Истина в когтях

Ледибаг и Кот Нуар предполагали, что волны поступлений спровоцируют ещё и волны нападения акум, а потому договорились по возможности усилить патруль, но, как ни странно, в Париже царили тишина и покой. Супер-герои не спешили расслабляться и держались начеку. Тем не менее, факт оставался фактом: учащённые обходы города оказались не столь необходимыми, всегда проходили в формате игры в догонялки и поэтому быстро заканчивались. — Должно быть, мы успокаивающе действуем на жителей, гоняясь друг за другом у них над головами и присматривая за порядком, — улыбнулся Кот Нуар. Они закончили очередной дозор на башне Монпарнас и теперь отдыхали: он — развалившись на остывающей после летнего дня крыше и положив голову ей на колени, она — болтая свешенными с края ногами и пятнистыми пальцами перебирая светлые волосы, пока опиралась за своей спиной на другую руку. Закат чуть слышно шипел на горизонте, вплетаясь в шуршание машинных шин далеко внизу, и уют разливался в воздухе. За годы напарничества Ледибаг и Кот Нуар так привыкли к отсутствию толкового личного пространства между собой, что проводить время в долгих тесных соприкосновениях стало для них не просто обыденностью, а знаком, что всё хорошо. Если есть время обняться, привалиться к плечу или растянуться у другого на коленях — все в безопасности. Тревожиться не о чем. И оба супер-героя тонули в неспешном течении вечера. — Ну, или гражданское альтер-эго Бражника слишком занято собственным поступлением, чтобы распыляться на насылание акум, — надулась Ледибаг и хихикнула. — Ты же видела его. Это самый натуральный взрослый мужик! — Во-первых, «самые натуральные взрослые мужики» тоже могут поступать учиться, — назидательно тюкнула она его пальцем по носу. — Во-вторых, мы видели Бражника только в костюме. В костюме и ты выглядишь, как ходячая секс-машина, а не как надоедливый озабоченный подросток. — С такими же шансами, с которыми Бражник — натуральный взрослый мужик без костюма, — замурлыкал Кот, переворачиваясь и наползая на Леди, — я без костюма — ходячая секс-машина. Ледибаг с улыбкой закатила глаза на его бахвальство и непринуждённо пнула ступнёй в чёрное кожаное колено с силой супер-героини, с двух рук переворачивающей автомобили. Подсечка сработала как надо: Нуар, потеряв равновесие, сполз с края небоскрёба и с обиженным криком полетел вниз. Ледибаг закатила глаза повторно, лениво сняла с бедра йо-йо и не глядя бросила вниз. Магическая леска, как обычно, безотказно вслепую обмотала наглое тело, и можно было начать сматывать её обратно ритмичными рывками. Через несколько метро-секунд когтистая рука абордажной, как бы это ни было иронично, кошкой зацепилась за край крыши, и Нуар подтянулся обратно, усаживаясь с праведным недовольством на лице. — Ты меня чуть не убила! — А ты чуть не начал до меня домогаться, — ровно ответила Ледибаг, удерживая улыбку. Листы их старого доброго заигранного сценария незримо рассыпались вокруг. — Ты первая начала флиртовать, я лишь поддержал, как порядочный джентлькот. Это даже не крыша церкви! — Да, там ты до того меня возмутил, что я решила тебя не ловить. Там же мы узнали, что ты неплохо приземляешься на шест, так что я могла не ловить тебя и здесь. — Но тёплые, светлые, высокие чувства, которые ты питаешь ко мне в глубине души, не допускают такого бессердечия, — драматично воскликнул Нуар, прижав замок из пальцев к груди и мультяшно захлопав ресницами в сторону своей неприступной зазнобы. Каким-то образом маска не умаляла его харизмы — а, может, и вовсе придавала её. — Тот факт, что ты до сих пор не убила меня, моя Леди, говорит о том, что они где-то там всё-таки есть, и это даёт мне надежду однажды добраться до них. — Я не убила тебя только потому, что мне нужно на ком-то тестировать способности очередной акумы. — Не пытайся казаться бессердечнее, чем ты есть, милая Багибу! Я своими глазами видел, как ты снимала котёнка с дерева. — Нет, не видел. Твоя голова застряла в скворечнике, когда ты угодил между веток. Нуар засмеялся, держась за живот. Он никогда не знал, какой прокол ему припомнят, но никогда и не обижался. Да что уж там: его отличала способность заржать над самим собой непосредственно в момент действия ауры Неудачи, и помощь стопорилась из-за его истерических конвульсий. Ледибаг развеселилась вместе с ним и, хихикая, за плечи оттащила от края, показывая, что не собирается пинаться во второй раз. До тех пор, разумеется, пока он будет вести себя прилично. — Иногда я удивляюсь, почему ты до сих пор жив и… ну… по-прежнему супер-герой. — О, — улыбнулся Нуар. — Скорее всего, дело в том, что я по-настоящему люблю это, — он широким жестом обвёл город перед ними, но его взгляд был устремлён в недостижимые пространства. — Я словно попал в свои тайные детские мечты: крутой костюм, крутое оружие, крутые способности, я приношу пользу, и меня любят за то, что я действительно делаю, а не за красивые глаза… в буквальном смысле этого слова. Ты, наверное, думаешь, как можно быть таким безрассудным и вечно лезть на рожон, как я способен выживать после того, во что иногда влезаю — а ведь я живу только для того, чтобы опять в это влезть. И, к тому же, — он осторожно взял пальцы Ледибаг своими, нежно сжимая, и она не выдернула руку, — если становиться Котом Нуаром — единственный способ быть к тебе поближе, то я любил бы это, даже если бы на мне появлялись не кожаные доспехи, а ростовой костюм хот-дога. Ледибаг безудержно засмеялась, представив, как изменилась бы их супер-геройская деятельность, будь Кот облачён во что-то такое неповоротливое, огромное и нелепое. — Я бы посмотрела на лица акум, когда они тебя видели! О-о-ох, и как же тогда выглядел бы твой квами, палатка с фаст-фудом? Нуар счастливо улыбнулся, слыша её позабавленный голос, но, опомнившись, вдруг посерьёзнел: — Моя Леди? — Да, Кот? — отсмеявшись, протёрла она глаза. — Кстати, о квами. Твоя Тикки никогда не вела себя странно? — Какой смысл ты вкладываешь в слово «странно», говоря о летающем разумном комочке магии в виде божьей коровки, дарящем блестящую слизь на день рождения? — Дарящем что?! — поперхнулся воздухом Кот. — Так, н-не важно, я не хочу это знать. Я к тому, что Плагг сегодня днём вёл себя очень необычно. Знаешь, он как будто пытался мне что-то сказать и даже, о Господи, написать на любой поверхности любым предметом, но у него так ни разу и не получилось. Словно существуют какие-то квами-законы, и у него не получается их нарушить. Когда я задал вопрос напрямик, он обрадовался и попытался ответить, но вместо слов у него изо рта вышло какое-то подобие, только не смейся, я серьёзно, маленьких мыльных пузырей. У Тикки такого не случалось? Ледибаг обеспокоенно уселась на пятки, хмуро глядя в сторону. Так ничего и не вспомнив, она осторожно пожала плечами: — По-моему, нет. Но Тикки, насколько я могу судить, очень порядочная квами, которая ответственно относится к своим обязанностям, чего бы это ни коснулось. Может, она просто и не пыталась нарушить эти квами-законы, даже если они существуют? — Может, — согласно протянул Нуар. — Но моего Плагга нельзя описать ни как законопослушное, ни как ответственное существо. Он любит нашкодить, но всегда только ради своего удовольствия, и не повторяет попытку, если она не принесла желаемое с первого раза. А что может быть настолько важным, что он упорствовал в этом весь день? Что может быть настолько важным, что ему нельзя это говорить? — Не знаю, Кот, — покачала головой Ледибаг, печально поджав губы. — Может, попробуете поиграть в шарады, крокодила или нечто подобное? Вряд ли квами-законы смогут запретить ему общаться образами. — А это хорошая идея, — обрадовался Нуар. — Надеюсь, ты права, и его не парализует, когда мы попытаемся это провернуть. — Что ж, удачи вам с этим, — последний луч угас за тёмной линией стыка земли и неба, и Ледибаг поднялась на ноги. — А у меня завтра тяжёлый день. Кот легко вскочил следом за ней и торопливо поцеловал тыльную сторону затянутой в спандекс ладони: — Спокойной ночи, моя Леди. Будь осторожна по пути домой. — Я же всесильная Ледибаг, — пропела она, озорно показав язык между зубов в улыбке. — Что может пойти не так? Красные в горошек серьги издали писк, и, кивнув напарнику на прощание, Ледибаг выбросила катушку йо-йо далеко вперёд.

***

Ещё в прыжке в люк сбросив трансформацию, нырнув под одеяло и с утра сразу завертевшись в работе на кухне, Маринетт надолго забыла о существовании какого-либо другого мира, кроме нежного и сладкого запаха выпечки, припорошенных мукой щёк и тёплой мягкости теста под пальцами. Родители уехали на весь день, а после дел собирались развеяться и отправиться в театр. Они не боялись оставлять пекарню на дочь, даже когда та не могла и шага ступить без локальных катастроф, а теперь, когда ей совсем немного осталось до совершеннолетия, а её витание в облаках превратилось в редкое явление, и вовсе делали это со спокойной душой. Посетители шли ровным потоком, который не доставлял хлопот, но и не давал заскучать — вереница учеников на каникулах, компаний подростков и заросших молчаливых фрилансеров. День пролетел незаметно. К вечеру компанию ей составлял только Лука. Он был одним из немногих, кто решил никуда не поступать, а посвятить себя свободной музыке, и это означало, что у него высвободилось огромное количество свободного времени, и при любой возможности он проводил его либо со своей гитарой, либо с Маринетт. Она не возражала против его компании. Обладая известным обаянием и толикой кокетства, он не говорил слишком много и чаще создавал приятный эмоциональный и музыкальный фон. Даже рутинные дела, завершающие день, вроде замывания оборудования, с Лукой неподалёку проходили приятнее. Он был простым парнем, не жаждущим убить её, как акумы, не надоедающим своим флиртом, как Кот Нуар, и не превращающим её в безвольное желе, как Адриан Агрест. От Луки веяло комфортом и спокойствием — и всё тут. Маринетт как раз замывала кухню под ненавязчивые гитарные переборы, когда дверь в очередной раз отворилась. Она отложила тряпку, которой полировала хромированные поверхности, повернулась к новым клиентам — и слова застряли у неё в горле, оставив её нелепо и беспомощно стоять с раскрытым ртом. Не ожидая увидеть Адриана и Феликса, Маринетт в первые несколько секунд думала, что два светловолосых полубога озарили её своим присутствием. Только если первый воплощал приветливое и лучезарное весеннее солнце, второй напоминал солнце зимнее, насмешливое и сдержанное. — Привет, Мари, привет, Лука, — весело поприветствовал Адриан. Как же он расцветал рядом со своим братом — даже на его мраморной гладкой коже акварелью разливался нежный, чуть заметный румянец, а прекрасные зелёные глаза начинали сверкать живой зеленью. — Надеюсь, ещё открыто? Нам удалось сбежать от отца только к вечеру. Она только залипла на очаровательные ямочки у него на щеках, а с неё требуют членораздельную речь. Несправедливо. Лука отреагировал быстрее. Он придирчиво скользнул взглядом снизу вверх сначала по одному Агресту, затем — по другому, и спросил: — Адриан, кто это? — Совсем забыл, вы же не знакомы, — растерянно хлопнул себя по лбу он и поспешил представить: — Феликс — Лука Куффен, Лука — Феликс Агрест, мой старший брат. — Ты не говорил о том, что у тебя есть брат, — колко рассматривал Феликса Лука, словно надеялся отыскать какой-то изъян. — Двоюродный, — глубоким голосом ответил тот, приковывая взгляд ярко-голубых глаз к своим ледяным. На стыках его слов потайными клинками поблескивала и отливала замаскированная угроза. — Не могу понять твоё недоумение. Гораздо легче представить, что у человека существует двоюродный брат, чем понять, почему уличный музыкант играет в помещении. — Я — не уличный музыкант. Феликс сказал, как самую располагающую и дружелюбную вещь в мире: — Всему своё время, — и соответствующе улыбнулся. Лука ощетинился: — Ты прав, всему своё время, и Маринетт как раз собиралась закрыть булочную, так что сожалею, но вам пора уходить. Тут Маринетт, впустую хлопающая ртом, издала несколько невнятных звуков, тщетно загребая воздух пальцами, словно надеялась зацепиться за него, и наконец выдохнула: — Нет-нет, Лука, не стоит. З-здорово, что они зашли. Даже не всё разобрали, — она покраснела. — Т-то есть, даже если и разобрали, я всё равно приготовлю им ещё. В смысле, клиенты. То есть, разобрали они, а приготовлю я. Одним словом, — тряхнув головой и всё ещё пылая лицом, Маринетт посмотрела на братьев и попыталась выдать что-то похожее на улыбку, — чего вам угодно? — Эй, расслабься, всё хорошо, — усмехнулся Феликс, наклоняясь и удобно складывая руки на витрине. — Братишка не переставал нахваливать какие-то макаруны — я не против попробовать. — О, конечно! — просияла Маринетт. Макарунов осталось по два-три каждого вида. — Кофе, чай? Адриану — с бергамотом, тебе — двойной эспрессо без сахара? Лука, ты будешь что-нибудь? Ответить Луке не дали. Феликс несказанно удивился и в неверии распахнул глаза. Хоть его голос и оставался спокойным, он подал его так, чтобы перекрыть реплику нежданного соперника: — Ты запомнила? — Маринетт может быть немного суетливой, — рассказывал Адриан брату, и его голос источал нежное тепло, — но она очень внимательный и заботливый друг, который ничего не забывает. — О любом другом человеке последние слова прозвучали бы угрожающе, но Маринетт, кажется, физически не способна кого-нибудь обидеть, — медленно ответил Феликс, явно задумавшись. — Ага, — смущённо хихикнула она и повернулась к улыбающемуся Адриану: — И я знаю, что ты никогда не откажешься от круассанов, сейчас испеку. — Не стоит, спасибо, — остановил он её, уже метнувшуюся за мукой и дрожжами. — Ты так отмыла здесь всё, что сверкает. Я буду очень неудобно себя чувствовать, если заставлю сделать то же самое ещё раз. Просто дай, пожалуйста, то, что я ещё не пробовал… если осталось, разумеется. Маринетт растаяла от его заботы. После такой внимательности она была готова вывозить кухню кремом, орехами и даже варёной сгущёнкой снизу доверху, лишь бы порадовать Адриана чем-то вкусным, но, к счастью… — У меня как раз есть новый рецепт, одну минуту! — и упорхнула в подсобку. Там она едва не стекла на пол от и комплиментов понимания Адриана, и ей пришлось закусить запястье со счастливейшим выражением лица, чтобы ограничиться писком задушенной мыши, а не завизжать на весь Париж, как от души хотелось. Тикки вылезла из её нагрудного кармана, посмеиваясь в лапки, и шепнула: — Держи себя в руках. Звукоизоляцию этого помещения лучше не переоценивать. Покивав справедливости рекомендации, Маринетт перевела дух, добралась до холодильника и вытащила одиноко стоящую на верхней полке тарелку под прозрачным колпаком.

***

Как только она ушла, Феликс медленно, словно разворачивал таран, перевёл взгляд на Луку. Тот сидел, локтем опираясь на стол, успешно выдерживал замораживающий взор и угрюмо барабанил пальцами по выкрашенной в чёрный верхней деке гитары. — Часто удаётся так засидеться? — вкрадчиво поинтересовался Феликс. — А меня отсюда никто и не гонит, — выразительно ответил Лука, стискивая ладонью гриф, словно был готов разбить гитару о голову враждебно настроенного парня. Адриан, чувствуя, как накаляется атмосфера, поспешил юкрнуть между ними и примирительно выставить по сторонам руки: — Маринетт рада всем своим друзьям. И всегда. Она может ошибаться тут и там, конечно, но она — одна из самых добрых людей, которых ты только встретишь в своей жизни, брат, — несмотря на беззаботность тона, в зелёном взгляде, обращённом к Феликсу, была мольба. — Ты поверишь мне, как только тоже станешь ей другом, как я и Лука. — Ты и Лука? — округлил глаза Феликс. — Ты что, совсем ничего не понимаешь? Адриан неуверенно повёл плечом, слабо качнув головой в стороны. Лука раздражённо закатил глаза: — Да, это ведь так сложно заметить. Он соскочил на пол, закидывая ремень гитары на плечо, и крикнул: — Пока, Маринетт, увидимся! — братьям же он сказал сквозь зубы: — По ходу, я здесь только буду чувствовать себя неловко, пока вы оба здесь. Из-за каждого — по своей причине. Адриан недоумевающе моргнул. — А десерт? — растерянно вывалилась из подсобки Маринетт, держа в руках тарелку под стеклянным колпаком. — В другой раз, спасибо, — натянуто улыбнулся ей Лука. — Мне надо идти. — Оу… ладно, пока… — пробормотала она, невольно опустив руки с ношей ниже. Она проводила его, исчезающего за прозрачной дверью, взглядом, прежде чем заставить себя взять непринуждённый тон. — Эт-то что-то среднее между муссом и мороженым. Я придумала этот десерт позавчера, он уже должен застыть до нужной консистенции. Раз уж Лука ушёл, вам больше достанется. И, — заправляя кофе-машину, Маринетт подмигнула, — поскольку это пробник, то взамен нужно только ваше мнение о нём. — Спасибо большое, — улыбнулся Адриан. Его благородство и рыцарство распространялось во все области, кроме любви к сладкому. Перед бесплатным десертом его принципы были бессильны — он разве что разрезал светлый просвечивающий купол пополам, чтобы поделиться с братом. Маринетт скоро услышала искреннее довольное «м-м-м». — Ты сама его придумала? — жмурился Феликс, изменяя словно отлитому изо льда образу. — Ещё и яблочный, мой любимый вкус, — он облизнул ложку. — Адриан, без обид, но макарунам теперь придётся очень постараться, чтобы потягаться с этим. — Есть яблочные макаруны, — ненавязчиво сообщила Маринетт, ставя завариваться чай, и голубые глаза заплескали искрами, словно озёра. Агресты оказались последними клиентами. Маринетт думала было переодеться, но это означало бы потерять несколько минут, которые она могла бы провести с Адрианом, а её рабочее платье чуть выше колена и без того выглядело миленьким, даже если в последний раз она перешивала его в пятнадцать лет. Надо же было ни на дюйм нигде не вырасти с тех пор. Словом, поэтому она сидела по другую сторону стойки, наблюдая за тем, как насыщаются братья, и отпивая пустой зелёный чай из чашечки. — Это было дьявольски вкусно, — выдохнул Феликс, отодвигая опустевшую тарелку, и Маринетт тотчас убрала её с глаз в раковину. — Я буду очень скучать, когда уеду. — Это будет только через пару месяцев, — весело подбодрил Адриан, — ты ведь только приехал. Зачем так скоро говорить о грустном? Мы только начали веселиться. — И ты попробовал ещё не весь ассортимент, — напомнила Маринетт. — Пока ты не прибавишь несколько килограммов — ты никуда не улетишь. — Нет, — затрясся от беззвучного смеха Феликс, — наоборот: если я наберу несколько килограммов — я никуда не улечу. Адриан неловко улыбнулся, перекатив на языке: — Мне кажется, тебе это пойдёт только на пользу, так что ты зря беспокоишься. — В любом случае, если я и решу набрать массу, я выберу явно не крем и слоёное тесто, — пожал плечами Феликс, выразительно глядя на Маринетт, и она замялась, теребя пальцами тёмно-синий подол платья. У Адриана зазвонил телефон, и, быстро посмотрев на экран и извинившись, он быстро вышел за дверь. Маринетт с тоской проводила его взглядом, но встрепенулась, услышав деликатное покашливание Феликса. — Мой брат очень нравится тебе, не так ли? — Т-так заметно? — залилась краской она. — Ты шутишь? — усмехнулся Феликс, слегка показывая зубы и не торопясь в выборе слов. — Ты всячески стремишься ему угодить и не сводишь с него глаз, пока он не видел. Уверен, его предпочтения в пище — самое малое, что ты о нём выучила. Выучила! Стыд опалил уже кончики ушей и шею, чашка выскользнула из пальцев, и Маринетт спрятала лицо, сделав вид, что очень занята тем, чтобы её удержать. А ведь она действительно заучивала некоторые вещи об Адриане. Даже с нетерпением ждала его поступления, чтобы поскорее выучить его новое расписание. Кое-как взяв себя в руки, Маринетт поставила чашку в раковину и со вздохом повинилась, опустив глаза: — Да, он очень мне нравится. А-а-а к-как он может не нравиться? — жалобно вскинулась она, прижимая кулаки к пылающим щекам. Феликс быстро заставил свои челюсти разжаться и весь обратился во внимание. — Он добрый, милый, замечательный… — И слепой, — лениво прервал её Феликс. — Он описывает тебя исключительно как друга, хотя твои чувства к нему не могли вспыхнуть на днях. Мне потребовался какой-то час, чтобы их заметить. Маринетт поникла. — Я думаю… он слишком скромный, чтобы… п-признать, что в него влюблёно пол-коллежа, если не больше… «Скорее уж слишком слепой, чтобы увидеть вообще хоть что-нибудь», — вспоминая Луку, подумал Феликс. — А если и признает, то какие у меня шансы? — слёзы встали в её светлых глазах. Говорить было больно, и Маринетт не понимала, почему она это делает — хотя, может, и понимала. Тикки безупречно хранила секреты, но иногда хотелось… чтобы после того, как они прозвучали, что-то поменялось. — Я научилась более-менее брать себя в руки за эти годы, но всё равно остаюсь неуклюжей, косноязычной, мямлящей… Феликс остановил её взмахом руки, и она невольно подчинилась, закрыв рот. — Я не люблю, когда люди принижают себя, — выговорил он ей строго, но мягко, — особенно — такие девушки, как ты. Мой брат — хороший человек, но я удивлён, как он может не замечать чего-то настолько очевидного и пропускать собственное счастье. Феликс поднялся, беря Маринетт за плечи, и тихо сказал, глядя ей в глаза: — Не обесценивай себя. Если у тебя не получается сходу метко ответить — это не потому, что ты мямля, а потому, что меткие ответы и должны быть редкостью, иначе с чего бы им быть примечательными? И то, что ты иногда запинаешься и забываешь слова, не значит, что ты глупая, это значит, что слова просто могут забываться. — А если я никак не могу сформулировать то, что хочу сказать? — прошептала Маринетт, смотря ему в лицо широко распахнутыми глазами. Совершенные, чёткие черты лица заполняли всё пространство перед ней, упорядочивая мысли и успокаивая чувства льдистым взглядом. — Значит, мысль редкая и мудрая. Пообещай, что больше не будешь себя недооценивать… или искать утешения в других людях, чего хуже. Тебе не нужны ни утешения, ни жалость, ни самобичевания, — Феликс заправил ей за ухо выбившуюся из чёлки прядь, ненавязчиво огладив тонкую аккуратную раковину. Маринетт невольно выпустила воздух из лёгких, когда длинный и тонкий палец случайно скользнул к её Камню Чудес. Раньше, чем Феликс смог бы заострить на невзрачной чёрной серьге внимание, Адриан с утомлённым стоном всунулся внутрь: — Брат, конец нашему перерыву. Отец снова что-то придумал и требует, чтобы мы немедленно явились. Горилла уже подъезжает. — Ох, подождёт пять минут, — процедил Феликс, убирая руку от лица Маринетт. — Нам ведь нужно расплатиться и пообщаться… в смысле, попрощаться, — и он улыбнулся, приглушив голос. — Вот видишь, я тоже путаю слова. Хотя, может, и не путаю. Ты свободна завтра вечером? Маринетт быстро пробежалась глазами по всем предметам, будто на них были написаны пункты её расписания, и наконец нашлась: — Только с семи часов. А что такое? — У Адриана завтра фотосессия, а из Гориллы и Натали так себе собеседники, не говоря уже о дяде Габриэле. Мне будет немного одиноко в чужом городе, — его губы лукаво изогнулись в улыбке. — Согласишься устроить мне экскурсию? — Ох, — растерялась вновь Маринетт, слегка покраснев и не слыша себя из-за загрохотавшего сердца. — К-конечно, наверное. Она довольно посредственно знала город, если речь шла о задаче представить его с туристической точке зрения. Ей были знакомы красоты родного края с высоты полёта Ледибаг, когда ночь обнимает Париж, а звёзды перекликаются с огнями улиц и небоскрёбов, но не превращаться же ради того, чтобы покатать Феликса на йо-йо над этой красотой? Даже вообразить такое нелепо. — Да, конечно, — повторила Маринетт чуть увереннее, пока Адриан выкладывал купюры на стойку. — Приходи полшестого, я обещаю быть готовой.