — Всё нормально, — выдавил из себя Лешка и поспешно оборвал звонок. Отпустил дерево, подобрал рассыпавшиеся по траве бумажки, медленно побрел к дому. Телефон молчал. Уже в прихожей Лешка понял, что заставило дядю ему позвонить. Яблоня. Та же яблоня, возле которой стоял лось. Как можно было забыть об этих дурацких камерах, посылающих уведомления при обнаружении движения? Конечно же, если камеры увидели лося, то и рыдающего Лешку они тоже засекли. И когда уже жизнь достигнет окончательного дна? С каждым днем всё становится только хуже и хуже… Лешка бросил почту на журнальный столик, побрел в свою комнату и забился под одеяло, чувствуя странный зуд во всём теле. Хотелось разодрать себе кожу, чтобы выпустить наружу то, что трепыхалось внутри, как рыбки подо льдом, как цыпленок, готовый пробить скорлупу родного яйца. Сам того не замечая, Лешка стал водить ногтями правой руки по внутренней стороне левого предплечья, с каждым разом всё сильнее вонзая их в плоть. Ему казалось, что он пролежал так лет сорок, не меньше. Внутренний зуд слился с наружным, Лешка наконец заметил это и испуганно отдернул руку, отбросил одеяло и как-то невпопад сделал вдох вместо выдоха, поперхнулся, разглядывая красные расчесы. Встал, сходил в ванную, подержал руку под струей холодной воды. Задумчиво посмотрел на пустое место на полке, где обычно лежала дядина бритва. Как некстати. Может, где-то есть запасные лезвия? Одернул себя. Нельзя. Глупости. Пошел назад. Лег. Закрыл глаза. Дернулся, услышав поворот ключа в замке. Задремал, наверное. Померещилось. Всё же сел на кровати, прислушался. Не померещилось: скрипнула входная дверь, в прихожей раздались шаги. — У вас же конференция, — сказал Лешка, когда дверь в комнату открылась. — У меня ребенок с яблоней обнимается. По-моему, это важнее. Что с тобой происходит?