Oh (boy) my!

      Сердце бешено стучит в груди и кажется отплясывает канкан, а в голове мелькает сотня мыслей — одна другую перебивает, — они стучат в ушах набатом и жалят точно рой разгневанных плеч, от чего Сынгван не может сосредоточиться буквально ни на чем. Он роняет вещи и забывает телефон, где только может, летает в облаках на парах и бессмысленно смотрит на нотные листы в партитуре, пропуская слова во время отработки песен. Каждый заметил странное состояние всегда собранного вокалиста, но спрашивать никто не решался — он бы все равно не ответил, настолько был погружен в себя. И блондин даже не знает, хорошо ли это? Он совершенно не уверен, что смог бы объяснить другим что с ним такое, потому что он даже себе не мог этого разъяснить. Было странно дышать, ходить и и учится, пока в сознании на репите крутилась лишь одна слово — признание.

Именно сегодня он решил признаться.

Но с каждой секундой его решимость падала, уверенность в себе стремительно испарялась, а желание спрятаться под одеялом дома напротив увеличивалось в геометрической прогрессии. Ему не помогали ни глупые шутки Сокмина, ни заботливо отданный второй пудинг от Джонхана, но самое ужасное — ему не помогала ласковая улыбка Соля, нежно перебирающего пальцы рук и крепко сжимающего ладонь вокалиста в своей. И если даже это не приносило необходимое спокойствие, Сынгван сомневается, что сможет осуществить задуманное. Он настолько погряз в своих переживаниях и даже не заметил, как привычные стены аудиторий университета сменились на пастельный оттенок кафе недалеко. А деревянные парты на красивый кованный столик с кружевной скатертью, на котором сейчас в разброс лежали книги и тетради, и стоящий рядом официант что-то быстро записывал. Вокалист моргает несколько раз и словно приходит в себя, осматривается вокруг и только больше нервничает, осознавая, что именно тут он и хотел признаться. Он грызет от волнения ручку, не притрагивается к любимому напитку, невпопад отвечает на вопросы и по-глупому смотрит на книги, не осознавая смысл прочитанных только что строчек. Все ощущения были как в тумане, а к горлу подкатывал ком нервозности. Ему казалось еще секунда и он истерически засмеется на все кафе, но этого не произошло. Случилось другое: — С тобой все в порядке? — в чужих глаза только искреннее беспокойство мерцает в неярком свете ламп, напоминает бесконечное мерцание звезд, от чего у Бу дыхание перехватывает, — Что-то случилось? — ладонь крепко сжимают и противный ком, подпирающий кадык, наконец исчезает, а по коже расстекается чувство защищенности. Ведь Соль не раз признавался ему в своих чувствах, и даже подумать страшно сколько сил ему требовалось для каждого действия. Перед глазами быстро мелькают события прошлого, где вокалист отказывал, а репер не сдавался. И всех этих моментов стало так много, теперь когда он больше не считал чужие ухаживания плохой шуткой и не ждал подвоха, что собственные чувства начали стремительно начали вытеснять оставшийся в легких воздух и с губ слетело едва слышное: — Кажется, я в тебя влюбился, — скорее мысли вслух, чем действительно осознанные слова и действия блондина только подтверждали это — взгляд судорожно забегал по полюбившемуся лицу, точно Сынгван пытался зацепиться обо что-то, но не находил, от чего мелкая дрожь начала расползаться по телу и он не придумал ничего лучше, кроме как…убежать? Хансоль в начале не верил своим ушам, потом своим глазам, а потом не мог поверить даже своему сознанию, потому что провожая глазами спасающегося бегством вокалиста, хотелось лишь громко смеяться, ведь они оказывается так похожи: он убегал в библиотеки, а его теперь парень убегал в кафе. Одно спасение от проблем на двоих, как и клетка мозга, кажется. Тяжко вздохнув, он чересчур медленно встает изо стола и так же неторопливо идет к неприметной двери туалета, за которой скрылся вокалист. Попытки вытащить парня из его убежища слишком долгие, чтобы быть нормальными, а скопившаяся очередь возле мужского туалета слишком большая, чтобы остаться незамеченной. Это было бы смешно, если бы не так плачевно. Очередь постепенно рассасывается, а дверь все так же наглухо закрыта и на свои слова он получает в ответ лишь молчание. Устало скатывается по двери, как в дешевых драмах и подпирает щеку кулаком. Рядом с ним садится обслуживающий их столик официант и отзеркаливает его позу, бросая короткое: — Вону. — Хансоль. Им двоим и невдомек, что за деревянной дверью происходит самый настоящий подвиг. — Если ты его любишь, то почему сидишь здесь плачешь? — недоуменно выгнув бровь, спрашивает Мингю заботливо опустошая рулон бумажных полотенец и передавая их, шмыгающему и периодически вновь начинавшему плакать, блондину. — Не знаю, а ты почему сидишь здесь, если он сказал, что ты ему нравишься? — в ответ Ким пожимает плечами. Возможно он был не готов, возможно он не верил, возможно ему стоило обнять Чона и крепко поцеловать — все это возможно. Но он сам не понял, как ноги привели сюда, а руки вместе с руками вокалиста закрыли дверь. Выходить было неловко и даже стыдно, а в душе и мыслях все еще была сплошная путаницы, поэтому они сидели. Прямо на холодном кафельному полу, пачкая одежду и передавали друг другу рулон бумажных полотенец, изредка шмыгая носами. — Может выйдем вместе? — предлагает Сынгван, а Мингю неопределенно пожимает плечами. Мысль о том, чтобы выйти из такого уже уютного туалета его не прельщала, но и жить здесь до конца жизни тоже. — Может, — выдыхает отчаянно и встает, отряхивая одежду. Когда ручка едва слышно дергается замирает не только Соль, но и кажется все кафе, так долго наблюдающее за развитием необычной драмы. Когда дверь тихонько скрипнув приоткрывается, Вону перестает дышать и вместе с ним, кажется, остальной персонал заведения. Когда появляется заплаканное личико Бу, покрасневшими глазами, упрямо смотрящими в пол, все облегченно выдыхают, а Чхве быстро стягивает парня в объятья, не выпуская не смотря на все протесты и тащи в таком положении к их заброшенному столику. — Отпусти меня, — ворчливо тянет вокалист, и дует губы. — Нет уж, а вдруг ты опять убежишь после того, что я скажу, — устало тянет сильно перенервничавший студент. — А что ты скажешь? — испуг быстро разлетелся по коже, а нижняя губа начала дрожать, так что блондин сильно закусил ее, стараясь не показывать свой страх. Он боялся, что после случившегося и после его поступка, Соль откажется от него. — С этого дня мы встречаемся — ярко улыбается и быстро целует в нос, крепче сжимает его, наверно боясь очередной блокады.

Но Сынгван и не против.

***

Со временем большинство людей привыкло к изменениям в социальном устройстве университета, хоть до сих пор и находились люди, удивленно рассматривающие столики в центре кафетерия и недоумевали насчет того, как же так произошло, что танцоры и вокалисты спокойно разговаривают с друг другом, а не кидаются едой и колкими фразами, как стрелами. Всем им и невдомек, что влюбленность одного Сокмина стала неким катализатором, запустившим неконтролируемый процесс — и вот Хао, с виноватой миной на лице, признается Юну, что это он раскрасил его ящик; Дино, опустив глаза в пол и не смотрят на Хэчана, рассказывает, что это его была идея налить краску в его шампунь, а Джонхан, чуть скривив губы, кидает Сунену, что тот и правда неплохо поет. Немного правды и пары шуток — самый большой столик в центре расширяется в геометрической прогрессии, вмещая в себя уже больше десяти человек, шумно переговаривающихся, чей звонкий смех искрами рассыпается о потолок, сверкая на полуденном солнце. Теперь это больше не был столик вокалистов, за ним сидели представили всех факультетов: иногда это были Соль и Сынгван, за руку, как маленьких, тянущие Вону и Мингю за их столик, где Бу доброжелательно делится с Кимом своим пудингом, сам же воруя лакомство у своего парня; временами это был Сокмин, уговаривающий нервничающего танцора, а от того очень громко разговаривающего, сесть за их стол и незаметно усаживающий его рядом с Шуа, так что когда Квон испуганно вздрагивал осознавая, что уже сидит вместе с бывшими врагами, он натыкался на ласковую улыбку американца. За Суненом неизменно тянулись его друзья, а за столом всегда звучал громкий смех и множество каверзных шуток. Китайская парочка быстро сдружилась с Юном, а самый младший танцор мгновенно был окрещен «сыном» и всегда получал порцию добрых слов и улыбок от старшего вокалиста. Медленно, капля по капле, раньше казалось непримиримая вражда сходила на нет: Соль с Шуа вместе пели под битбоксинг Джуна, а Сынгван вместе с Дино отплясывали под песни Майкла Джексона и лунной походкой расчерчивали пол кафетерия, с каким-то пафосом ставя перед Мингю порцию мороженного, неизменно отбираемого у него его же парнем. И пускай Джонхан не забыл о том, как пару часов отмывал краску со своего шкафчика, он благоразумно помалкивал, отлично видя, как всегда милый словно хомячок танцор, превращается в самого настоящего тигра, когда думает, что Сокмин чувствует дискомфорт. Хэчан никогда простит необычную покраску, но он должен признать, что именно благодаря огненно-красным волосам они смогли сблизиться с Марком, за столиком которого теперь постоянно пропадал студент — поэтому великодушно забывает о ней. Они менялись и отчего-то все учебное заведение менялось вместе с ними: никто больше не сидел по факультету, все сидели по компаниям и даже нелюдимые продюсеры выползали на свет божий и вливались в социальную жизнь. Единственное, что оставалось неизменным — это Джичоли, как их прозвали танцоры, которые с сердечками в глазах смотрели друг на друга и едва ли не сосались на глазах у всех, но все еще были друзьями. И в один из таких дней, когда Сынгван устало закатывает глаза и отворачивается, не выдерживающий блевотную романтику перед глазами у этой парочки идиотов, он замечает это — засосы. Его глаза округляются, ведь он точно знает, что у Юна никого нет, болезненно тыкает своего парня вбок, одними жестами показывает обиженному Солю на выглядывающие из-под ворота рубашки следы поцелуев и делает страшные глаза, от чего парень лишь громко начинает смеяться, — для него это слишком мило, — и привлекает внимание Шуа: — Правда ему идет? Моя работа, — кивает на налившиеся цветом засосы американец, а Чоль роняет помидорку, которую собирался незаметно подложить продюсеру и за столом воцаряется мертвая тишина. Если вокалисты и Джихун в шоке, то остальные просто не знают, как реагировать и молчат за компанию. Подошедший именно на этом моменте Хэчан, видит как пытается подобрать слова Юн, и шаловливая улыбка расцветает на лице: — Вы спали? То есть ты теперь мой папа? — наконец собравшийся с мыслями старший, резко выдыхает, словно получает сильный удар в грудь. С прищуром смотрит на ухмыляющегося Хэчана и глубоко вдыхает, стараясь успокоиться, но покрасневшие кончики ушей выдавали его с головой. Близко всех знакомые с вокалистом, шатен и блондин тихонько собираются свои вещи, и, через раз выдыхая, пытаются незаметно слинять. Сокмин просто отвлекает своего парня, совершенно не привыкшего к такому, — когда они сидели за этим столом, остальные старались на время выключать своих внутренних королев драмы, — шепотом спрашивает у него что-то, нарочно невесомо касаясь губами мочки. И только дьяволенок Бу и его верный рыцарь Соль, удобно уселись и приготовились внимательно слушать, с удовольствием ожидая развития начинающейся драмы, а стоящий за спиной затеявшего ее младшего, Марк тяжко вздыхает, мечтая провалиться о землю.

Черт, его дернул влюбиться в этого демона. Пускай и такого очаровательного.

***

— Я хочу ему признаться, — обычный осенний и промозглый день не предвещал ничего необычного. Они впервые за последнее время сидели только своей компанией, без всяких «плюс один» и неторопливо потягивали свои напитки. Бу, наконец, мог с наслаждением заливать в себя уже третью порцию крепкого кофе, а Сокмин спокойно ел свой десерт, не беспокоясь о том, что у него могут своровать половину сладости. И пускай, они сидели в кафе, где работал Шуа, с которого не сводил влюбленного взгляда старший вокалист, каждый чувствовал, как им не хватало этих посиделок, что раньше были, если не традицией, но чем-то самим собой разумеющимся. — И тебе даже не нужно подходящее время? — даже не удостоив внимание друга, ехидно тянет Джонхан. — Место, — отвлекается от поглощения уже третьего пирожного Ли. — И кажется, там было многозначительное «еще» — подключается к издевательствам над продюсером Сынгван. Джихун возмущенно открывает рот, собираясь начать защищаться, но быстро закрывает его, обиженно надувая губы — признает поражение. Смысл спорить, если друзья во всем правы, — нет, он конечно может, но выгоды в пустом сотрясении воздуха нет, — тяжко вздохнув, он внимательно смотрит на довольные лица друзей и в отместку тащит половину десерта Ли, щедро отпивает кофе у другого вокалиста, и со злым прищуром смотрит на старшего, который ничего больше не заказывал — видимо одной любовью был сыт. — Я все еще ссу, понятно? — дружное закатывание глаз и усталый вздох были ему ответом, а Сокмин даже отдал ему свое пирожное, ощущая как хороший аппетит от непроходимой тупости друга стремительно исчезает. Тот, скорее не от радости, а от стресса, начинает быстро поедать сладость, правда не ощущая никакого вкуса — просто так было спокойнее. — Вы буквально смотрите друг на друга так, словно вы самое дорогое, что есть у друг друга в жизни и больше никогда не будет, — раздраженно начинает Юн, а остальные вокалисты подхватывают: — И ты все еще боишься? — Серьезно? Неловкое молчание плотной пеленой осело над их столом, а Джихун усиленно переосмысливал события последних недель и собирался с духом. Возможно, парни действительно правы и ему пора взять себя в руки, что он и делает, только берет в руки еще и вилку, и с набитым сладким ртом, произносит: — Тогда я сделаю это! — вокалисты смеряют его пристальным взглядом и вновь закатывают глаза, на Ли посыпается шквал советов, на которые он не успевает ответить, пусть и усиленно пережевывая: — Надень розовую худи, — наставительно кивает Юн. — Нет, пускай наденет желтую, он в ней на цыпленка похож, еще волосы чуть завьем и у Чхве сердце от умиления остановится, — призывая к вниманию, предлагает Сынгван. — И обязательно возьми его за руку, — вставляет свои пять копеек подошедший Шуа, на что блондин удивленно икает и недоуменно спрашивает: — Зачем? — Тебе невозможно тогда отказать, даже если совести нет, она появится и сожрет.

***

— Ну сколько я еще должен ждать? — капризно растягивая гласную в последнем слове, падает на блондина Чоль, выбивая из его груди болезненный, подозрительно напоминающий предсмертный, хрип. Ким даже незаметно перекрестил друга, получая в ответ несколько злых взглядов, в которых трещали молнии. — Так не жди, а иди действуй, разве ты не так собирался? — с трудом вылезая из-под шатена, кряхтя, отвечает Хансоль. — Но я же джентльмен! — твердый ответ и громкая отрыжка после, Гю утомленно прикрывает глаза, а стоящий рядом блондин звонко шлепает ладонью по лбу, мысленно мечтая пробить его насквозь. — Хуентльмен. Иди и делай, даже у меня вышло, — Соль активно кивает головой на ворчание друга, а шатен задумывается над его словами, ведь если у Мингю все получилось, то у него обязательно должно. — Тогда я сделаю это, — резко встает и распахивает дверцы шкафа, пусть и не своего гардероба, но когда дело касается любви, такие мелочи не особо важны, не правда ли? — Прямо сейчас?! — хором спрашивают друзья, а Чоль недоуменно пожимает плечами, словно молчаливо спрашивает «А что в этом такого?» Он не знает, как объяснить друзьям, что Джихун — это крепкие объятья и взъерошенные волосы после сна; сердечко из бумаги и прогулки под листопадом; уютные вечера на кухне и поедание пиццы прямо в кровати. Ли Джихун это всегда — солнечные улыбки и маленькие пальчики; надутые щечки и лукавый прищур; чарующие песни и ласковые лучи солнца по утрам; бешеный стук сердца и невероятное ощущение правильности, когда чужая ладонь в его собственной. Эти чувства не объяснить словами, они просто кружат голову, забиваются в легких и сверкают всеми цветами радуги, вызывая необъяснимое чувство счастья, такое всеобъемлющее, что кажется и горы можно свернуть без проблем. От одной только мысли, что он увидит блондина, услышит его голос и увидит себя в его глазах, сердце заходилось в безумном ритме и совершало головокружительные кульбиты, забиваясь куда-то в пятку, ища спасение от таких нагрузок. И Сынчоль соврет, если скажет, что не упивается этими чувствами, поэтому быстро натягивает на себя уличную одежду и громко хлопает дверью, оставляя друзей недоуменно смотреть себе вслед. Ему кажется, что он не идет, — летает, — он буквально окрылен мыслью, что скоро он сможет называть Ли своим. Она как лучшая награда манит и заставляет идти вперед, пусть он совершенно не знает куда: Чоль знает, что сегодня вокалисты должны были собраться в кафе, и пускай он совершенно не уверен не ушли ли студенты еще, он уверено идет вперед. За спиной огромные крылья распахиваются, а под сердцем разгорается яркий огонь — он влюблен и ему наплевать, если он потратит весь день на поиски продюсера. Сынчоль просто хочет увидеть его, услышать смущенный смех или увидеть ехидную улыбку, рассмотреть игривые огоньки в любимых глазах и услышать столь дорогой мелодичный голос, произносящий его имя с какой-то затаенной нежностью. Он просто заходит в кафе, ловит взглядом знакомые до каждой, даже самой мелкой детали, глаза, и порывисто подходит к столику. Все вокруг становится совершенно неважно, когда ему смущенно улыбаются, чуть прикрывая глаза, а в сердце разгорается пламя. Желание прикоснуться становится таким же необходимым, как и воздух, и Сынчоль ему не противится, просто подходит и берет за руку, присаживаясь на корточки перед парнем, любуясь им снизу. Крепко сжимает маленькую ладонь в своих, завороженно разглядывает, как она скрывается из виду в его больших и твердо решает не отпускать никогда. Резко вскидывает взгляд, ощущая небывалую уверенность в каждом своем действии и спрашивает, чуть дрожащим голосом: — Я знаю, что нравлюсь тебе очень долгое время, но все же, ты будешь со мной встречаться, ли Джихун?

Ты хотя бы знаешь, как я себя чувствую? Я не могу без тебя.