всё хорошо

Миссис Гарсиа считает Питера очередным поехавшим на супергерое подростком — у неё на приёме таких ещё восемь. Миссис Гарсиа думает, что Паркера можно вразумить, рассказывая ему газетные статьи об обыкновенности и даже порочности Железного Человека. Миссис Гарсиа уверена, что сможет помочь мальчику — Питер понимающий и улыбчивый, он кивает ей и со всем соглашается. А Питер сидит на крыше высотки в тёмно-синей футболке и спальных серых штанах, дрожа от пробирающего до костей ветра, ведь это так сейчас спасает — холод помогает отвлечься от ломающих грудную клетку мыслей. Паучок старается продолжать жить. Он думает, ему удаётся, пока снова и снова не сбегает из дома через окно, не в силах оставаться в недозволительно тёплой для него комнате, где повсюду кроется нежное и ужасное: «Пит…». «всё-хорошо-всё-хорошо-всё-хорошо, » — повторяет Питер, словно молитву, и не замечает, как на губах слёзы смешиваются с кровью, а тело качается вперёд-назад быстро-быстро, в такт сумасшедшему сердцу. «он-мёртв-он-мёртв-он-мёртв, » — Паркер сжимает кулаки и хочет ударить самого себя, но никак не получается, он слаб, он немощен, он запуган и несчастен. Он снова хочет почувствовать холод железа и жёсткость мужской щетины, и колкость остроумных комментариев, и вкус горького виски, и ещё… Питер кричит. Питер больше не может. Питер орёт, не жалея голосовых связок и жителей вообще-то жилого дома, плачет, бьёт себя по груди и бьётся головой о бетон, всей своей душой ненавидя паучий болевой порог. Его душа рвётся, а ебучая кожа покрывается новыми слоями эпидермиса, не давая возможности почувствовать себя хоть немного обычным человеком, страдающим от невзаимной любви смерти. Паркер отмечает, что зарево рассвета не сравнится с кулаками, разбитыми в кровь. Питеру страшно и неловко, ведь снова придётся врать всем, где, когда и зачем. Он сидит на краю крыши, свесив ноги, и смотрит на костяшки, видя красный цвет, даже алый, напоминающий ему любимое платье Морган и его костюм. Глаза болят то ли от этого цвета, то ли от слёз, а грудная клетка ноет, напоминая, что он, идиот, всё ещё должен беречь то, что находится под рёбрами, хоть и разбитое, растоптанное ботинками целой армии, пропитанное едким алым дымом, прожжённое мощными лазерами. Блять. Питер, да что ты делаешь со своей жизнью? Мудак. — Парень, ты опять тут… В шесть утра сюда всегда поднимается рабочий — каждый день у него новая работа на крыше. Мужчина оказался очень добрым и видел его без маски. В первый день Паркер сильно его испугался, но через время он стал неотъемлемой частью его саморазрушения, в лишний раз подтверждающей реальность этого конца. Питер не хочет говорить с ним. Питер знает, что он скажет. «Малой, у тебя вся жизнь впереди». «Никто не стоит таких страданий, друг». «Ты должен продолжать идти дальше. Ради него, Паучок». Питеру просто стыдно, что он ничего не может с собой поделать. Поэтому Питер спрыгивает с крыши вниз, в бездну.

—

Это обыденная цепочка для мазохиста Паркера: он приходит на крышу утром — провожает Морган до учебного заведения — учится в школе, где каждый считает должным ковырнуть раны — сидит у психолога — пытается быть целым и счастливым перед Мэй. Цепочка на каждый день, повторяющаяся раз за разом, бьющая под дых, сдавливающая горло, рвущая своими шипами остатки сердца и лёгкие. Паркеру очень больно. Паркер хочет чувствовать боль. Паркер хочет чувствовать хоть что-то, кроме съедающей его изнутри пустоты. Утром приходится возвращаться домой — показаться тёте, поулыбаться ей и выскочить на улицу, крича, что люблю-тебя-и-Мэй-я-нормально-себя-чувствую-хватит-меня-опекать. И в следующем закоулке прыгнуть на кирпичную стену, без маски и костюма, потому что, блять, ему уже просто похуй. Лишь бы побыстрее посмотреть в эти светло-карие глаза. Пробирается Паук в башню, конечно, через окно. Они каждое утро встречаются тут с Морган, в этой самой гостиной. Паркер мнётся с ноги на ноги, впивается ногтями в кожу ладоней, сжимает до цветных расплывшихся пятен глаза, стараясь не вдыхать запах дорогой кожи и этого ностальгического бара в углу. Он отчасти понимает, почему они с Морган встречаются именно тут. Из-за угла появляется малышка в жёлтом лёгком платьице в сопровождении мамы. Питер старается не задерживать взгляд на тёмно-синих кругах под глазами Пеппер, на более худой, чем вчера, талии и лёгкой дрожи пальцев. Женщина доброжелательно и даже благодарно снова улыбается ему, обнимает за плечи и интересуется о приёмах. — Всё хорошо, миссис Старк, — кивает Паркер, уже сжимая ладошки девочки. — Миссис Гарсиа помогает мне. Вы подобрали хорошего психолога. Пеппер смотрит недоверчиво, будто знает точно, но треплет его волосы и отпускает пальцы дочери. Морган улыбается ему, тянет руки, и Питер, конечно же, поднимает её. Тёмные косички щекочут кожу, маленькие пальчики тут же вплетаются в шелковистые каштановые волосы, пуская по спине волну мурашек, розовые пухлые губки оставляют на щеке тёплый след от поцелуя, и она громко восклицает: «Пит, я так рада тебя видеть!». А Питер тоже так рад видеть эту солнечную девочку. Он так хочет быть на неё похожим, хочет быть таким же сильным, как она, счастливым, как она, Старком, как она. Питер улыбается ей, искренней болезненной улыбкой, пытаясь не обращать внимания на головокружение и подступившую тошноту, и убирает с пухлой щеки след от маминой помады, приговаривая: «Малышка, тебе не идёт розовый». Они заходят в лифт, и девочка сжимает в ладошках кулак Питера, дует на костяшки, вкладывая в этот жест столько нежности, что Питер невольно улыбается без стыда. — Ты хотя бы обрабатываешь их? — спрашивает Морган, смотря на него заботливо. — У тебя каждый день такое… — Обрабатываю, малышка, — шепчет Питер, забывая дышать, — но вот, никак не проходит. — Мама может уговорить и мистера Уилсона ездить к тебе. Он хороший врач. Даёт мне конфетки. Питер игнорирует её фразу и суёт руку в карман, доставая пригоршню карамелек. Девочка улыбается и тут же суёт одну в рот. На улице Паучок сажает её к себе на плечи, и Морган рассказывает ему обо всём на свете: как мама купила ей новые туфельки, которые вообще-то сейчас на ней, а «ты, Питер, даже не заметил!», как Джарвис рассказывал ей сказку на ночь, её любимую, как Хэппи снова привёз ей на завтрак мороженое, как к ней во сне пришёл папа. Питер крепко обнимает её, останавливаясь прямо посреди живого людского потока, вдыхает дурманящий запах детских волос, целует в висок и шепчет, что «папа сейчас в лучшем мире, но всегда рядом с тобой, малышка», молча о том, что её отец снится ему каждый божий блядский день. Морган смеётся, замечая, что-то же самое ему говорит миссис Гарсиа. Питер даже не думал раньше, что его малышка может бить сильнее инопланетного титана. Питер не спрашивает, откуда она знает про это, кто ей сказал и зачем. Питер просто утыкается в детское плечо и громко выдыхает, после чего легко выдаёт всё за смех. Но Морган обеспокоенно вытирает ладошками слёзы с его лица.

—

Паркер в очередной раз сдерживается, чтобы не набрать рот Томпсона паутиной. «Псих, тебя нужно огородить от общества». «Тётка твоя на какую работу по счёту устроилась за уплату психолога? Седьмую?» «Наверное, руку уже натренировал у плаката Железного Человека? Фу, Пидор Паркер!» Новая кличка Питеру, конечно же, понравилась. Он долго смеялся, когда его впервые так окликнули. Нэд тогда отвёл его в сторону под косые взгляды, а спустя несколько секунд уже успокаивал, пытаясь успевать утирать слёзы. — Может быть, мечтаешь ещё переспать с Человеком-Пауком, мм? Не думаю, что тебе даст даже енот! Паук улыбается, когда Флэш отпускает очередную шутку, из-за которой все обязательно смеются. Шутка была действительно смешной, а ещё он часто делал так: ухмылялся и улыбался во все тридцать два всем блядям назло. — Прости, не хочу отнимать твоего ночного сексуального партнёра. Телефоны одноклассников начинают пищать. Все, конечно, начинают читать загадочное смс и через мгновение покрываются оглушительным хохотом, ведь всем пришла одна и та же фотография. На фотографии сидел никто иной как — самовлюблённый идиот, паршивец, эгоист, тупейший болван — Флэш Томпсон в нижнем белье в стиле Человека-Паука и почёсывал своё достоинство. Питер знает, что его ждёт. Питер, конечно же, продумал все последствия. Но Питеру просто-напросто плевать. Флэш тут же прилетает к нему, сжимая челюсти, и хватает на края футболки. Питер лишь безразлично поднимает уголок губ и раздвигает руки, в упор смотря на лицо Флэша. Томпсон хочет его ударить — очень сильно хочет размазать по стенке этого смазливого сироту. Томпсон, естественно, ненавидит этого гадёныша, потому что он слишком много себе позволяет. Томпсон видит в его глазах эту бездну, до краёв наполненную одиночеством и ненавистью к себе, его усталость и неопределённость, говорящие боже-избей-меня-мне-уже-определённо-похуй-от-кого-получать-по-печени, и произвольно отпускает, однако в глазах мерзавца ничего не меняется. Питер привычно игнорирует записки и карандаши, летящие в его сторону, не слушает шепки и ядовитые фразы. Нэд сзади похлопывает его по плечу и аккуратно улыбается, чтобы миссис Джексон не увидела, шепчет ему то же самое, что и миссис Гарсиа. Питер тоже улыбается, ведь благодарен ему и Нэд-не-виноват-что-его-друг-раздолбай. А потом миссис Джексон щёлкает мышкой по какому-то файлу и объявляет сегодняшний день Днём Скорби. На экране тут же появляются падшие в этой войне, и Паркер чувствует, как каждая клеточка его тела орёт, рыдает, хочет просто испариться. Питер слышит, что Нэд просит выключить видео. Паркер ещё выдерживает, когда перед его глазами мелькают Романофф, Вижен, Роджерс. Но Питер переворачивает свою парту, отправляя её куда-то к потолку, и покидает класс, стоит только появиться его фотографии. Паркер не понимает, зачем нужно устраивать этот день. Искренне не догадывается, какого хера мир давит на больные мозоли и душит-рвёт-сжигает-заживо. Ему хочется разгромить эту школу, зная, что он сможет, но вместо этого нервно топчется в коридоре, куда не достаёт камера. Его голова трещит от криков, кожа покрывается мурашками от невъебической дрожи, глаза желают выкатиться нахуй из орбит. Питер ломает себе пальцы и руки, давит на виски, хватается за рёбра, сжимая их до синяков на коже, пока внутренний голос твердит: «Если бы ты был лучше, … если бы не ты, … если бы ты соответствовал его представлениям… он был бы жив». Задыхаясь собственным криком, Питер фокусируется на глазах Нэда, взволнованных, испуганных, ошарашенных, изумлённых, растерянных, усталых. Паук проходит взглядом по коридору и с ужасом понимает, что пробил насквозь двери пятнадцати школьных шкафчиков, и его кулаки покрылись новой порцией крови и вязким обедом школьников.

—

Конечно, нет. Мэй никак не ожидала, что его смерть так повлияет на её мальчика. Он ведь был только наставником, давшим путёвку в геройство, подарившим костюм и постоянно подвергающим племянника опасности, заверяя его безопасность белоснежной улыбкой. Миллиардер, филантроп и дальше по этому списку, но точно, определённо, стопроцентно не тот, ради которого стоит так убиваться. Мэй смотрит на Питера и знает, что он врёт постоянно. Врёт, когда улыбается, когда силой запихивает еду в рот, обнимает её, спит по ночам. Врёт, когда говорит, что чувствует себя нормально, что в доме уже можно произносить его имя, что миссис Гарсиа точно — Мэй, правда — его понимает. Врёт, потому что любит причинять себе боль чувствовать одиночество страдать её и его. — Конечно, Питер, я испеку пирог завтра. Нэд придёт? — Да, мы хотели поиграть в новую видеоигру. Его брат одолжил. Его уголки губ дёргаются вверх, да только Мэй отлично знает — он усмехается. Потому что ловит себя на мысли, что враньё единственному своему родственнику вошло в привычку. Она тоже улыбается ему, ведь что ей ещё осталось? Она пыталась его вразумить, потратила последние деньги на поездку в какой-то научный музей, о котором мечтал племянник, прижимала его к себе и успокаивала, когда он ещё позволял ей это делать. Мэй смотрит на него и видит шрамы на руках, которые ко сну уже затянутся, а потом появятся снова как обыденность. Мэй опускает взгляд на скатерть и всем своим нутром чувствует, что все мускулы Питера расслабляются в бессилии. Мэй помнит. прошло полгода. Полгода с тех пор, как племянник не может найти себе места, пытаясь скрыться от раздирающей глотку острыми клыками боли. Как мальчик потерялся в лабиринте собственных чувств, которые сушат ему глаза горькими слезами в каждом тупике. Как бедный ребёнок мечется в клетке, чувствуя виноватым себя в смерти дорогого ему человека, хотя сам ничего сделать не мог. Нэд говорил ей, что он пустил паутину в последний момент, летя с высотки. Когда до асфальта оставалось три метра. Мэй рыдала, но думала, что её маленький Питер принимает жизнь, раз всё-таки вытянул руку. Её мальчик лишь потерялся — уверяет себя Мэй. Он обязательно справится, ему лишь нужно время — повторяет ежесекундно Мэй. Мэй плачет, всхлипывая в кулак, умоляет бога о помощи, целует мальчишку каждый раз, как в последний. Она слышит краем уха, что по телевизору объявляют дату. Тут же хватает пульт, яростно жмёт на красную кнопку и смотрит в глаза Питера виновато. А в них только молчаливая пустота. Мэй уже начинает забывать взвинченные искры в шоколадных глазах племянника. Она смотрит в остывшие радужки, горячий шоколад которых без остатка выпил Энтони Старк, пропитав их горьким ядом своей необходимости. Она смотрит на сломленного, растерзанного Питера, медленно поднимающимся из-за стола, бормочущего извини-Мэй-я-сыт-спасибо, и думает вслед:

ему же всего семнадцать.