Провал

Стоило мне только попасть на вокзал, я тут же бросилась к туалету. Мой мочевой пузырь иногда не справлялся со своей работой. Это всё было из-за долгого приёма лекарств, которые подкосили моё здоровье. Я, казалось, никогда не владела своим телом. Им либо руководила болезнь, либо таблетки. Закончив, я вышла из кабинки и подошла к раковине. Сколько задниц побывало здесь — просто не счесть. Даже дышать одним воздухом с этим злачным местом, пропитанным хлоркой, было невозможно. Возле раковин стояла женщина и маленькая девочка лет восьми. Идеальный пример матери и её ребёнка. Я скользнула взглядом по их скучным лицам и вздохнула, медленно выкручивая кран до предела. Женщина покосилась на меня, но промолчала. — Я жду тебя у кассы, хорошо? Найдёшь нас? Девочка кивнула. — Косметичку не забудь, — сказала женщина напоследок и вышла. Я повернула голову и только сейчас заметила в руках у ребёнка большую блестящую красную сумочку. Девочка была довольна, что осталась одна. Она открыла косметичку и сунула туда руку. Я поверить своим ушам не могла: та даже начала что-то напевать. Ни голоса, ни слуха. Я помыла несколько раз руки, но даже после этого девочка продолжала стоять у раковины, перебирать вещи из косметички и подносить их к себе. Тогда я стала тянуть из автомата бумажные салфетки. Одну, вторую… на тринадцатой салфетки кончились. Какой плохой сервис. Под недоуменный детский взгляд я вытерла руки целой охапкой салфеток. — Что уставилась? — раздражённо спросила я. Девочка умолкла и ткнулась обратно в косметичку. Она достала оттуда продолговатый яркий предмет. — Это что? — Гигиеническая помадка…. — Зачем она тебе? — Чтобы губы не обветрились. Я цокнула языком и протянула руку. — Дай сюда. Девочка, опустив плечи, подняла глаза и посмотрела на моё отражение в зеркале. — Ты что, не поняла? Дай мне. — Простите, но я… Я взяла девочку за руку и рывком потянула к себе. — Тебе ещё раз повторить?! — Я повысила голос. — Дай! Это! Сюда! — Я… я, наверное, должна спросить… Я подняла руку в воздух и отвесила ей пощёчину. Девочка широко раскрыла свои глаза и сделала робкий шаг назад. Во второй раз, когда я собиралась её ударить, она зажмурилась и спрятала своё лицо за руками. Меня это окончательно взбесило. — В-вот, пожалуйста, только не… Я взяла помаду, которую она мне протянула, а потом схватила её за маленький уродливый хвостик на голове. Девочка вскрикнула и упала, сев прямо в лужу возле одной из кабинок. Я развернулась к зеркалу, открыла помадку и щедро мазнула ею по губам. У неё оказался приятный клубничный запах. Я довольно улыбнулась, поправила волосы и отбросила использованную помадку в сторону девочки. Когда я вышла из туалета, то мельком взглянула на табло. Как приятно: мой поезд только что прибыл и уже ждал меня. У меня создавалось впечатление, что дети меня преследовали. Эти кричащие, любопытные существа, которые не знали о существовании стыда. Все младенцы пялились на меня не моргая. Эти заплывшие жиром личики поворачивались ко мне. Эти маленькие твари испытывали меня. Я смотрела куда угодно, но всё равно чувствовала их взгляд. В моём вагоне было три младенца, два ребёнка постарше и один подросток, который доставлял меньше всего проблем. На него только смотреть было неприятно: на его прыщи, близорукие глаза и худые трясущиеся плечи. Я предпочитала делать вид, что его нет. Но те, что помладше… Пожалуйста, сядь. Пожалуйста, не играйся. Осторожнее! Быстро вернись сюда! Тебе нельзя ходить здесь! Один из младенцев начал рыдать. Я достала из сумки наушники, поглубже воткнула их в уши и взяла телефон. Мои руки заметно тряслись. На сердце было гадко. Неспокойно. Я ничего тогда ещё не поняла. Ни о чём не догадалась. Хотелось встать, пройтись по вагону, чем-то занять себя, что-то сделать — словом, поскорее выбраться из этого места. Снять собственное осточертевшее тело. На спине, на руках у меня выступил пот. Нет, я ничему не придала значения. Я открыла инстаграм и стала нервно его листать. Раз пять провела вниз, обновляя ленту. Включила и опять выключила телефон, подушечками пальцев стёрла разводы с экрана и повторила весь этот ритуал ещё раз. Потом на глаза мне попалась новая фотография Эффи. Я нашла её страницу сразу же после смерти Элоиз. Она лежала подо мной ещё тёплая и влажная, совсем как живая, а я жадно ловила каждую фотографию. Запоминала её профиль. Искала и нашла. soo cute xxx Я фыркнула и отправила комментарий. Будто бы она знает, кто ей пишет. «Ничего», — тут же подумала я. — «Она узнает скоро. Я в нескольких от тебя часах». Я погладила пальцем её по щеке и случайно закрыла приложение. Мои руки настолько тряслись. Я подняла голову и увидела, что на меня недобро смотрит женщина с сидения прямо напротив. Её ребёнок тоже как-то ощутимо притих. Я вопросительно приподняла одну бровь. А когда захотела её опустить, то не смогла этого сделать. Мышцы моего лица так и застыли. Губы исказились в гримасе. Я пыталась силой заставить свои челюсти разжаться. Всё это время я не замечала, что у меня дёргалось правое веко. — С вами… всё в порядке? Я с трудом подняла голову, чтобы посмотреть на того, кто ко мне обращается. Это я сделать смогла. Но уже в следующее мгновение мою шею кто-то словно вывернул в сторону, держа в таком состоянии. Я захрипела. — Д-да… я в порядке. Не видите? В каком же я была порядке? У меня начала крупно подёргиваться левая икра. Я чувствовала, как мышца сама по себе начинает сжиматься и разжиматься, приводя всю ногу в действие. Меня скрутило по всей длине позвоночника, и я еле успела смягчить удар об окно. Женщина — а это она наблюдала за мной, — коротко взвизгнула и встала с места. На нас тут же обратили внимание пассажиры. — Т-твою м-мать… Мне стоило многого что-либо говорить, разжимать и сжимать губы, двигать отяжелевшим языком. Как бы его только не прикусить: в прошлый раз на глазах у докторов я подавилась от крови, заполнившей мне рот. Все их халаты были в ярких красных каплях. — У вас припадок? Может быть, инсульт? — забормотала в испуге женщина, а затем обратилась ко всему вагону: — Здесь есть врач? Быстрее! — Я врач, — зло выдавила я. — Заткнись сейчас же. — У вас там всё хорошо? Кто-то рядом ещё поднялся с места. — Успокойтесь! — Я наконец сумела принять вертикальное положение, зажав трясущуюся руку между коленями. — Со мной всё в порядке. У меня острая дистония. Это происходит… из-за назначения некоторых лекарств. Как же, наверное, интересно было смотреть на то, как человек корчится от спазмов. Это похоже на агонию, только длится гораздо дольше. Иногда по нескольку дней… — Всё нормально, — заверила я всех и поднялась с места. — Не обращайте внимания. Это пройдёт. Нет, это не пройдёт. Когда я втиснулась в туалет, то первым делом бросилась к зеркалу. Выглядела я и правда неважно. С каждой минутой становилось всё хуже, синдром прогрессировал. Через час или два я окончательно потеряю контроль и не смогу говорить. А потом наступит боль, мучительная и долгая. Я бросила сумку на пол, наклонилась и стала над ней рыться. На дне можно было найти абсолютно всё. Пачку медицинских бинтов, пластырь, огромное количество таблеток и капсул, мятые рецепты, тампоны, в которых давно не было нужды, и, конечно, парочку одноразовых шприцев. Я носила эту сумку как другие медики аптечку. Что-то в ней обязательно должно пригодиться. Например, второй в моей жизни экстрапирамидный приступ, связанный с употреблением нейролептиков. Либо с их неупотреблением. Не знаю. Я зубами разорвала пачку со шприцем и достала его, аккуратно зажав пальцами его цилиндр. Другой рукой натянула иглу и потянулась за флаконом с бензтропином. «Да, да, — говорила я тогда фармацевту, — у моей мамы паркинсонизм, нужно как можно скорее сделать ей инъекцию». Да, да, я сама больна. Я проткнула флакон и набрала жидкость в шприц. Поспешно опустила ногой стульчак и села на него сверху. Теперь нужно было расслабиться, согнуть руку и подумать о чём-то приятном… Я потрясла шприц и сбрызнула немного жидкости в раковину. Моё плечо тоже уже начинало сковываться судорогой. В вену не попасть — только в место на руке покрупнее. Я приложила к плечу четыре пальца и под ними приставила к коже иглу. Что-то приятное… Я зажмурилась. Бедная, бедная Белла плачет. На её шее — следы от провода. Её лицо опухшее и красное, прямо как тогда, когда я её душила. «Монстр», — одними губами шепчет мне Элоиз, захлёбываясь в собственной крови. Я пью её — пью с её губ, с её шеи, целую её. И ей нравится, нравится чувствовать себя подо мной. Какими же податливыми и слабыми оказались все старшие сёстры. Их всех так легко обмануть. Я проматываю самые яркие воспоминания в голове, и мне начинает это нравиться. Я жму на поршень, ввожу иглу в мышцу, выдавливаю всё до последней капли и сквозь зубы сдерживаю стон. В дверь начинают стучать. — Что так долго?! Эй! На меня накатывает прежнее хладнокровное спокойствие. Я вынимаю шприц, тот ломается, чтобы его больше никогда нельзя было использовать, но только пачку от него выкидываю в гору грязной использованной бумаги и салфеток. Смываю за собой, убираю всё обратно в сумку и с размаху, на ходу, распахиваю дверь. Я качаюсь и нетвёрдо стою на ногах. Я сумасшедшая, мне можно всё. Любой мой поступок будет по-своему истолкован, всё будет прощено. Она не знала, что творит. Она не понимала, что происходит, простите её. Я стою лицом к лицу к мужчине, который ломился в туалет. Беру его за руку и вкладываю шприц, повернув иголку к нему. — У меня СПИД, — говорю. — Будь осторожнее. Веко дёргается нервно вверх-вниз. Улыбка уродливо искажает всё лицо. Он тяжело дышит и тоже отвечает мне улыбкой.