Oh (boy) my!

       Перемены казались слишком быстрыми, по крайней мере, для Сыгвана — он часто ловил себя на том, что сидит и залипает на смеющемся Хансолем. Или как он неверяще, с долей возмущения, смотрит на то, как парень заботливо отбирает у него очередной американо и заменяет его стаканчиком полезного зеленого чая — таких моментов было так много, что он не сможет вспомнить и половины. Вокалист совершенно не понимает, как он мог допустить мысль, что Чхве может ему причинить вред. Единственный кому, тот может причинить вред — это он сам, он же абсолютный тупица, как со стипендии еще не слетел загадка века, и неловкий, как медведь. Ему остается надеяться, что это не заразно и не передается через общение или прикосновения. Он очень надеется что не заразится сам и в тайне лелеет надежду, что Чоль поумнее своего друга будет, потому что в Мингю он уже разочаровался. И прямо сейчас он думает, что действительно тупеет, потому что уже который час не может написать проклятое эссе по английскому и по-дурацки смотрит на пустой лист, где кроме его фамилии и темы ничего не написано, и в ближайшее время, кажется, не появится. Сынгван неосознанно стучит ручкой по столу, получая бесконечные осуждающие шики от остальных студентов в библиотеке и тяжко вздыхает. — Почему солнышко грустит? — бархатный голос звучит прямо над ухом и щеку щекочут чужие, чуть жестковатые от осветляющей краски, пряди. Вокалист давится собственным вздохом, ощущая, что он сейчас взорвется от смущения и неожиданности. Сердце радостно отбивает чечетку, а руки начинают потеть так сильно, что он прячет их под стол и трет об ткань брюк. Этот парень его доведет до сердечного приступа, сердце у него уже болит от этого искреннего восхищения в глазах, что сердечками мерцает на дне, осталось только приступ словить.

И такими темпами это будет очень и очень скоро.

— О, это эссе я давно сдал, — вокалист прикрывает пустой лист рукой, якобы потянувшись за ручкой и глупо вертит ее в руке, принимая абсолютно независимый вид — он не покажет чертвому Чхве Хансолю, что у него проблемы с английским, треклятый язык. Репер только улыбку давит, замечая покрасневшие щеки, что никак не скрыть светлыми волосами. Он аккуратно берет чужую ладонь с ручкой в свою и медленно выводит слова вступления, помогая, а Бу даже дышать не может. Просто не получается. Он делает вздох, но кислород банально даже не проходит, стоит где-то в глотке и оставляет бедного вокалиста задыхаться, слушая как его сердце радостно отбивает уже канкан. — Если тебе нужна помощь с английским, то обращайся, я родился в Америке, — Соль улыбается счастливо, настолько ярко, что светящее за окном солнце, кажется перегоревшей лампочкой.Он напоминает Сынгвану довольного песика, так сильно, что он заливается громким смехом и быстро целует в щеку, легко мазнув губами по чужой коже. Этот порыв был таким внезапным, что вокалист сам себе удивляется, смотря в такие же ошарашенные глаза Чхве. Краска смущения стремительно приливает к щекам и он, бросив собственные вещи, не придумывает ничего лучше, кроме как… убежать. Да, именно убежать, что он сразу же делает, громко отодвинув стул и буквально пронесся по коридору к выходу из помещения, лишь оборачиваясь на словах: — Бу Сынгван, ты не можешь просто взять и уйти после такого! — Разве я не делаю это прямо сейчас?

И ведь не возразишь.

***

Аттестационная неделя была не за горами, и медленно, но верно, коварно подкрадывалась, к погруженным в пучину любви двум лучшим студентам. Но даже в такой тяжелый и напряженный период, Чоль умудрился использовать в свою сторону и сейчас влюбленно смотрел на, сосредоточенно учащего историю искусств, Ли. Они сидели у продюсера дома и готовились к аттестации, потому что в доме шатена было невозможно заниматься из-за ремонта соседей и нескончаемого звука дрели, по его словам. В действительности, ремонт и правда имел место быть, но заниматься было возможно, потому что совестливые соседи устраивали какофонию звуков только на выходных., но Джихуну об этом знать совершенно не обязательно, а смотреть на такого домашнего, в пушистых носочках и с убранной в хвостик, чтобы не мешалась, челкой для Сынчоля жизненно-необходимо. Так проходила уже неделя и несмотря на то, что они каждый день ждали друга на первом этаже университета, а потом, увлеченно разговаривая, шли к блондину, Чолю было все еще мало. Катастрофически мало. Ему хотелось видеть этого парня больше, он буквально впитывал в себя каждый смешок, улыбку, смущенный взгляд, насмешку, слово, интересный факт и каждый взгляд Джихуна, обреченно понимая, что тонет в любви, как глупый котенок.

Хотя котенком из них двоих, был не он.

И даже сейчас, пока они занимаются, он уделяет больше внимание чужому нахмуренному лицу, чем пресловутой истории искусств. Ему хочется, чтобы так было всегда. Каждый день и каждый час. Чоль хотел бы засыпать с этим парнем и просыпаться вместе с ним же, греть его в своих объятьях и будить поцелуями. Желание защищать Джихуна дрожало на кончиках пальцев и буквально жгло их, от чего жутко хотелось коснуться, что он неосознанно и делал. — М? — блондин голову чуть в бок наклоняет и растянутая майка сползает с плеча, открывая взор на соблазнительные ключицы, от вида которых у Чоля разом пропадают все мысли и слова. Он откровенно пялится на ямку между ними, мысленно давая себе хлестких пощечин со словами «глаза выше, идиот!», и пытается придумать причину, но Ли сам спасает его: — Мы уже два часа занимаемся, может пойдем поедим? — конечно, шатен кивает, а что он еще должен сделать? У него низ живота тянет, а шея кажется горит словно факел от смущения, ему бы передышку от такого привлекательного вида, иначе он точно сойдет с ума. Блондин начинает готовить ужин для них двоих и давит счастливую улыбку, когда шепотом проговаривает про себя «для них». Приятное тепло разливается под ребрами от этой мысли и взрывной карамелью скачет на языке — сладко и волшебно. Джихун ощущал небывалый до этой недели уют и спокойствие, на маленькой и немного грязной кухне, который не ощущал никогда в своей жизни, точно все было так, как должно быть. Будто сидящий за столом Чхве, подпирающий кулаком голову и он готовящий им ужин — были всегда. Эти ощущения были такими правильными, что казалось до жути странным, как раньше он жил без них. Но в одном он был уверен точно — дальше не сможет. Вскоре еда была приготовлена, а маленький продюсер пойман в цепкий капкан чужих рук, из которого его не выпускали никак. Джихун громко смеялся и угрожал, что выгонит шатена из дома или натравит на него вокалистов, не переставая счастливо улыбаться. От сладкого чувства счастья болели щеки и бок живота, губы постоянно расходились в улыбке, даже если он пытался состроить серьезное лицо. Самое приятное было, что несмотря ни на что, Чоль его не отпускал, он и не хотел, чтобы тот его отпускал. Блондин был готов вечность провести так, в его кровати, откинувшись на крепкую грудью, согреваемый объятиями. — Давай посидим так немного, с тобой теплее, — тихий шепот и горячее дыхание куда-то в шею. Сердце бешено забилось в груди и начало совершать головокружительные кульбиты, отказываясь нормально функционировать. Мысли судорожно заметались в голове и глупо врезались в друг друга, быстро ускользая. Джихун не мог дышать, воздух просто не оставался в легких, сразу выходил наружу и он выброшенной на берег рыбкой глотал его. Отрывисто кивает, не в силах сказать и слова, и просто наслаждается моментом — тем, как темные пряди щекочат шею, а размеренное дыхание опаляет кончики ушей. Как тепло волнами расходится по коже, от сцепленных в замок чужих рук и как оказывается приятно, учится облокотившись на чужую грудь. Он совершенно не замечает хода времени, пока поясница не начинает неприятно ныть, а глаза слипаться. Тяжко вздохнув, блондин откладывает учебник и устало трет глаза, собираясь встать, но резко усаживается обратно, все еще находясь в кольце крепких объятий. Джихун замирает, весь в слух обращается, замечает слишком спокойное дыхание, от которого вся тревога, колючим комом, образовавшаяся в желудке, рассасывается. — Ты спишь? — ответа не последовало, вряд ли неразборчивое мычание можно считать ответом. Продюсер тяжко вздыхает и активно начинает выбираться из таких приятных объятий — кто-то из них должен прибраться, а еще разбудить другого, и видимо этим кем-то будет, к несчастью, он. Из капкана рук, студент выбирается едва ли с седьмой попытки, уже не сдерживая эмоций и рвущиеся с языка маты. И если по началу, он не сильно старался, будем честным, слишком приятно было сидеть вот так в обнимку, слушая биение чужого сердца, но затекшая поясница и шея давали о себе знать, так что, к концу, Джихун действительно старался. После долгой возни за свободу, он кряхтя, как старик и придерживаясь за поясницу, что нещадно болела и издевательски ныла, отодвигает шатена к стенке, чтобы как говорится, волчок не укусил за бочок. Это простое действие заняло у него слишком много сил и времени, но больше сил. Джихун устало скатывается на пол, весь взмыленный и потный, ерошит пятерней волосы и тянется за телефоном, который обнаруживает на полу, казалось бы, что он вообще там делает? На кровати тихонько посапывает его личное солнышко, которое он еле уложил, и по приколу, Джихну решает узнать, какая масса у Солнца, потому что солнышко за его спиной ужасно тяжелое, лично для него — кошмарно. Он никогда не был слабаком, но таскать парня в два раза выше него, оказалось сложнее, чем он думал. Как и масса солнце, что ровными буквами красуется на экране: 1,989E30 кг. — Ну нихуя себе солнышко, спасибо, что мое не такое тяжелое, я бы точно сдох, — бросает в пустоту блондин и обводит тяжелым взглядом засоренную комнату. Грязная посуда, брошенные на пол вещи и бесконечное количество учебников с тетрадями — все это неприятно мозолило глаза, но вставать и начать убираться не было никаких сил, да и особого желания тоже. Единственное, на что его хватает, это убрать грязную посуду из-под ног и замочить ее водой, не более, а потом улечься под теплый бок к шатену. Джихун лишь минуту думает о том, что просыпаться вместе утром будет неловко, но наличие одного одеяла и противно ноющая спину, в считанные секунду решают этот вопрос.

Что будет утром, будет утром, а пока он может вдоволь налюбоваться самым прекрасным парнем на свете.

***

Картина за столом вокалистов, предстающая перед глазами остальных студентов, была из области параллельных вселенных, не иначе. Люди постоянно оглядывались на центральный столик, пристально разглядывали сидящих за ним людей, в попытке найти подвох. кто-то напротив обходил его дугой, боясь за свою шкуру, уж слишком сюрреалистическая было зрелище. В кафетерий стоял звонкий гул разговоров, среди которых постоянно звучали удивленные и неверующие возгласы. Ведь кто мог, в здравом уме, вообще предположить, что вечная драма их университета в один день закончится хеппи эндом? Джонхан не мог, поэтому сейчас во все глаза смотрел на Хансоля за их столом, нагло сидящим прямо рядом с его другом, и что-то активно ему шепчущим. На то, как он ласково убирал лезущие в рот пряди волос, в шутливой форме отбирал очередной айс-американо, и улыбался слишком слащаво и влюбленно, для нормального адекватного человека. Ему это не нравилось и недовольство самого старшего темным облаком нависало над их столом, отбивая аппетит у каждого, кроме Чхве. Ему было совершенно наплевать, что обычно ужасно шумные и громкие вокалисты, сейчас подозрительно молчат. Все это не имело значения. Единственное, что было важно сейчас — это то, что Гвани, сам предложил сесть вместе за обедом, а еще они после вместе пойдут в библиотеку учиться. И пускай Соль никогда не готовился к экзаменам, ради своего мальчика он начнет. Настроение Бу было абсолютно противоположным, хоть маленькое теплое нечто, трепетно пряталось за ребрами и грело сердце, каждый раз, когда ласковый голос Хансоля доносился до ушей. Он совершенно не рассчитывал, что старший воспримет парня в штыки, ведь он же был не против танцора Сокмина, которого сейчас застать одного было сложнее, чем увидеть звездопад. Но вот они неловко сидят за столом, а в горле ничего не лезет. Вокалист про себя ругается, что отказался есть за другим столом, ведь не расскажет он, что боится. Хотя казалось, чего бы ему бояться, репер вон какая дылда, как потолок своей головой не задевает загадка века. Только противный червячок сомнения и неуверенности в себе сидел в легких и не давал спокойно дышать. Он бы еще долго думал об этом, но звонкий голос Юна вырывает его из размышлений: — Ты мне не нравишься, — старший чеканит слова, едва ли не выплевывает их с презрением, и смотрит прямо в глаза, удивленному Солю. Он долго смотрит на вокалиста в ответ, мучительно долго молчит, чем доводит Бу едва ли не до истерики, потому что он совершенно не уверен. Не уверен, что не станет его защищать. И спустя пару томительных минут, репер все же отвечает, лениво растягивая гласные, и вежливо улыбаясь, чем выводит Джонхана из себя за секунду: — Все нормально, не у всех хороший вкус, — и снова обращает все свое внимание на Сынгвана. Юн буквально задыхается от возмущения, на щеках проступают некрасивые пятна гнева, а сидящий рядом Хэчан по- быстрому сваливает, по себя молясь остаться не замеченным. Друга сейчас остановит только кровь, чужая пролившаяся кровь, ну или горькие слезы. Большую часть времени старший вел себя, как многодетная мать, опекая каждого из своей компании и ненавязчиво присматривая буквально за каждым с их факультета — за это его прозвали «Ангел». Но так же все знали, что не стоит его злить, вернее это категорически запрещено всем, даже преподавателям.

И Хансоль только, что это сделал.

Младшие уже поглядывают под стол, прикидывая спасет ли он и безопасно ли там, пронесет или лучше все же последовать примеру ушлого мелкого и попытаться сбежать. Но Юн лишь ворчливо выдыхает: — Сложно привить хороший вкус детям. И совершенно никто не замечает, как крепко сжимает руку Джонхана новенький, ласко переплетая пальцы.

***

Нервозность витала в воздухе, она была буквально везде и даже цветастые шары кажется были надуты ей, по крайней мере так казалось Мингю. Он нервничал. Даже очень. Он всячески проверял нормально ли выглядит, не потрепались ли волосы, а самое главное — все ли он взял. Повторял про себя слова, которые скажет и на какие карусели они пойдут. Парень узнал, что Чону нравятся экстремальные карусели. И пускай его самого, они не особо привлекали, сегодня он должен все сделать идеально! Для себя он точно решил. Сегодня он абсолютно все и будет сам очаровательным парнем на свете, что сокурсник не пожалеет, что дал ему шанс. Сказать было легко, особенно самому себе в мыслях, но на деле, его нещадно трясло, руки жутко потели, слова вылетали из головы, и он постоянно зарывался пятерней в идеальную укладку, жестоко уничтожая часовой труд Соля. Ему все это казалось сказкой, то что у него свидание с самим Чон Вону, того самого парня, что учился с ним на одном факультете и всегда носил красивые круглые очки, что делали черты его лица только тоньше. Это было слишком красочным сном, и Гю постоянно казалось, что он проснется, как только придет Вону. И то, что он пришел за пятнадцать минут до встречи только ухудшало дело, мимо него проходили семьи, группы друзей и парочки, последние особо нервировали, и он едва сдерживался, чтобы не начать вырывать волосы, — Соль ему этого точно не простит, — от безысходности. Мингю вглядывается в проплывающие мимо лица, пытаясь выловить одно-единственное, что так сильно нужно, но не может, и от этого ему хотелось буквально начать лезть на разноцветный забор при входе в парк аттракционов.

Может так увидит.

Он строчит огромные паникующие сообщения парням в чат, но все давно начали его игнорировать, вернее Чоль и так не отвечал, а Хансоль просто устал. Часы показывали, что осталось еще пять минут до встречи и казалось, и если раньше Гю считал, что нервничает, то сейчас он действительно начал нервничать. Он даже начал смотреть подборки с котятами, что так напоминали ему Чона, своими умильными мордочками, но его не отпускало. Студент продолжал нервно кусать губы, притоптывать ногой и прерывисто выдыхать, точно ему кто-то давил на грудь, заставляя терять драгоценный воздух. И за этими переживаниями, он даже не заметил, как Вону давно подошел и сейчас с улыбкой рассматривал его. Мингю, в его понимании, был милым, как маленький волчонок, что крутится юлой в попытке поймать свой хвост и искренне не понимая, почему не выходит. Ким Мингю был красивым, той самой не резкой, но мужественной красотой, которая притягивала взгляд, но не бросалась. Брюнет весь состоял из сплошных «но», но именно это Чону наверно и нравилось. Он не слышно подходит ближе, и подслеповато щурится, желая рассмотреть, что смотрит Ким. В линзах, которые он надел сегодня, он видел лучше, но со своего места, все равно, не смог ничего увидеть и тяжко вздохнув, подошел еще ближе, неожиданно не только для себя, но и для брюнета, испугав его, что Мингю неловко выронил телефон. Гаджет громко стучит об плитку и катится под ноги Вону, показывая видео с котятами, от чего на лице непроизвольно расцветает улыбка. — Мне тоже нравятся котята, они успокаивают и очень красивые, да? — мягко начинает разговор Чон, поднимает телефон и протягивает его Киму. Брюнет тянет руку, что явно дрожит, и это видно невооруженным глазом, их руки соприкасаются и Мингю может поклясться, что его ударило током, так что он едва не вскрикнул, но во время язык прикусил. — Д-да, — неуверенно мычит, и кивает на вход, молчаливо спрашивая «идем?». Вону улыбается и умиляется буквально всему, что делает брюнет. Тому, как смущается и старается незаметно на него смотреть. Как он постоянно оглядывается на ларьки со сладостями, неуверенный, стоит или предлагать, но сам точно жутко хотевший. Как специально замедляет шаг, подстраиваясь под чужой ритм, и ненавязчиво защищает, выставляя руку за спиной, но не касаясь, не давит. Как он явно стесняется своего выбора для места свидания, замечая, что Вону не в таком уж восторге. Шатен смеется про себя, прячет улыбку под ладонью и только по смешинках в глазах можно понять, что он очень даже доволен. Ему очень нравится и не только место выбора свидания, но и сам партнер. Только брюнет не разделял спокойствия и радости Вону, потому что очередь на первый же аттракцион была просто громадной. Им понадобится стоять как минимум пару часов, чтобы купить злосчастные билеты. Он нервно оглядывался вокруг, с ужасом понимая, что так почти на всех аттракционах кроме детских, но не поведет же он Вону на крутящиеся чашки, правильно? Или еще лучше на паровозик? Правильно, когда-то Чоль сказал: «Ким Мингю и не проебаться — это не Ким Мингю». И в любой другой момент, он бы поспорил, но сейчас бы как никогда близок, к признанию этого прискорбного факта. Он проебался. Осознание давалось тяжело, ведь как он мог проебатся именно на первом свидании с Вону. Хансоль бы сейчас громко в лицо бы ему посмеялся и был бы прав, от чего стало совсем противно. Брюнет жадно оглядывается по сторонам, будто сможет найти пути выхода, и как ни странно находит. У колеса обозрения совсем не было очереди, и пускай Мингю ненавидел высоту, он не может провалить это свидание. Поэтому уверенно берет шатена за руку, и показывает на пустую кассу. — Пойдем туда? — Чон согласно кивает и переплетает их пальцы, с ехидной улыбкой наблюдая, как чужие уши постепенно приобретают красный оттенок, что прекрасно видно среди темных прядей. Билеты они приобретают достаточно быстро, и взяв две заветные бумажки в руки, Мингю стремительно становится увереннее, предлагая шатену сахарную вату и крепко сжимая чужую ладонь в своей. На аттракцион они идут не скоро, Ким неосознанно оттягивает поход на колесо обозрения, пусть и чувствует с билетами на него себя едва ли не королем уверенности. Признаться, что он боялся высоты, было как минимум глупо, как максимум ужасно, ведь очередь на остальных каруселях не уменьшалась. Поэтому скрепя зубами и мысленно написав завещания, он с нервной улыбкой, заходит в кабину, пропуская Вону первым и не забывая его, все так же ненавязчиво опекать. В самом начале, он даже не чувствовал страха, в середине стойко держался, но когда он мог увидеть их университет, что находился в паре десятков километров, он начинал бояться. Вернее, не так. Он начал бояться. Чон же чувствовал себя прекрасно, не испытывая и капли дискомфорта от нахождения на большой высоте. С восторгом разглядывал превосходные пейзажи города, что постепенно открывались и от которых захватывало дух. Но даже пьянящий восторг, не помешал ему заметить, откровенно паникующего Мингю. — С тобой все хорошо? — обеспокоенный голос и взволнованный взгляд делают только хуже, и Ким испытывая иррациональную вину, почему-то не может соврать. — Я боюсь высоты. Признание резко падает между ними, а потом трещит от звонкого смеха шатена, что наполняет кабинку до краев. Он пересаживается со своего места к Мингю и говорит его мягко, точно ребенку: — Закрой глаза, я знаю способ, как исправить это, — брюнет сомневается, что это сработает, но верит Чону безоговорочно. Вону действительно знает способ, как помочь, поэтому мягко взяв чужое лицо в свои ладони, целует.