Многие знания многие беды

Лань Сичэнь заставил меч опуститься в переулке у постоялого двора. Свободная комната нашлась, и он сразу же отправил туда брата, а у хозяев попросил согреть воды и приготовить чай и ужин, а заодно узнал, где в городке торгуют травами. С собой у него были лишь средства для обработки ран, и ничего от простуды, но это он решил пока отложить.  Поднявшись в комнату, он обнаружил Ванцзи, сидящего на заправленной постели, и по-прежнему держащего на руках мальчика, словно это было драгоценное сокровище, за которым охотятся все окрестные бандиты, а Ванцзи приставлен его охранять.  Лань Сичэнь не удержался от улыбки. Ванцзи вскинул глаза на вошедшего брата. Сил у него уже почти не оставалось, но ни признаваться в этом, ни, тем более, оставлять ребенка на попечение Лань Хуаня младший нефрит не собирался. Несмотря на то, что совсем недавно Лань Хуань заботился о нем самом, как о ребенке. Лань Сичэнь, понимая, что брат вряд ли позволит позаботиться о себе, пока не позаботится о ребёнке, наклонился, сдвинул накидку с головы мальчика и спросил у него негромко:  — Лань Сычжуй, а что бы ты сейчас съел?  В Облачных Глубинах маленьким ученикам никогда такой вопрос не задавали, они ели то же, что и все, лёгкую пищу, одобряемую традициями Гусу, и им даже в голову не приходило, что можно требовать какие-то вкусности.  Но он однажды видел, как мать отвлекала расстроенного чем-то ребёнка в селении похожими разговорами. Конечно, Ванцзи помнил, что они ели тогда, с Усянем. Ребенку брали сладкий суп — возможно, он захотел бы такой же.  Лань Чжань подождал, убедился, что их подопечный сам может попросить еду, несмотря на лихорадку и кашель, и, наконец, пересадил того на кровать. Нужно было спуститься вниз, дополнить заказ, поднять еду наверх, в комнату, накормить ребенка. Взять рис с овощами для себя и Лань Хуаня. Принести и заварить чай. К тому же Ванцзи было необходимо ещё кое-что. Мальчик отвечал очень тихо, и, судя по ответу, к деликатесам не привык.  — Редис? — переспросил Лань Сичэнь. — Я не знал, что тебе нравится редис и велел нам принести утиный суп с лапшой и вонтонами. Может, ты их попробуешь, пока тебе будут готовить редис? А паровые булочки ты любишь?  В дверь постучали, слуги принесли деревянную бочку и начали наполнять её горячей водой, мальчик замолчал, уставившись на новых людей с заметной тревогой, и Лань Сичэнь продолжил отвлекать его, расспрашивая, любит ли он купаться, плавал ли он в реке, ловил ли рыбу, и попутно прислушиваясь к пульсации жилки под прозрачной, как дорогая бумага, кожей на запястье.  Пульс говорил об истощении тела и усталости души, но у этого ребёнка было сильное течение ци и среди каналов сияла невидимая глазу золотая искорка, обещающая стать однажды средоточием изрядной силы. Может быть, это и помогло ему уцелеть на горе. Ванцзи оставил брата разговаривать с мальчиком — Лань Хуань очевидно был лучше в этом, чем Лань Чжань. Успокоить, отвлечь, сделать так, чтобы собеседник, даже маленький, больной и напуганный, расслабился — Лань Хуань умел все это, сразу располагая к себе. Ванцзи — не умел. Его ледяная сдержанность всегда отпугивала окружающих, его сторонились или не любили. Наверняка так будет и с этим мальчиком, пусть в их единственную встречу он и называл Ванцзи братиком.  Только Вэй Ина не отпугивала холодность, которая на деле была неумением. Лань Чжань спустился к хозяину. Забрал заказанную братом еду, кивнул на вопрос о чае. И, неожиданно даже для себя, все же попросил отложить вина. Лань Сичэнь заметил, как брат вышел из комнаты, но останавливать не стал, хоть Ванцзи и выглядел смертельно усталым. Постоялый двор — не гора-могильник. Прежде, чем Ванцзи вернулся, слуги успели наполнить бочку и принести несколько вёдер про запас, а Лань Сичэнь уговорил новоявленного родственника отправиться в тёплую воду, не дожидаясь возвращения брата. Отсутствие Ванцзи мальчика тоже заметно беспокоило и выпускать из рук белую накидку, пусть она была и не Лань Чжаня, он никак не хотел. Лань Сичэнь повесил её на край бочки с водой так, что когда он поставил ребёнка в бочку, мальчик мог держаться за этот покрытый облачками край. Вода его расслабила и успокоила, и он вскоре уткнулся носом в сложенные на краю ладошки, позволив Лань Сичэню, избавлять его волосы и спину от въевшейся грязи. Когда Ванцзи вошёл в комнату с подносом в руках, Сичэнь уже мыл ребенка в бочке, осторожно поливая ему голову теплой водой и разбирая пряди, так же, как делала мама, обратной стороной гребешка. То же самое брат делал и для Ванцзи там, в источнике. Защитник и утешитель, который хорошо знал, что делает. Мальчик практически спал, уцепившись за деревянный бортик, но при этом продолжая сжимать в руках верхнюю накидку Лань Хуаня. Лань Чжань бесшумно поставил поднос на стол и вышел снова. Когда он вернулся с чаем, картина практически не изменилась — разве что Сычжуй стал значительно чище, а вода в бочке — очевидно грязнее. Когда Ванцзи чудом нашел мальчика на горе — его привлекли хныкающие звуки, и, надо признать, он ожидал увидеть что угодно, только не больного ребенка в сыром дупле большого дерева, — тот был практически без сознания, бредил и горел в лихорадке. Его лоб был горячим, а руки и ноги — ледяными. Возможно, брат вмешался при помощи своей ци, а, возможно, помогли тепло, сухая одежда и горячая ванна, но ребенок выглядел лучше, несмотря на вырывающееся с хрипом дыхание, явно указывающее на воспаление. Заклинатели практически не болели — и Ванцзи, хоть и умел определять травы, зная в теории основы лекарства по трактатам, никогда не лечил больных детей. Он мог наложить повязку на рану, или сделать порошок, останавливающий кровь. Но застой дурной крови, например, определил Вэй Ин, когда в пещере черепахи заставил его разозлиться, чтобы избавиться от сгустка в горле. Шину на сломанную ногу — тоже соорудил Усянь.  Поэтому Ванцзи и решил на Луанцзан, что вместо попыток помочь мальчику прямо там, его срочно нужно забрать из этого места. Теперь новоявленный Лань попал в заботливые руки Главы Ордена, и Ванцзи был не нужен. Он был готов стоять до конца перед дядей и старейшинами за то, чтобы ребенка оставили в ГуСу Лань, но опасался, что его мнение вряд ли будет весомым теперь, когда его статус был весьма сомнителен, а отношение к нему в Ордене — мягко говоря, холодным. Готовность Сичэня оставить ребенка значила гораздо больше. Лань Чжань опустился перед столиком на колени, залил чай горячей водой, споласкивая первой заваркой чашки. Острые листочки — первый весенний сбор чая, свежесть бамбукового листа — разворачивались, комната наполнялась привычным ароматом, мешающимся с аппетитными запахами еды. Ванцзи посмотрел на брата, почти закончившего с мытьём. — Чем Ванцзи может помочь? — Лань Сычжуя нужно накормить, — сказал Лань Сичэнь, выливая на голову мальчика ковшик чистой воды и поманив брата к себе. Он усадил ребёнка на край бочки, и тот сразу же схватился за рукав подошедшего Лань Чжаня. Похоже, ему нужно было непременно прикасаться к Ванцзи, чтобы чувствовать себя спокойнее.  — Но сначала его нужно вытереть, — сказал Лань Сичэнь, протягивая брату чистую ткань, оставленную вместе водой прислугой.  Чем сильнее брат будет занят с ребёнком, тем меньше у него будет возможностей для мрачных раздумий. Когда умерла мама его самого, наверное, уберегло от сползания в ледяную бездну безразличия только то, что у него был младший брат и младшему брату было куда хуже, чем ему, он был слишком маленьким, чтобы понимать — люди умирают не в наказание ему, не потому, что он что-то сделал не так, и люди умирают без возможности вернуться назад, сколько бы ты их ни ждал на ступеньках под запертой дверью. Лань Чжань тонул в своём горе, а Лань Хуань не мог — кто-то должен был его вытаскивать из этого омута, кто-то должен был Лань Чжаню улыбаться и рассказывать, что он хорошо справился с уроками, гордиться его успехами, — не молча, как дядя, а громко и радостно, кто-то должен был его утешать, когда он был расстроен, потому что остальные этого почему-то просто не видели, кто-то должен был разделять с ним его радости, потому что они так же, как и печали, были для большинства неочевидны.  Маленький Вэнь… («Лань Сычжуй» — поправил себя Лань Сичэнь) не был Лань Чжаню братом, но возможно то, что он был связан с местом, где в последнее время жил и погиб Вэй Ин, с остатками ордена, который Вэй Ин пытался защитить, не считаясь с ценой, делало его для Ванцзи очень ценным.  Смывая остатки грязи с тощих пяток и коленок, Лань Сичэнь краем глаза отметил как Ванцзи с внешне невозмутимым (но на деле очень озадаченным лицом) разворачивает ткань — будто это был один из свитков с поучениями прежних глав ордена, и решил, что сегодня им всем несомненно повезло. Когда они с Сичэнем вынули ребенка из бочки, Ванцзи аккуратно вытер его, стараясь просушить волосы как можно лучше. Снял верхнее одеяние, жилет, выбирая из своих вещей слой, который был чище и мягче, завернул в белый халат засыпающего мальчика, усаживая рядом с собой у стола. Посадить ребенка в подобающую позу ему вряд ли бы удалось, поэтому Ванцзи ограничился ей сам, приведя, сколько возможно, в порядок одежду и разливая в чашки успевший, к его сожалению, уже немного остыть чай. Поставил, придерживая обеими руками, миску с рисом и овощами перед братом, подвинул к нему чашку. Потом сделал то же самое для Сычжуя. Самому ему есть не хотелось совершенно, хотя Лань Чжань и знал о том, что это необходимо.  Ванцзи положил рядом с миской Сычжуя ложку, палочки и с ожиданием посмотрел на клюющего носом ребенка. Мальчик взялся за еду так, что Лань Сичэнь несколько раз останавливал его и говорил — выпить воды или чая, или съесть несколько ложек супа. Всё-таки наедаться одним только рисом с овощами ему не стоило. От тепла и еды мальчика быстро разморило, и в конце концов он заснул, зажав в одной руке ложку, в другой паровую булочку, и привалившись спиной к Ванцзи. — Уложишь его в постель? — спросил Лань Сичэнь. — Мне нужно узнать, где тут продают лекарственные травы.  Средств от простуды у него с собой не было, но ингредиенты для простейшего лекарства обычно без труда находились в лавках и магазинчиках. Ванцзи кивнул. Даже через одежду он чувствовал, как горит ребенок, значит, лихорадка никуда не делась. Лекарства им были явно необходимы.  Лань Хуань ушел, и младший нефрит осторожно, пока никто не видел, погладил спящего ребенка по волосам. Спину ощутимо тянуло болью — больше суток на ногах, без сна и практически без отдыха, давали о себе знать. Лань Чжань подумал о том, что до наказания такие ничтожные нагрузки — расход ци только на призыв и полет — даже не сказались бы на нем, а сейчас он готов лечь рядом с кроватью Сычжуя, которого осторожно переложил на чистую простынь и накрыл покрывалом, и уснуть, не раздеваясь. Конечно, об этом не могло быть и речи, поэтому Ванцзи направился к бочке, рядом с которой еще оставалось ведро с успевшей остыть водой. Кроме трав и чистой ткани, которые нашлись без особого труда, Лань Сичэнь хотел найти какую-нибудь одёжку для мальчика. Это оказалось не так просто. В конце-концов он уговорил хозяйку лавки с тканями продать ему что-нибудь из вещей её сына, показавшегося Лань Сичэню примерно того же роста, что и найдёныш Ванцзи. В лавке торговали разными тканями, в том числе и недешёвыми, и умели обходиться с ними ловко, хозяева явно использовали обрезки тканей для себя. Так что принесённая хозяйкой одежда была добротой и выглядела прилично. Хозяйка получила за неё достаточно, чтоб сшить сыну новую из погонного шёлка, а не из шёлковых лоскутков. Сделка устроила обе стороны. Лань Сичэнь ушёл с узелком в руке, хозяйка осталась с кусочком серебра в кармане. Лань Чжань вымыл лицо и руки и задумался, стоило ли снимать повязки сейчас, при ребенке, который мог проснуться, в гостинице, если обработка ран могла подождать до того, как они вернутся в Облачные Глубины. В итоге он привел в порядок одежду, убрал в прическу выбившиеся волосы и сел, устраивая на коленях цитру.  Играть Призыв при Сычжуе Ванцзи не стал, вместо этого струны отозвались мягкой мелодией. [«Xiang jiang yuan» 湘 江 怨 «Плач на реке Сян"] Вернувшись на постоялый двор Лань Сичэнь от входа услышал негромкую мелодию, а под лестницей обнаружил заворожённо внимающих слушателей из числа слуг и рано вернувшихся постояльцев. Ему пришлось постоять с многозначительным видом, ожидая, пока его заметят и расступятся, давая дорогу. Манеру игры ни с чем невозможно было спутать.  Мелодия несла умиротворение и, несмотря на лёгкую грусть, создавала в душе покой, так что неудивительно, что за дверью собралась небольшая толпа.  В комнате Ванцзи перебирал струны, мальчик крепко спал, укутанный в его одежду.  Лань Сичэнь выложил на стол свёрнутые чистые повязки и мешочек с лекарствами, и взглянул на Ванцзи, давая понять — теперь настала очередь позаботиться о нём. Ванцзи покачал головой, осторожно заглушая звук раскрытой ладонью, прижатой к струнам. Убрал гуцинь в тканевый чехол, встал, прислонил к стене.  Его кожа была уже даже не белого, а зеленоватого оттенка, на лбу рассыпались бисеринки пота, младший нефрит очевидно с трудом держался на ногах. — Сычжуй может проснуться, — тихо сказал Лань Ванцзи, подразумевая, что не должно ребенку видеть раны от хлыста. Лань Сичэнь наклонился к постели, притронулся ко лбу мальчика, коснулся руки, отмечая что пульс стал чуть сильнее и ровнее, а жар чуть меньше. — Не думаю, — сказал он. — Ему лучше, если еда и тепло помогли, может лекарств и не понадобится, сон закончит дело. Он выпрямился, поправив одеяло. Наверное, во сне Сычжуя одеяло было Лань Чжанем, — он крепко держался за обшитый сатином кончик. — Твоим здоровьем не стоит пренебрегать, — сказал Лань Сичэнь, поворачиваясь к брату.  Состояние Ванцзи беспокоило его сейчас сильнее, он выглядел смертельно уставшим, и Лань Сичэнь видел, с каким напряжением Ванцзи старается удержаться прямо. Ванцзи посмотрел на мальчика, спящего на кровати. На обеспокоенное лицо брата. На цитру, стоящую в углу.  Подошёл к столу, стянул с плеч ханьфу, снял нижнюю рубашку. Убрал на сторону волосы и опустился на колени, молчаливо прося брата позаботиться о ранах. Такую беспомощность он мог позволить себе показать только перед Лань Хуанем. Впрочем, один раз, ровно один, он позволил еще одному человеку позаботиться о себе, сгорая от стыда, отрицая очевидное. Сейчас эти воспоминания одновременно вызывали боль и какое-то теплое чувство.