Черная полоса

Лешка неуверенно обернулся. — Давай, всё получится, — подбодрил его Игорь. Лешка уже умел прыгать на скейте через лужи, но любые выпуклые препятствия его пугали. Если не получится прыгнуть через лужу, всего лишь промокнешь, а если через бордюр, то без ссадин вряд ли обойдется. И потом всё придется объяснять дома. Дядя-то в курсе только насчет Игоря, о катании Лешка благоразумно умолчал… А если не прыгать, то придется оправдываться уже сейчас. Здраво рассудив, что трусом прослыть намного хуже, Лешка постарался сконцентрироваться на том, что делает. Весь вес на правую ногу, левую вперед и вверх, самое сложное — быстро и плавно следовать за доской, теперь уже правую ногу выше. Заставить скейт прыгать от щелчка — просто. Тяжело заставить его следовать за собой — или самому следовать за ним, это уж как посмотреть. Потренировавшись пару раз на ровном месте, Лешка наконец решился. Сосредоточился, сгруппировался, ударил по конкейву, одновременно подпрыгивая. Получилось. — Талант, — развел руками Игорь. Конечно, он очень сильно преувеличивал, но Лешка предпочел этого не замечать. Окрыленный успехом, он немедленно повторил прыжок — олли, это называется олли — и опять благополучно перелетел через бордюр. Уселся на асфальт, чтобы прийти в себя. Игорь тут же плюхнулся рядом, они со счастливыми улыбками переглянулись. — Что может быть лучше гордости за своего ученика? — преувеличенно пафосно вопросил Игорь. Еще через пару недель они покинули тренировочную площадку и стали кататься вместе с остальными. Лешка уже знал, что скейт-парк — это не круто. Настоящие скейтеры предпочитают реальную жизнь и гоняют по улицам. Конечно, до «настоящих» компании Игоря было далеко. Они не катались по паркам и тротуарам, перепрыгивая через детские коляски и собак, а всего лишь зависали в заброшенном парке аттракционов. Там можно было выбирать препятствия на свой вкус и не бояться критики прохожих. Лешка, опьяненный этими новыми горизонтами, возвращался домой раскрасневшийся, усталый и совершенно счастливый. Дядя почему-то не выпытывал у него никаких подробностей, и Лешку это очень даже устраивало. Он старательно делал уроки и помогал дяде по дому, чтобы ничем не вызвать недовольства и не лишиться свободы. По вечерам в изнеможении валился на диван, обещая себе просто посидеть немного, и отрубался, слыша сквозь сон мурлыканье Тимофея и чувствуя на лице его любопытные усы. Просыпался ближе к полуночи, тащился в ванную, приводил себя в порядок, собирал рюкзак и снова засыпал, на этот раз в собственной кровати. Но Тимофей со своими щекочущими усами и там его находил, сворачивался на груди и удовлетворенно мурлыкал. Запертая дверь его не останавливала. В начале мая Игорь спросил: — Ты на выходных что делаешь? — Да вроде ничего, — ответил Лешка. — Ничего не планируй, есть идея. К тому времени Лешка уже разжился собственной доской, потому что постоянно брать старый скейт Игоря было неудобно. Правда, хранил он ее не дома, а в тайнике возле парка. Объяснял это Игорю тем, что лень таскаться со скейтом по автобусам. Может, Игорь и не верил, но вслух ничего не говорил. В субботу они встретились в парке, забрали Лешкин скейт и поехали куда-то на автобусе. — Куда мы? — спросил Лешка. — Сюрприз. И Игорь повторил, когда они вышли на пустынную улицу: — Сюрприз! Лешка огляделся. — В чем сюрприз-то? Игорь молча вскочил на свой пенниборд, разогнался, направляясь прямо к перилам, отделявшим тротуар от мостовой. Подпрыгнул, позволяя пенниборду проехать под перилами, и благополучно приземлился по ту сторону. Развернулся, тем же способом вернулся на тротуар. — Я так не смогу, — огорчился Лешка. — Сможешь. Тренируйся здесь, а потом с моста попробуем. — С какого моста? — Да не бойся ты, там такой мост… Над пешеходным переходом, высоты никакой. Просто, когда вниз прыгаешь, аж дух захватывает. Адреналин. — Я не боюсь, — поспешно заявил Лешка. — Тогда давай, тренируйся. Лешка послушно встал на скейт, разогнался и с размаху впечатался в перила. Упал на спину и остался лежать, хватая ртом воздух. Игорь подбежал и подал ему руку, помогая встать. — Дыши, — велел он, а сам помчался за укатившимся на мостовую скейтом. Во второй раз Лешка успел подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы перелететь через перила, но всё же зацепился за них и упал — теперь уже на мостовую. Хорошо хоть, она была покрыта ровной каменной плиткой, а не классическим булыжником. — Ничего, это всё — опыт, — утешил его Игорь. Опыт противно зудел в отбитых ладонях. Где-то после двадцатого раза стало получаться. — Я же говорил, у тебя талант, — заключил Игорь. — Ну что, мост? Высоты там, может, и никакой, как выразился Игорь, но Лешке так не показалось. Стоя у перил и глядя вниз, он почувствовал себя примерно так же уверенно, как если бы собирался прыгнуть с небоскреба и не разбить при этом колени. — Смотри, — сказал Игорь. Он подкатился к мосту, огляделся, прибавил скорость и перескочил через перила, в полете воссоединяясь с пеннибордом и приземляясь на узкую пешеходную дорожку внизу. Притормозил, издал торжествующий вопль. — Теперь ты! Под ложечкой тоскливо засосало. Лешка как-то очень обреченно встал на скейт, разогнался — и едва успел свернуть и улететь в узкую канаву. Почему-то ему не пришло в голову, что мост над пешеходным переходом должен быть предназначен для машин. Конечно, местность была пустынная, но думать-то надо было… Вот зачем Игорь перед прыжком смотрел по сторонам. Лешка с трудом поднялся, чувствуя боль в ушибленном локте и коленях. И тут же был схвачен за шкирку. Сначала речь водителя состояла полностью из нецензурных выражений. Когда они закончились, Лешка услышал самое ужасное: — Звони своим родителям. Он попробовал было вырваться, но водитель вцепился намертво. Толстый, с вытаращенными от ярости глазами, этот не отпустит. Может, уговорить его? Тоже вряд ли. Держит-то крепко, а руки трясутся. Перепугался, что чуть не сбил человека. Из-за Лешки перепугался. Теперь будет требовать расплаты. Вся надежда на Игоря… Вот только Игоря нигде не было. Лешка отчаянно искал его глазами, но пешеходный переход был пуст. Наконец Лешка сдался. Он сам себя не слышал, когда сбивчиво пытался сообщить дяде о произошедшем. Видимо, получалось не очень, потому что водитель отобрал у него телефон и стал рассказывать сам, при этом несколько раз переспросив, точно ли разговаривает с ближайшим родственником балбеса, кинувшегося ему под колеса. Дядя приехал подозрительно быстро, как будто прыгнул в машину в самом начале разговора и всю дорогу гнал на бешеной скорости. Лешка старался не смотреть на него, не смотреть вообще никуда, сконцентрироваться на покрытом трещинками асфальте. Прав был Игорь, вот вам прыжок вниз, вот адреналин. Высоты никакой, но зато какая глубина… Тишину, повисшую в машине, можно было резать ножом. Никогда еще всё не было настолько плохо, как сейчас. Вот она, реакция. Какая-то часть Лешки всегда стремилась узнать, можно ли вывести дядю из равновесия. А думать надо было не об этом, думать надо было о том, можно ли теперь, когда всё сделано, хотя бы надеяться, что это равновесие вернется. Хоть немного. Хоть когда-нибудь. Из машины Лешка был выдернут за шиворот, по лестнице протащен почти волоком. Только в прихожей, захлопнув и заперев дверь, дядя на секунду выпустил его, так и не произнеся ни слова. Лешка бездумно рванулся в свою комнату. Почему-то казалось, что там можно будет спрятаться. Поспешно закрыл дверь, но она тут же распахнулась. Метнулся к кровати, в полнейшей панике собираясь нырнуть то ли под нее, то ли хоть под одеяло. Что угодно, лишь бы защититься. Не успел. Одновременно почувствовал сильные грубые руки на плечах и рывок. Комната кувыркнулась, лицо оказалось вжатым в одеяло, которое, как теперь выяснилось, нисколечко не защищало. Лешка забарахтался, пытаясь снова принять вертикальное положение, но рука безжалостно давила на поясницу, прижимая его к кровати. Интересно, бабочек насаживают на булавки живьем? Они тоже так беспомощно дергаются, пытаясь освободиться, пока не умрут? Лешка совершенно не сумел предугадать момент, когда посыпались беспорядочные удары. По копчику, по бедрам, по отчаянно подставляемым и тут же отдергиваемым рукам. Без намека на размеренность или предсказуемость, хлесткие, болезненные, яростные. Прилетало ребром, и от этого боль была тяжелой и тупой, как будто неизвестное орудие на мгновение превращалось в палку. А потом оно снова со свистящим шипением змеилось, и следующий удар обжигал раскаленным железом. Даже во вкусе боли была сплошная неопределенность, и это пугало, очень пугало. Лешка орал, умолял, обещал что угодно, лишь бы это прекратилось. Наконец что-то закончилось — то ли голос, то ли слова. А порка всё продолжалась и продолжалась с той же отчаянной яростью, как будто дядя твердо решил его убить. Лешка давно уже затих и только давился лезущим в рот одеялом, пытался изредка дышать, потому что тело инстинктивно боролось за явно проигранную жизнь. Свистящие удары, тяжесть руки на пояснице, раскаленное добела безмолвие — всё это уже было где-то далеко и Лешки не касалось. Он сдался. И всё прекратилось. Рука уже не прижимала Лешку к кровати. Что-то шлепнулось на одеяло совсем рядом. Лешка с трудом повернул голову. Почему-то ему было необходимо увидеть, чем его только что отхлестали. Непонятное состояние исступленной беспомощности, напрямую подключающее мозг к языку и не дающее хоть как-то фильтровать сказанное, заставило его прошептать: — Зачем вы так, я же никогда вас не прощу… Когда-то давно, еще в прошлой жизни, Лешка предположил, что дядя может заставить его целовать орудие наказания. Как выяснилось, и заставлять не придется… Лешка прижал к губам Никин поводок, содрогаясь от рыданий.