Провал

Похороны Элоиз проходили без прессы. Только родственники и несколько её близких коллег. Ей было 27 лет. Она не заслуживала смерти. У Эффи уже не хватало слёз. Она столько выплакала их за несколько дней. Глаза сильно распухли и болели, а голова раскалывалась от любого резкого движения. Она чувствовала себя ужасно. Хуже, чем кто-либо из семьи. Эффи смотрела на своего отца и мать и не понимала, что с ними не так. Что с ней не так. Всё было настолько холодным и официальным. И лживым. Почему никто не переживает так же, как и она? Даже Ава — та хотя бы всегда держалась рядом и вела её под руку. Шептала приятные слова. Успокаивала. «Я дам тебе кое-какие таблетки. Тебе станет лучше». А Эффи никаких таблеток не хотела. Она хотела вернуть то, что потеряла навсегда. Ей даже не было интересно, кто убийца. Элоиз просто должна вернуться к ней. Хотя бы на час. Чтобы между не было никаких вопросов. Чтобы всё было ясно. — Эф, милая, — повторяла Ава, — ты не виновата. Ты можешь понять это? Его обязательно накажут. — Мне неважно. Они обе шли к машине. Эффи нужно было ехать на вокзал, а оттуда — в колледж. Она и так пропустила там несколько дней. — Эффи? Она тяжело вздохнула. — Это не он, а она. Почему вы все считаете, что это мог сделать мужчина? Потому что это слишком жестоко? Элоиз никогда бы… — Ох, Эффи. Пожалуйста. Ава притянула её к себе за руку и обняла. — Давай без этого, ладно? Не надо об этом думать. Ты только хуже делаешь… себе. Эффи, всё хорошо будет. — Без Элоиз, да? — Конечно нет! — Она всегда меня считала недостаточно взрослой. Всегда. Я уже давно… достаточно взрослая, чтобы знать всё. Чтобы… Эффи закрыла глаза. Из-под век опять покатились слёзы. — Ты ничего бы не смогла исправить. Никто не смог бы заботиться о ней больше, чем она сама это позволяла. И мы бы не спасли её от этого ограбления… — Настолько жестокого, да? Эффи подняла голову и посмотрела на сестру. — Прости, но я не знаю настоящей правды. Никто не знает этого человека. Но мы обязательно его поймаем. — Её, — поправила Эффи. — Её. — Ава улыбнулась. У неё это вышло вымученно и неубедительно. — Ты будешь беречь себя? Девушка кивнула. — Ты уверена, что тебе не стоит на некоторое время… — Нет. — Она помотала головой. — Я возвращаюсь домой. С каких только пор домом для Эффи стал её колледж и всё то, что ему принадлежит? Они попрощались. Когда Ава ушла, Эффи открыла дверь авто и села на заднее сидение. Внезапно она заметила боковым зрением какое-то шевеление. Светлое пятнышко направлялось к ней. Эффи остановила водителя и, немного погодя, вышла. Быстрым шагом к ней шла высокая светловолосая девушка, так же, как и она, в чёрном коротком платье. Она узнала её. Они обе обнялись и без слов расстались. Это была Вилда. Тот первый и последний раз, когда они встретились друг с другом.

***

Я не знаю, как это случилось. Мне казалось на протяжении долгого времени, что всё под контролем. Каждое моё движение. Каждое моё слово, сказанное вслух. Даже мои мысли. Как же ошибалась! Как это смешно и трогательно. Я никогда не умела управлять своими чувствами и мыслями. Это единственное, что мне не поддавалось в жизни. Некоторые приступы могли бороться даже с медикаментами, и они боролись. Делали это самым лёгким путём. Я просто переставала их принимать. И ничего мне больше не мешало. Я погружаюсь в самую бездну, мной начинал управлять кто-то другой. Я засыпала и просыпалась в другом месте. И не помнила ничего. Что послужило в этот раз причиной — не знаю. С той ночи, скрыв все улики, я перестала думать об Элоиз. Она не существовала для меня. Иногда я читала заметки о случившемся и спрашивала себя: кто это мог быть? А потом вспоминала… В другой раз я вышла из этого состояния, прочитав новость о похоронах. Она натолкнула меня на интересную мысль. Эффи тоже там была. Если бы только пресса сообщила об этом раньше… как жаль. Зато пресса сообщала, что убийца не найден. Мне тоже хотелось, чтобы его нашли и наказали. Мне хотелось посмотреть на этого человека и собственными ушами впитать всё, что он скажет. Я виновен. Я не знаю, что происходило со мной в этот момент. Я словно… потерял контроль. Чтобы успокоиться, особенно в тёмное время, я брала в руки телефон. Я сфотографировала те снимки, которые мне понравились в галерее Элоиз больше всего. Элоиз и Вилда. Элоиз и Ава. Элоиз в кругу семьи. Снимок маленькой рыжей Эффи. Опять Вилда. В самых разных позах, в самых разных нарядах. Блондинка. Стройная. Худая. Всё как нравилось Элоиз. Я даже удивлялась: откуда я могла знать такие подробности? А когда я окончательно очнулась, то увидела, как быстро сменились даты на календаре. Куда только выпали… две недели? Мой психиатр запрещал мне пить и употреблять наркотические вещества. Но в Амстердаме всего этого было очень много. Я покупала и пробовала, что мне нравилось. В аэропорту ничего даже не заметили. Все таблетки были поглубже спрятаны в моё бельё. Я показывала банки со своими лекарствами и уже начинала описывать действие каждого из них, как ко мне мгновенно теряли интерес. «У вас есть справка? Покажите, пожалуйста, документы». «Я больна, — честно признавалась я и улыбалась. Прикидываться простушкой не так уж и сложно. — Мой психиатр говорит мне, что лечение пошло мне на пользу и я делаю большие успехи…» «Цель поездки?» «Навестить друзей. Знаете, со школы. Меня пригласили…» «Спасибо». Я резко захлопнула чемодан, швырнула его на ленту и уставилась на мужчину, смотрящего на меня свысока. Как же я ненавидела высокомерие. И равнодушие. Эти мудаки всегда так вели со мной. Мне тогда стоило больших трудов, чтобы сдержаться и пойти дальше. Я ненавидела их всех. От ярости мне сводило челюсть. Руки начинали дрожать. Если бы я только держала нож в такие моменты, я бы скорее ранила саму себя. Я ненавижу. Я ненавижу. Психотерапевт советовал мне использовать все известные мне методы, чтобы подавлять негатив. О, я бы с радостью. Хотя нет. Я бы с радостью превратила его в рождественского поросёнка, нашпиговав его тушу разноцветными карандашами. «Попробуй рисовать. Многим людям помогает», — так мне советовали. Я сжимала карандаш в руке. Стержень больно впивался в запястье. Я жала ещё больше. Твой глаз лопается. Кровь капает на мою медицинскую карту. Я всегда хотела, чтобы у неё было именно такое оформление. Карандаш ломается. «Ну, посмотри, что ты наделала… не нажимай так сильно. Рисуй! Выражай свои эмоции на листе бумаги». «На бумаге?» Я брала в руки бумагу и комкала её. Рвала на мелкие кусочки. Со вкусом, долго. Выпивала из этого жирного куска мяса его терпение, как сок из устрицы. Незабываемый вкус. «И это тоже не помогает… как же обидно… вам не обидно?» Мне давали ещё один листок. «Нарисуй мне свой гнев». Я не сводила взгляд с него. Обе мои руки, левая и правая, рисовали круги. Когда бумага кончилась, я продолжила рисовать на столе. Мои пальцы потом еле разжали. «Попробуем ещё какой-нибудь способ, доктор Харрисон?» Я добивалась этого чёртового диагноза. Я умоляла всем своим сознательным существом написать его, не смея произносить. Мне мало шизофрении. Мне мало. Расстройство личности — это не то. Неврозы — это совсем уже смешно. И всё-таки это было счастливое время. Счастливее по сравнению с тем, что было сейчас. Там меня все любили. Здесь, стоит мне только спуститься в лобби, встречают презрением и отвращением. «Вы ещё до сих пор считаете, что неполноценных и больных людей необходимо изолировать от общества? Убивать?» «Когда я такое говорила?» — удивлялась я и переспрашивала у единственного здесь швейцара. «Кажется, вы обознались. Закажите мне такси, пожалуйста». Нужно было прекращать этот балаган и съезжать отсюда как можно скорее. Мне казалось, что я уже успела что-то натворить, только не помнила, что именно. Но чувство такое было. Нужно было найти Аву. Адрес у меня её был. И даже мысли о том, где она сейчас. В первую очередь мне нужно произвести впечатление. А значит, создать соответствующий образ. Поэтому я возвращаюсь обратно в номер для того, чтобы переодеться. На кровати, идеально застеленной, лежит платье. Оно поглажено. Ни единой складки. Я не помнила уже, когда достала его. Я выхожу из отеля улыбаясь. Мне нужно, чтобы меня кто-нибудь избил. «Это правда, что настоящие мужчины не бьют женщин?» С минуту на меня смотрели свысока, молча, со своих шести с чем-то футов. Потом раздался гогот. Такие звуки не могли издавать люди. Только животные. «Ты что хочешь? Маму с папой потеряла?» Я продолжала: «Вы ведь мужчины? Я не ошиблась? Вы не будете бить женщин, верно? А детей? Что насчёт них?» Они начали переговариваться друг с другом. Причём так громко, что я могла услышать. Это было слишком легко: пробовать врезаться в двери, падать, пытаться расшибить себе лоб. Слишком легко попросить кого-то ударить тебя. Не каждый решится. Кому-то надо и заплатить. Мы живём в такой недоверчивый век. Неужели нельзя ударить просто так, от самого сердца? «Ты о чём вообще?» «Эти дети… — Я тяжело вздохнула. — Такие маленькие. Вы держали хоть раз младенца? Беспомощное, жалкое существо… оно ничего вам не сделает в ответ. Только закричит. Ночью, когда вы спите. В любое время. Дети падают и кричат. Даже если им не больно. Разве это не раздражает?» Я положила руки на шею. «Они вопят… когда можно просто положить эти руки вот сюда. На мягкую и толстую, белую шею. Сжать. Вы никогда не пробовали?» Они немного притихли. «Нет? А я знаю, каково это. Так… приятно… вновь побыть… — Я сглотнула. — В тишине». «Ты, бля, что от нас хочешь? Какие младенцы? Слышите? Она совсем поехавшая!» Я подошла к этому догадливому куску тухлого мяса вплотную. Он даже отступил назад. Но я, привстав на носки, быстрее схватила его за горло и заорала в лицо: «Попробуй! Попробуй! Давай, бей! Ты что, слабак? Струсил?» Он толкнул меня так сильно, что я еле устояла на ногах. «Если ты не сделаешь это, я задушу тебя раньше!» Подошвы моей обуви шаркнули по асфальту. «Ничтожество! Как мне противно смотреть на тебя! На всех вас! — Я задыхаюсь от злобы. — Ненавистью всё решается! Ненавистью! Думаете, я просто так вас оставлю? Я найду ваших детей!» Это продолжалось ещё недолго. Я плевалась ядом и бросалась на них. Первый тяжёлый удар я почувствовала только тогда, когда перешла на личности. Я готова на всё для тебя, Эффи. Женщин, конечно, не так интересно избивать, как мужчин, но я подогревала интерес этих отморозков, которых я долго выслеживала на улице. К чёрту моё чистое платье. К чёрту моё лицо. Всё полетело к чертям. Когда пришло время, я упала на колени и спрятала голову, перестав реагировать на удары. Уже через минуту их и след простыл. Я поднялась, привыкая к новым болезненным ощущениям, и поскорее свернула за угол, пока никто не заметил меня в таком состоянии и не стал задавать глупых вопросов. Стёкла стоящей возле одного из домов машины мне показали разливающийся по скуле синяк симпатичную ссадину. Я довольно повертелась перед машиной и посмеялась. Сегодня я не собиралась душить их. Для этого была Ава. И всё, что я приготовила, предназначалось для неё. Мне нужно двигаться к офису осторожно. Затаиться неподалёку и ждать. И самое главное — действовать внимательно. На стоянке стоит её автомобиль. А значит, и она сегодня на работе. Я затаилась. Я замерла. Я стала одно ожидание. Неподвижное и невидимое. Прикрыла глаза, прислонилась к дереву. Я ждала этого несколько лет. Я могу подождать оставшиеся пару часов. Когда мне было 12 лет, я поймала крысу. Вернее, я освободила её из клетки. У моей одноклассницы было их всего три. А однажды стало две. Украв её, я ещё не знала, что с ней сделать. Крыса сидела тихо и почти не двигалась. Она была домашней и привычной к человеческому теплу. Но когда она оказалась дома, она начала вырываться. Бешено. А потом укусила меня. Ударила острыми зубками по пальцу. Я пришла в ярость мгновенно. Эта маленькая тварь пыталась причинить мне вред. Напугать! Эта откормленная и вонючая крыса! Я просто стала бить её головой о край стола, сжимая её маленькую тушку. Она буквально взорвалась кровью. Я с интересом смотрела на крысиный труп. Вот только потом долго пришлось всё оттирать. Именно с этого момента всё чаще и чаще у меня случались приступы гнева. Они иногда так же быстро уходили, а иногда мучили меня часами. Я била и кусала подушку. Царапала себя, рвала волосы. Переворачивала кадки с цветами в школе и топтала их. Ломала что-то. Один раз я ударила свою бабушку. В другой раз попыталась столкнуть её под проезжающий мимо состав, но она оказалась сильнее. Это мучило меня больше всего. Тот факт, что я могла с кем-то не справиться. Что я слабее. В школе я быстро перестала с кем-либо общаться и всегда сидела одна. Я рушила все отношения своей грубостью и прямотой. Потом научилась спорить и защищать себя, своё мнение. Даже учителя предпочитали меня не замечать. Я тоже. У меня были дела поважнее их. Дела, которые творились в это время в моей голове. В залитой светом комнате без потолка. У одной девочки было сотрясение мозга. У другой сломанный нос. Один ребёнок из-за меня упал с дерева и сломал кость. Та торчала у него из-под кожи. Он орал, орал, не прекращая. Я хотела облегчить его мучения, но не успела. Как странно, что меня не сразу отвели к психотерапевту. Это просто переходный возраст. Это пройдёт. Но это не прошло даже спустя десять лет. Только история болезни стала больше. Первым диагнозом, который мне поставили, был эпилептоидный синдром. Осечка. Я походила на собаку. Собаку, которую спустили наконец с цепи. Я и сейчас осталась такой. Ещё задолго до того, как я родилась, задолго до того, как закричала в первый раз и раскрыла свои подслеповатые глаза, я знала, что такое ненависть. Меня ненавидели родные. Меня ненавидели в школе. Меня ненавидел каждый человек, который мне попадался. Я не умела ломаться. Это было главной причиной, по которой я не могла ни с кем договориться. В стационаре я нашла много приятных мне людей. Спокойных, понимающих. Вежливых и заботливых. Я могла сколько угодно орать на них. Потом я поняла: нет, к этим нужен иной подход. К каждому человеку свой ключ.. Через полгода я вышла другой. Я не сломалась. Я научилась притворяться и лгать. Я научилась подстраиваться. Как хамелеон. Потому что без этой изменчивой расцветки мне попросту не выжить. Либо просуществовать в четырёх жёлтых стенах. У меня появилась цель, ради которой я училась этому древнему, искусному ремеслу — умению лгать. Надо найти её. Найти её и добиться любой ценой. Я стояла в нескольких десятках метров от её жизни. Я дышала ею. И запоминала всё с той минуты, как почувствовала неладное. Стеклянные двери раздвинулись в сторону, пропуская пару человек. Молодую девушку с короткой стрижкой и шедшего рядом с ней высокого мужчину. О сомнениях здесь не могло быть и речи. Ава Уомсли и глава одного из её отделов, Эндрю Коннели. Я перерыла весь интернет. Я изучила каждую страницу множество раз, чтобы запомнить всех её секретарей, директоров и коллег, которых успела найти. В том числе и его. Они оба шли к машине. Я глубоко вздохнула и поднялась. Только посмей мне помешать, Эндрю Коннели. Она нужна мне. Нужна! Одна! Но Эндрю не собирался ехать с ней. Глупо потоптался возле её машины, попрощался и махнул рукой. Пошёл в противоположную сторону. Я опухшими губами поторапливала его: «Давай, быстрее шевели булками, быстрее». Когда опасность перестала угрожать моему плану, я поняла, что тот самый час настал. Я поправила спрятанный под одеждой тонкий провод, провела рукой по лодыжке, почувствовала, как под тканью выпирает что-то тонкое. Пора!