Провал

Лана просыпается от шороха недалеко от себя. У неё всегда очень чуткий сон. Она открывает глаза. А когда видит, что происходит, бесшумно двигается. Эмма роется в её сумочке. Не только в поиске денег. Она находит там в первую очередь таблетки. Берёт их и рассматривает на свет. А вот и первый сюрприз. Лана ищет что-то острое рядом с собой. Но, как назло, ничего нет. Эта спальня абсолютно бессмысленная и почти пустая. Есть только грязные тарелки на комоде, с которых они ели пасту, и… Она хватает вилку и откидывает простыню, чтобы не шуметь так сильно. Она встаёт на ноги за её спиной и видит, что Эмма нашла потайной карман на молнии сбоку. Она прощупывает длинный продолговатый предмет в нём. У неё умелые и чуткие пальцы воровки, ничего больше, убеждает себя Лана. Что-то держит её в таком положении. Любопытство не даёт ей ударить. Эмма достаёт скальпель, видит его и чувствует опасность. Она оборачивается, и Лана набрасывается на неё. Эмма направляет скальпель. Лана всем своим телом наваливается на её руку и пытается отвести от себя остриё. Они молчаливы и сосредоточенны. Эмма изворачивается и кусает предплечье. Лана шипит и ударяет её вилкой в плечо. Больно, но не смертельно. Эмма теряет равновесие и падает на спину. Она смотрит на неё сверху вниз и вдруг начинает смеяться. Лана не теряет драгоценного времени, встаёт и не сводит с неё взгляда. — Отдай скальпель. — Что-что? — Он мой. — Да что ты говоришь? — Эмма расслабленна, она лежит под её ногами и содрогается от приступа смеха. Смотреть на неё сейчас одно удовольствие. Она всё так же красива и ко всему ещё опасна. Теперь уже с оголённым лицом, без маски и без сердца. — Отдай! — кричит Лана. — Встань на колени и попроси. Лана замахивается для удара и наклоняется, но Эмма тоже быстро соображает и так же быстро двигается. — Что тебе вообще нужно? Зачем ты полезла в мою сумку? Ты хочешь денег? — Да, я так поначалу думала, — согласилась Эмма. — Но теперь я хочу тебя. Лана поняла, что нужно выбирать другой путь. Пускай сначала бросит скальпель, а дальше она уже с ней разберётся. — Ты такая слабая. — Она вдруг усмехнулась и наморщила лоб. — Хочешь ударить меня скальпелем? Ты хоть знаешь, как эта штука работает? Эмма остановилась и удивлённо изогнула брови. — Что? — Может, ты лучше дашь мне его, пока не порезалась? — Лана прыснула со смеху. — Это ты мне говоришь? Мне?! Когда скальпель зазвенел по полу, Лана тоже разжала пальцы и выронила вилку. Теперь она свободно могла орудовать двумя руками. И первый удар пришёлся Эмме по голове. Это её не впечатлило. У Ланы было больше преимуществ, потому что она сразу оказалась сверху. Она села ей на грудь, чтобы та не могла достать её ногами, и пригвоздила к полу. Она ударила её разок по носу, кулаком. Её голова опять отлетела и встретилась с полом. Эмма сначала тоже боролась, царапалась и вырывалась. Она хотела сбросить девушку с себя, но не могла: та навалилась на неё и сжала горло. Лана начала её душить. Тогда Эмма остановилась. И прохрипела, пока хватало кислорода: — Давай. Лана ещё больше сдавила горло. Внутри клокотала злость. Ушибы и царапины горели по всему её телу. Она трогала её личные вещи. Ей удалось докопаться до самой сути. — Убей меня, — еле слышно выдавливает Эмма, пока Лана выдавливает из неё жизнь. «Убей меня», — говорит голос в её голове. Лана перестаёт нажимать. «Ты хочешь убить меня?» Она не может убить ту, кто вытащил её с того света, когда она больше всего хотела жить. Лана ослабляет хватку, и Эмма, кашляя, почти синяя, с красными пятнами по всему лицу, сталкивает её с себя. Они сидят ещё некоторое время на полу рядом. Больше они не пытаются убить друг друга. Когда Эмма пришла немного в себя и смогла говорить, она заявила: — Ты можешь меня убить, если хочешь. А Лана не могла. — Задушить. Или зарезать… вот. — Она взяла скальпель с пола и вложила ей в руку. — Я не заслужила жить. Мне так всегда говорили. По правде, мне всё равно, что они там считают. Но если ты хочешь — валяй. Лана уже не хочет. Она чувствует себя опустошённой и ещё более уставшей. Словно целая вечность прошла в этой бессмысленной и равной борьбе. — Я тоже хотела тебя убить. Задушить подушкой, пока ты спишь. — Почему не сделала это? Эмма пожала плечами. — Ты доверилась мне. Ты ведь не притворялась, ты спала. Лана готова признать свою ошибку, но вместо этого говорит: — Ты понравилась мне. В этом, наверное, дело. — Ты мне тоже. Они сидят молча пару минут, когда Лана понимает, что больше делать ей тут нечего. Что-то странное происходит. Ей просто хочется уйти. — Ты куда? — спрашивает Эмма. — Ты не можешь уйти. Это вызов. — Почему это? — Дело в том… дело в том, что… Лана торопится уходить. Она надевает платье, застёгивает, ищет туфли. Здесь слишком опасно. Берёт скальпель и складывает всё обратно в сумку. — Мы с тобой похожи, — говорит Эмма. Лана оборачивается. В её глазах должен отражаться страх. Но его там нет. Она просто хочет уйти, просто хочет оказаться подальше отсюда и поспать. — Ты лжёшь, — говорит она. — Ты лжёшь.

***

Я прихожу домой — к Эффи домой, конечно, — совершенно разбитая. У меня нет сил даже для того, чтобы заказать такси. Меня тошнит об одной только мысли о том, что мне придётся вновь говорить с людьми. Я понимаю, что в любой момент могу сорваться, поэтому заставляю себя открыть сумку и затолкать поглубже в глотку пару таблеток, а потом проглотить. Надо успокоиться и отдышаться. Я так и делаю: стою возле какой-то клумбы, глубоко и шумно дышу. Её зовут Эмма. Скорее всего, нет. Она только что хотела меня убить, но передумала. Она лжёт, она ворует и, несомненно, мучает или убивает людей. Она согласилась почти что не думая со мной переспать — с ней это не впервые. Чем-то она и правда похожа на меня. Она похожа и тем, что больна. В этом я уверена. Я могу поклясться в этом. Клятвы не значат для меня ничего, но это то, что обычно делают люди. Я клянусь, здесь что-то не так. Она могла вонзить в меня скальпель. Я была совершенно беззащитна. Она поддалась мне. Позволила сесть на неё и начать душить. Какой человек в здравом уме позволит кому-то себя убивать? Более того, она уверена была, что я этого не сделаю. Не из жалости, нет. Не из совести. Она отлично знает, что ничего из этого у меня нет. У неё всё было под контролем, в то время как я его потеряла. Боже… я понимаю теперь, насколько глупа, насколько просчиталась. Я позволила ей себя трахнуть. Я сама с ней это сделала. Я доверилась ей вся. Я ничего не соображала. Со мной было это впервые. Она, чёрт побери, права. Доверять никому нельзя. Нельзя, и всё. Я открываю ключами дверь, захожу и бросаю туфли тут, в коридоре. Внутри я слышу тихое и успокаивающее бормотание телевизора. Наверное, она смотрит фильм или сериал. Множество людей чувствовали бы себя в такой уютной и домашней атмосфере хорошо. А я не могу. Я пытаюсь пробраться тихо в ванну, но Эффи всё равно меня видит. Она с ужасом глядит на меня. — Лана? Я краем глаза нахожу зеркало. Мне некогда было приводить себя в порядок, когда я бегом улепётывала из этого адского места. Моей причёске конец. Макияжу — тоже. Я выгляжу ужасно. — Лана, с тобой что-то случилось? Я слышу голос, который непрерывно звучал у меня на протяжении нескольких лет. Я прятала его от врачей, я скрывала, потому что знала — о тебе никогда не стоит говорить. Никому. Это секрет. Я хранила тебя и защищала от них. А теперь я не могу тебя узнать, потому что твои интонации сплошь истеричные и плаксивые. На одной высокой ноте. — На тебя… напали?! Эффи тянет меня за руку, гладит по волосам, пытается до меня достучаться. Я стою посреди комнаты босиком и тупо смотрю перед собой. Мир переворачивается. Всё вокруг переворачивается. Я вспоминаю Эмму и всё то, что она делала со мной. Я вижу её ложь насквозь. И вижу за этим правду. Когда я наконец очнулась, очнулась от векового сна, от своего самого главного в жизни заблуждения, то посмотрела на Эффи уже по-другому. — Лана?.. Я беру Эффи за руку и притягиваю к себе. Меня сотрясают глухие и сухие рыдания — без слёз, без эмоций. — Элоиз бросила меня. Я плачу и уже не могу остановиться. Мы обе сидим с ней на полу и плачем. Это было самое жалкое на моей памяти зрелище. Самая жалкая ситуация, в которой я когда-либо оказалась. Когда я смеюсь, падаю на локти и лежу, Эффи думает, что это всё от переживаний, от стресса. Но это правда смешно. — Я даже до собеседования дойти не смогла, — говорю я ей. — Не смогла. Я слаба, Эффи. Я не та, кем кажусь тебе. Я… я полная тряпка. Я… — Лана, не надо. Тише… — так она успокаивает меня и обнимает. Я задыхаюсь от смеха. Мои судороги легко было спутать с тем, как я плачу, наверное. Это меня ещё больше веселило. Я словно сказать хочу кому-то: посмотри, на что я способна, что я могу. Посмотри, что я делаю с ней. Разве это не прекрасно? Разве я не прекрасна? Я обхватываю Эффи двумя руками, а на моих щеках ещё ни слезинки. У меня нет сил давить эти чёртовы слёзы. Я лучше напьюсь ими с её щёк и губ. — Обними меня, — прошу я. — Ещё… Эффи стиснула меня изо всех, но мне и этого мало. Мне больно, но я не чувствую боли. Я не чувствую страха. Я не умею любить. Я плачу, но не испытываю ровным счётом ничего. Я смеюсь, но не знаю, над чем. Я не умею сопереживать. Я умею защищаться только причиняя боль другим. Я делаю то, за что другим стыдно. Но у меня нет этого стыда. Эмма права: мы заслуживаем только смерти, потому что мы бессмысленны. Мы пустые, как куклы, с нарисованным лицом, с красивым телом. Но в чём же их смысл, тех, кто этого не лишён? Может, они обманывают друг друга и притворяются гораздо лучше. Играют в чувства и в любовь. Что внутри, если не пустота? Из чего я состою, если не из крови и костей? Чего во мне нет? Почему я не такая, как все? Я не понимаю. Я позволяю Эффи меня раздеть и уложить на постель, накрыть одеялом. «Давай спать», — шепчет она мне. Я вся дрожу, словно в лихорадке. Руки и ноги двигаются помимо моей воли. Я проваливаюсь в бред на несколько часов. Мне все ещё не дают покоя мои мысли. Я вспоминаю Эмму и повторяю много раз про себя её слова. Я не знаю уже, где она, а где мои фантазии. Где между всем этим есть место для меня. «Ты не можешь уйти». Почему я не могу уйти? Меня никто не держит. Мне нечего здесь делать. Я пришла сюда только ради одного. Я это и получила. Зачем мне возвращаться? Ты ничего мне не дашь. «Мы так с тобой похожи». Нет нас, нет её. Есть только я. Я распахиваю глаза, окунаюсь в темноту и говорю одними губами: — Ты моя. Пускай она слышит это. Пускай знает. Я поворачиваю голову, устраиваюсь на подушке поудобнее. Эффи спит, похожая на ребёнка. Она ни о чём не подозревает. Она думает, что всё обязательно будет хорошо. В её голове, наверное, сейчас столько фантазий и планов. Я дала ей возможность почувствовать себя героем и собираюсь эту иллюзию так же легко и быстро разорвать. Я тянусь к ней, переворачиваю на спину и целую. Мне не нужно зрение, чтобы найти её губы, чтобы стянуть одежду. Чтобы навалиться на неё сверху, грубо запустить пальцы между её ног. Я причиняю Эффи боль, но она не морщится, она не хочет меня расстроить ещё больше. — Может, не стоит? — шепчет она и краснеет. — Хочешь… доставить мне удовольствие? Эффи понимает, что я имею в виду. Тогда я ложусь рядом с ней на спину, снимаю шортики, в которых обычно у неё сплю, задираю футболку. Я вздрагиваю, когда она касается языком моего лобка. Это было так странно. Я помогаю ей, как можно дальше развожу ноги, приподнимаю бёдра. Рукой направляю голову Эффи. Она бестолковая и неумелая. Но мне хватает и того, что она делает своим ртом. — Пожалуйста… — только прошу я её. — Быстрее. Когда Эффи догадывается, что можно не только водить языком, она берёт мой клитор и начинает его легонько посасывать. «Неужели Дилан хоть чему-то её научил», — мимолётом проскальзывает в моей голове. Мне неважно уже, на что хватит изобретательности Эффи. Я закрываю глаза и представляю перед собой Эмму. Она шепчет мне: «Мы так похожи…» Она раздета, она тоже стонет и раздвигает передо мной ноги. Она возбуждена, она двигается в нетерпении. На долю секунды я понимаю значение слова «одиночество». Утром я просыпаюсь раньше Эффи, одеваюсь и иду в ванну. Запираюсь там и набираю телефон своей матери. Ровно десять секунд я слышу радостные восклицания, умилительно-ласкательные слова и тысячи, тысячи вопросов. Потом я прерываю её: — Мне нужны деньги. Мама резко замолкает. — Ты… ты ради этого мне позвонила? Неужели… ты даже ничего мне не расскажешь? Как твоё самочувствие? Миссис… — Мне сейчас нет дела до всей твоей болтовни. Закрой рот и слушай. Мне нужно восемьсот долларов. Неважно, как… — Восемьсот?! Ты хоть понимаешь, что это большие деньги? — Ты найдёшь их. Ты же хочешь, чтобы я смогла долететь домой. — То есть ты возвращаешься? — Да. Когда деньги отправишь? — Зарплата у меня будет только… — Крайний срок — завтра. Ты запомнила? Восемьсот долларов. Меньше нельзя. Я буду ждать. Напишешь, как переведёшь. — Лана, я просто хотела сказать, что… — Переведи мне деньги! К завтрашнему дню! Это всё что, от тебя требуется! — кричу я и сбрасываю звонок. Любые мои разговоры с семьёй последние пару лет частенько заканчивались именно на такой ноте. — Лана? — Эффи стучит в ванну. — Ты в порядке? — Да, — отвечаю я ей и возвожу глаза к потолку. Мне на телефон приходит новое сообщение. Номер мне кажется поначалу знакомым. Я открываю сообщение. Это фотография. Небольшой стеклянный столик, на нём несколько упаковок от лекарств и несколько знакомых мне баночек. Я приближаю этикетки и читаю их. Аминазин, галоперидол. Тот самый красненький тиоридазин по 25 мг, который мне настойчиво рекомендовали все врачи. Все пачки новые и нераспечатанные. Эмма не принимает ни одно из выписанных ей лекарств. — Лана? Меня это раздражает. — Ты думаешь, я тут повесилась?! Эффи мигом притихла. Но я успокоиться уже не могу. Механизм запущен, я не в том состоянии, чтобы останавливаться. — Я что, ребёнок?! За мной постоянно нужно следить? Контролировать меня? Эффи пугается. — Я справлюсь, ты поняла? Без тебя отлично справлюсь! Я уезжаю послезавтра. Домой. Поэтому собери мои вещи. Те, что тут ещё остались. Мне нужно их забрать отсюда и упаковать в чемодан. Это становится последней каплей. — Почему ты так делаешь со мной? Да почему?! — Это не твоё дело. Я переодеваюсь в полной тишине, бросаю шортики и футболку на кровать, перехватываю волосы в небрежном хвосте, беру сумку и иду в прихожую, чтобы обуться. Молись, чтобы я сохранила тебе жизнь, Эффи. Сука, молись. Молись, или ты закончишь жизнь ещё хуже, чем твои сёстры. Я обещаю себе, что убью её сегодня, если она помешает мне уйти. Скажет хоть слово. Но Эффи уже была занята молитвами в своей комнате. Она меня даже не проводила. На пороге, уже в подъезде, я вижу аккуратно сложенную вдвое бумажку. «Ты знаешь, где я живу. Теперь и я могу тебя найти». Внизу было пририсовано сердечко. Её руки дрожали, когда она это писала. Было бы хорошо, если бы ты слышала мои стоны за дверью, Эмма. Но вряд ли бы ты стояла там все несколько часов, чтобы услышать их. Мне нравится и то, что у нас двоих есть. Наша опасная игра, исход которой неизвестен. Я ничего не отвечаю на её сообщение. Я не звоню ей и не хочу упоминать о записке. Я закрываюсь дома. Мне нужно всё ещё раз обдумать и понять. Мне нужен покой. Мне нужна встряска.