corps-a-corps

      Чонгук пялится на приятный румянец, что заливает уши Юнги, и на то, как он, кажется, слегка дуется, когда говорит о том, что потом его кровать определённо будет пахнуть Чонгуком. Поэтому Чонгук придвигается ближе, и его губы прижимаются к шее Юнги, к небольшому созвездию веснушек на ней. Юнги вздрагивает.       — Думаю, теперь у меня есть преимущество, сонбэ, — бормочет он. Юнги медленно, даже прерывисто выдыхает, а затем встаёт и направляется в ванную. Он хлопает дверью слишком громко, и из-за неё тотчас же доносятся скомканные извинения.       По дороге на тренировку они почти не разговаривают, если не считать того, что Юнги сообщает ему, что они идут не в спортзал, а в какое-то другое место, и Чонгук молча следует за ним. Это оказывается небольшой тренажёрный зал с закреплёнными в ряд на стене вестибюля мечами. Улыбающийся администратор приветствует Юнги кивком головы. Они поднимаются по лестнице на второй этаж, и Чонгук замечает внутри тренировочной комнаты чью-то фигуру, её светлые, обесцвеченные волосы, высокий рост. Тот высокий парень из кафе. Чонгук застывает у двери, наблюдая, как Юнги свободно заходит внутрь, вызывая у ожидающего парня смехотворно большую улыбку, с ямочками на щеках.       — Ты опоздал, — комментирует тот, скрещивая руки на груди.       — Меня задержали, — бормочет Юнги в ответ, и Чонгук видит, как краснеют его уши, видит, как высокий парень смотрит на него через плечо Юнги, бормоча «я вижу, хён». — Это Чонгук, — голос Юнги звучит нервно. — Он тоже участвует в соревнованиях, — а потом он оглядывается, и Чонгук чувствует, что невольно сжимается. — Это Намджун.       — Оу, — Намджун машет ему рукой. — Ты привёл сюда врага, хён.       Но Чонгук уже перестал вслушиваться.       — Ким Намджун? — произносит он, вздрогнув. — Олимпийский золотой медалист Ким Намджун? — Юнги, кажется, закатывает глаза, усмехаясь. — Два года назад… — и Чонгук просто не может не шагнуть внутрь, быстрыми шагами приближаясь к Намджуну и наконец узнавая черты его лица, спрятанные за этими ямочками. — Ты победил Маттео Тальяриола, — и затем он добавляет, опешив. — Ты отрастил волосы.       Намджун поднимает брови и моргает, прежде чем расхохотаться. Юнги зажимает пальцами переносицу, вздыхая, почему я вообще тебя сюда привёл… но затем Намджун протягивает руку, и Чонгук жмёт её с огромным энтузиазмом.       — Ты будешь тренироваться с нами?       Осознание того, что Юнги тайно тренировался с золотым медалистом одновременно злит и вызывает ревность, и столкновение этих чувств оставляет Чонгука в замешательстве. Гораздо важнее злиться, а не ревновать, говорит он себе.       — Разве это не жульничество?       — Тренироваться в частном порядке можно всем, так что это не жульничество, — Намджун похлопывает его по руке, прежде чем отойти. — Но если не хочешь поспарринговать с нами, можешь просто понаблюдать.       Почему-то в тот момент у Чонгука нет настроение спарринговать с ними, не сейчас. Есть между ними что-то такое, чего невозможно не заметить, и он не может отогнать чувство, что должен был остаться в отеле. Но так или иначе, он садится рядом с их сумками, со вздохом прислонившись спиной к зеркалу и наблюдая, как Юнги улыбается, как легко у него это выходит сейчас, легче, чем когда они целовались с ним меньше часа назад. Они обсуждают технику, обсуждают последние два боя, и затем Юнги вытаскивает телефон, упоминая имя какого-то парня, возможно, своего будущего противника. Их с Намджуном головы настолько близко, что почти соприкасаются, когда они оба смотрят что-то на экране телефона Юнги. Чонгук ощущает, что его это бесит. У него нет права этого ощущать.       — Чонгук, — мягко зовёт Юнги, возможно, чуть громче, чем следовало бы. Намджун делает вид, что ничего не замечает. — Ты победил этого парня в прошлом году, — он поднимает телефон, но у Чонгука не получается разглядеть с такого расстояния.       — … как его зовут?       — Хо Кюнтэ.       — А, да, — Чонгук кивает, вдруг чувствуя себя маленьким под их пристальными взглядами. — Он хорош, — но затем он быстро добавляет. — Но ты лучше, — кажется, Намджун сдерживает смешок. — Он… он… быстро атакует и умеет делать ремизы, — он задумывается ненадолго. — Вы похожи, так что… если просто понадеешься на удачу, он может тебя обойти.       — И всё-таки ты победил? — спрашивает Намджун, приближаясь до тех пор, пока не садится рядом с Чонгуком. Юнги делает то же самое, после короткой задержки скрещивая ноги прямо напротив его ног. Они обмениваются взглядами. К ужасу Чонгука, его сердце снова начинает стучать слишком быстро.       — Я тоже хорош, — нахально улыбается он. Это заставляет глаза Юнги расшириться, и он краснеет, становясь слишком симпатичным, быстро отводя взгляд в другую сторону. — Просто он не очень хорошо защищается, вот и всё, — и, возможно, думает Чонгук, сам он тоже не очень хорошо защищается, не от Юнги, не от того, как зарумянились его щёки, или не от того, как он не может заставить себя посмотреть на Чонгука, или не от того, как вид его завязанных шнурков теперь напоминает заячьи уши. Он слаб перед всем этим и перед всем другим тоже, например, таким, как вкус поцелуя Юнги, который Чонгук всё ещё ощущает на своём языке. Когда он протягивает ладонь, медленно и осторожно касаясь руки Юнги, тот сразу же напягается. Чонгук делает вид, что стряхивает грязь у него со свитера, просто потому что забыл, для чего вообще потянулся.       Намджун переводит взгляд с одного на другого и откашливается.       — Ну что ж, тогда начнём.       И они начинают. Чонгук наблюдает, как они разминаются, уж одетые в бриджи и свободные рубашки, похожие на людей из прошлого. Они начинают прямо так, без надлежащей формы и без защиты, если не считать перчаток. Это… в каком-то смысле увлекательно, смотреть, как они фехтуют. Намджун, несмотря на свой рост, на деле оказывается таким же хитрым и быстрым, как Юнги, и они громко смеются, когда парируют друг у дружки, а Намджун подмечает те лёгкие ошибки, которые Юнги совершает каждый-другой выпад, хотя их — всего ничего. В какой-то момент к ним присоединяется и Чонгук, настолько жаждущий фехтовать, что руки покалывает. Это весело, и Намджун заставляет его прыснуть со смеху, когда начинает бранить его за слишком нетерпеливые выпады, а Юнги добавляет, что «это не страшно, пока у противника не получается тебя обойти», и в какой-то момент, в какой-то момент он спаррингует с Юнги, лезвия их клинков направлены друг на друга. Пуговицы на рубашке у Юнги расстёгнуты, и он явно нервничает.       — Один укол? — спрашивает он, приподнимая бровь.       — Один укол, — соглашается Чонгук. Но у него нет ни единого шанса, особенно, когда он он оказывается слишком увлечён тем, какой взгляд посылает ему Юнги, прежде чем атаковать. Он не двигается, чего нельзя сказать о самом Юнги, и они неловко сталкиваются, Юнги пытается не колоть его слишком сильно, но удар всё равно заставляет Чонгука вздрогнуть. Они слабо хватаются друг за друга, чтобы удержать равновесие.       — … и именно так обычно и проигрывают, — подмечает Намджун, по-видимому игнорируя, как краснеют их лица, как рукам требуется слишком много времени, чтобы расцепиться, и как сбивается дыхание у Чонгука. Да, именно так обычно и проигрывают, соглашается он, отходя от Юнги. Он проиграл, капитально. Намджун проверяет свои часы. — В любом случае, тебе лучше идти, хён. Тебе нужно отдохнуть.       И он прав, стрелки часов тикают, приближая их к поединкам. Намджун отсылает их после подписания автографа, который Чонгук не может попросить без заиканий, на что Юнги лишь зажимает пальцами переносицу, бормоча поток «я просто не верю в это». Они едут обратно в отель на такси, сидя на приличном расстоянии друг от друга на заднем сидении и глядя в разные стороны. Я не смогу прийти завтра, я веду занятие у первоклассников, пожал плечами Намджун, когда Чонгук спросил, придет ли он посмотреть на их поединки. Чонгук вздыхает, украдкой бросая быстрый взгляд на Юнги.       — Ты нервничаешь?       Они останавливаются на красный свет, и он окрашивает волосы Юнги алыми оттенками.       — Нет, — отвечает тот через мгновение. — Но немного проголодался.       Небрежная манера его речи заставляет Чонгука усмехнуться, бормоча себе под нос «ты действительно нечто», с ухмылкой. Юнги не улыбается в ответ, но на его лице появляется лёгкий румянец. Чонгук не может не обращать внимания на то, насколько близко их руки лежат на кожаной обивке сидения, на то, что он мог бы подвинуться, совсем чуть-чуть, и взять.       — Можем поесть, — произносит Чонгук, вместо этого. — Я имею в виду, — мягко добавляет он. — Вместе.       — … да, думаю можно, — Юнги звучит… нервным. Его слова выходят путаными и свистят на концах. — У тебя остались деньги, которые ты на меня поставил, — это заставляет Чонгука слегка улыбнуться, то, что он запомнил. Их пальцы становятся ближе.       — Рядом с отелем есть киоск, — Юнги немного отодвигается, убирая руку. — В минимаркете.       — Мне хочется лапши.       — … хорошо.       В итоге они останавливаются на том самом месте, где Чонгук обычно встречается с Тэхёном, и едят ту же самую лапшу быстрого приготовления из пластиковых коробочек, деля на двоих одну банку колы с двумя бумажными трубочками, одна из которых надкушена. Они молчат, чувствуя себя неловко. Юнги едва притрагивается к еде.       — Сонбэ, — и внезапно у Чонгука тоже пропадает аппетит. Слишком много вещей заставляют его нервничать. Его слова прерываются пушистым снегом, что начинает, кружась, падать с неба. Юнги смотрит вверх, и его волосы в считанные секунды становятся белой короной из хлопьев. Он выглядит слишком красивым, чтобы быть настоящим, с этими розовыми губами, светлой кожей и прядями волос, похожими на вороновы перья. Сердце Чонгука пропускает удар, как у пьяного, поддаваясь влечению. Он наклоняется вперёд, протягивая руку, чтобы смахнуть снег с его волос. Глаза Юнги начинают бегать по его лицу, когда кончики пальцев Чонгука касаются его челюсти.       — Мы на людях, — произносит он, достаточно мягко отталкивая его руку. Чонгук не упускает из виду, как он невольно подаётся следом за ней, будто желая удержать. — Не надо.       — Прости, — смущённо отступает Чонгук. — Раньше, когда мы…       — Нам не обязательно об этом говорить, — вздыхает Юнги. Он выглядит таким взволнованным, будто они как минимум переспали, румянец не покидает его щёк. — Не надо, давай просто поедим и вернёмся.       — Хотя бы, — Чонгук чуть-чуть двигает свой пластиковый стул. — Садись с этой стороны, сонбэ, а то на тебя снег падает.       Юнги молча подчиняется, садясь ближе, и подлокотники их стульев соприкасаются, их собственные руки тоже соприкасаются, пятка сникерсов Юнги задевает лодыжку Чонгука. На мгновение они замолкают. Чонгук неохотно хлебает лапшу. Юнги в своей только ковыряется. Время идёт так же медленно, как и падает снег, и так же тихо. Чонгук, наконец, сдаётся, беспокойно откидываясь назад и обнимая рукой стул Юнги, пальцы касаются ткани его куртки и мягко тянут.       — Я не нервничаю из-за соревнований, — наконец говорит Юнги, отпивая из надкушенной соломинки, соломинки Чонгука. — Не из-за них.       — … у тебя всё ещё снег в волосах, сонбэ, — тихо вставляет Чонгук, снова касаясь его волос. На этот раз Юнги ему позволяет это сделать, подаваясь навстречу его пальцам. Они тяготеют друг к другу. — Из-за чего ты нервничаешь?       — Из-за тебя, — Юнги бросает взгляд в его сторону, всего на секунду. Чонгук краснеет. — Из-за меня.       Пальцы, что дотрагивались до волос Юнги, робко спускаются ниже, прижимаясь к его шее, его позвонкам. Юнги слегка выгибается, ёрзая на стуле, на всякий случай пододвигаясь поближе.       — Мы можем с этим разобраться, — предлагает Чонгук, и ему так сильно хочется поцеловать Юнги в уголок рта, что у него перехватывает дыхание. Но они здесь не наедине, за прилавком внутри стоит человек и на них выходят окна слишком многих квартир.       — Нам пора идти, — тут же говорит Юнги, возможно, чувствуя, как Чонгук наклоняется к нему и, возможно, сам желая этого, но зная, что им нельзя. — Поспать, — добавляет он быстро. Чонгук кивает. Они собирают мусор и недоеденную еду. — Прости, что я не доел.       — Всё в порядке, у меня ещё остались деньги, — слабо улыбается Чонгук, когда они начинают шагать обратно. — На… следующий раз.       — .... хорошо.       В течение нескольких блаженных минут, Чонгуку кажется, что они вернуться в отель вместе и снова будут целоваться, заснув на той же кровати, но это никогда не бывает так легко, не так просто. То, чего он желает, трудно получить, потому что реальность сурова. Юнги собирает вещи и осматривает своё обмундирование, прежде чем, бросив что-то о том, что спускается в вестибюль, в следующее мгновение исчезнуть за дверью. Чонгук остаётся стоять, где стоял, сжимая в руках сложенную одежду и смотря на дверь, в надежде, что она откроется. Но этого так не происходит. Ни после того, как он принимает душ, ни после того, как он ложится в постель. Они словно вернулись ко всем тем ночам, когда Юнги приходил лишь с наступлением темноты, а Чонгук наблюдал за ним. В этот раз Юнги переодевается в ванной, и он не включает свет, когда залезает в постель. Чонгук смотрит на него с болью в сердце. Спокойной ночи, Чонгук, он надеется услышать. Но этого так и не звучит.       На следующий день, по дороге до спортзала между ними висит странное напряжение. Даже в раздевалке, натягивая выданную им форму, они умудряются соблюдать приличную дистанцию. “Удачи”, бормочет Юнги перед тем, как уйти, быстро исчезая за дверью, и в течение следующей секунды Чонгуку приходится напоминать себе, что у его сердца есть и другие поводы для того, чтобы ускорить бег, помимо того, как меняется произношение Юнги, когда тот смущён (все гласные и согласные смешиваются в одно быстрое, невнятное предложение). У него не получается разглядеть старшего в небольшой толпе спортсменов минутами позже, поэтому его внимание переключается на фехтование, вплоть до того момента, пока не наступает его черёд, и Чонгук не становится на свой конец дорожки, медленно выдыхая, обхватывая своей облаченной в перчатку рукой рукоять клинка. Шиу, парень, который ударил его, замирает напротив. Чонгук протягивает ему руку, и тот легонько её пожимает.       — Вижу, твой фингал ещё не зажил, — произносит тот сухо. — Я думал твой парень получше о тебе позаботится.       Сердце Чонгука сжимается. Он чувствует, что широко распахнул глаза, но у него нет времени ответить: судья подзывает их для приветствия. Шиу усмехается. Чонгук понимает, что дрожит. О нет, нет, нет, нет, нет, нет…       allez!       Это непростой поединок. Чонгук потеет, его разум затуманен, он проваливает выпады. Между ним и парнем на другом конце дорожки разница в пять очков, и он ощущает на задней стенке горла неприятный вкус. Я не могу проиграть. Я не могу проиграть. Его глаза бегают по сторонам, пока судья думает, кому присудить очко. У него едва получается различить лицо Юнги в царящей в зале темноте, он явно злится из-за чонгуковых промашек и его слабых атак. И тогда Чонгук вспоминает. Он нерешительный. Юнги говорил ему об этом. Шиу набирал очки только потому, что Чонгук слишком сильно волновался, чтобы вести самому. Он сглатывает, набираясь уверенности, как раз в момент, когда судья снова отдаёт очко Шиу. Всё нормально, просто… будь быстрее.       И он начинает двигаться быстрее, и, прямо как Юнги и говорил, в тот момент, когда Чонгук делает выпад, Шиу теряется, неизящно рассекая воздух взмахами рук. Чонгук получает очко, затем ещё одно, и ещё, прорываясь вперёд и вперёд, его щека всё ещё ноет. Парень, он на секунду задумывается над этим словом, которое тот произнёс с такой злостью. «Что за придурок», фыркает он, получая последнее очко, и как только имя Чонгука высвечивается на панели участников четвертьфинала, (всего на три имени ниже Юнги, который возглавляет таблицу), зал взрывается аплодисментами. Чонгук улыбается широкой до неприличия улыбкой, ощущая, как другие похлопывают его по спине, вздрагивая от этих нещадящих прикосновений. Однако не успевают поздравления стихнуть, как он замечает в тёмном углу трибуны Юнги, лицо старшего освещает экран телефона. От того, с какой скоростью Чонгук проталкивается к нему через толпу людей, на душе становится неспокойно.       — Я... прошёл.       — Ага, — Юнги поднимает голову, лишь на мгновение. Затем он убирает телефон в карман куртки, что целиком окрашивает ткань в синий. — Ты молодец.       Ему бросают улыбку. Чонгук выдыхает в манжет куртки. Юнги успевает выговорить лишь невнятное «что ты делаешь?» в момент, когда младший хватает его за запястье и тянет наверх, но всё равно идёт следом, пока они не врезаются друг в друга под скрытой от чужих глаз нише под трибунами. Тут темно, достаточно темно, чтобы никто их не видел.       — Можно тебя поцеловать?       Чонгук больно стукается обо что-то головой, но Юнги кивает, позволяя ему прижаться к своему телу и своему рту, и вся боль забывается, сменяясь обжигающим, обжигающим жаром. Их тела разделены лишь тканью спортивной формы, и этот факт бесит.       — Чонгук, — бормочет Юнги через мгновение, выдавливая его имя между вздохами. — Я… мне пора, уже… почти моя очередь.       — Ладно, — Юнги начинает отстраняться, и Чонгук хихикает, осмелившись наклониться вперёд в самый последний раз, чтобы поцеловать его в щёку, чувствуя, как сердце переполняется обожанием. — Пятнадцать-ноль.       В ответ раздаётся лишь слабое хмыканье, и затем Юнги исчезает, а Чонгук всё ещё чувствует его всем телом. Однако щёки Юнги всё ещё пылают от румянца, когда тот выходит на дорожку. Какое-то трепещущее чувство заполняет Чонгука изнутри. Он знает, что Юнги победит, но всё равно не в силах оторвать взгляд от того зрелища, которое он собой представляет, фехтуя. Спортзал, кажется, тоже вибрирует от возбуждения.       — Ты будешь ставить? — кто-то спрашивает Чонгука, подталкивая его локтем, как только Юнги надевает маску.       — Да, пятнадцать-ноль, — Чонгук усмехается. В этот раз он не единственный, кто ставит на это. — Ва-банк, — отдавать все свои деньги на какое-то глупое пари опрометчиво, но Чонгук верит, что Юнги выиграет меньше чем за пять минут. Еn garde, произносит судья. Люди шушукаются на трибунах. Остальные парни подбираются поближе. Pret, allez!       И тогда Мин Юнги впервые проигрывает.       На двери снова висит табличка “не беспокоить”. Чонгук делает глубокий вздох. Он просидел весь ужин со своей семьёй и Тэхёном, слабо смеясь и вежливо кивая, но все его мысли вертелись вокруг этой комнаты и парня в ней (то, как тот вышел с дорожки, уставившись в землю, его тонкая линия губ, его неверящий взгляд…). Он сглатывает, так как во рту пересохло. Из лифта, кивнув ему, выходит дежурный по обслуживанию номеров, и это заставляет Чонгука занервничать, наконец быстро прикладывая карточку к считывателю, и дверь открывается. Громче, чем ему бы хотелось. С того места, где он останавливается, он видит ноги и лодыжки Юнги на кровати, его чёрные свободные штаны закатаны. На секунду Чонгуку кажется, что тот спит. Но это не так. Книга с французскими словами расположилась у него на груди, чёрные волосы размётаны по подушке чернильными пятнами, рукава тонкой белой рубашки тоже подвёрнуты, как и штаны. Глаза Юнги неторопливо просматривают страницы.       — Я… — начинает Чонгук, чувствуя, как всё в груди гудит от желания подойти и провести рукой ему по волосам. — Мне очень жаль.       — По какому поводу? — тон его голоса суховат. Чонгук скидывает сумку в ножки кровати.       — По поводу, — того, что ты проиграл. Почему-то эти слова так и остаются несказанными, — сегодняшнего.       — Я всё равно прошёл.       — … ага, — это был диалог полный отстранённости. Юнги даже не взглянул на него, хотя Чонгуку хочется обратного. Движения старшего кажутся открытыми, пальцы взлетают наверх, чтобы почесать нос, прежде чем Юнги облизывает их кончики для того, чтобы перевернуть страницу. Очки для чтения отбрасывают под его глазами кругообразные тени. — О чём твоя книга?       — à la recherche du temps perdu, — отвечает Юнги после недолгой задержки, и его голос звучит очень красиво, когда тот говорит по французски, слова кажутся волшебными. — Том четыре.       — … он большой, — комментарий заставляет Юнги моргнуть, сглатывая, кадык дёргается вверх и обратно вниз. Чонгук пялится, и затем он просто не может сдержаться: — Ты очень красивый.       Глаза Юнги поднимаются от страниц к потолку. Он откладывает книгу.       — … почему ты всё время это повторяешь? — спрашивает он, звуча задетым. Задетым, будто его расстроили или разозлили, и Чонгук не может не нахмуриться. К лицу приливает жар.       — Потому что это правда, — произносит он. Юнги вздыхает, сдвигая очки на лоб, чтобы почесать веки. Чонгук чувствует себя так, словно делает что-то абсолютно неправильное. Он подходит к своей кровати, садясь на край, ощущая дискомфорт. — Извини, если… — если что? — … извини.       На какое-то время воцаряется тяжёлая тишина. Юнги не возвращается к чтению. Чонгук больше не смотрит на него, вместо этого натягивая свои пижамные штаны, и сердце у него в груди стучит в каком-то странном ритме. Затем Юнги садится. Лежащая у него на груди книга скатывается, и он что-то бормочет, придыхая, что-то вроде проклятия, потому что потерял страницу. Чонгук поднимает глаза.       — Тебе не за что извиняться, — говорит Юнги и хмыкает. — Я могу быть реально привлекательным, — то, насколько самодовольно он это произносит, несмотря на свой низкий и неразборчивый выговор гласных, заставляет Чонгука разразиться смешком. — … но мы не можем делать этого, — пауза, — целоваться.       — Да, — Чонгук кивает, продолжая улыбаться, в то время, как сердце в груди сжимается от боли. — Тебе, наверное, нравятся девчонки.       — Нет, — и Юнги, похоже, совсем не стыдится этих слов. Оно сказано очень небрежно, это откровение, вкупе с лёгким пожатием плечами. — Я не могу сосредоточиться, — признаётся он. — Это тупо, — сердце Чонгука пускается в бег, стоит Юнги бросить на него взгляд. — Я не люблю валять дурака.       — … а что ты любишь?       — Побеждать, — отвечает Юнги как ни в чём не бывало.       — Ты не победишь, — бросает Чонгук, не в силах сдержаться. Юнги встречается с ним взглядом, и на его щеках вспыхивает румянец, а глаза полны вызова. — И я… — бормочет он, запинаясь. — Я не хочу валять дурака.       В ответ на эти слова Юнги фыркает.       — Чего… ты хочешь, держать меня за руку?       — Да, — щёки Чонгука вспыхивают. — В смысле, — он сглатывает. — Да. И она оказывается протянута ему, рука, с длинными и тонкими пальцами. Чонгук бросает на неё смущённый, неуверенный взгляд. Юнги вздыхает, отстраняясь.       — Это нелегко, верно ведь, мелкий? — он встаёт, собираясь уйти, может, собираясь найти себе другое занятие, хотя сейчас уже слишком поздно для тренировок. И вот оно снова, это ощущение отвергнутости, мелкий, эта пренебрежительная дерзость. И тогда Чонгук хватает его за руку, хватает, прежде, чем Юнги смог бы уйти слишком далеко и прежде чем он сам смог бы всё это хорошо обдумать, хватает и с силой переплетает их пальцы, притягивая Юнги ближе к себе, вставая, чтобы нависнуть над ним.       — Я не маленький, — бросает он довольно резко. Юнги моргает, его глаза на секунду расширяются, прежде чем снова бросить на него взгляд, полный вызова. Его шея окрашена румянцем. Их ладони быстро становятся липкими, но ни один из них не отпускает. Чонгук отворачивается первым, признавая поражение. Весь жар у него в груди — ничто перед лицом Юнги. — Я… не маленький.       — Я проиграл, потому что я не мог перестать думать о том, как ты целовал меня, — вся эта фраза заставляет Чонгука подавиться воздухом. Всё его тело охватывает напряжение. То, как Юнги говорит, полностью выдаёт все его чувства. Эти слова звучат резко, усугубляя внутреннее смятение, которое заставляет сердце Чонгука сжаиматься. Звучат так, будто его отчитывают. Он поднимает голову и снова встречается с взглядом Юнги. — Именно поэтому…       — Ты проиграл, потому что ты был медлителен и движения твоих ног были грязными, сонбэ, — вмешивается Чонгук, чувствуя себя немного уязвлённым. Юнги недоверчиво хмыкает, и их ладони стискиваются сильнее. — Может быть, если бы ты отдыхал, вместо того, чтобы каждый свободный час тренироваться, ты бы…       — Дело не в тренировках, — Юнги не повышает голоса, напротив, он становится ниже обычного, превращаясь в разозлённое и раздосадованное бормотание. Он пытается вырвать свою руку, но Чонгук не даёт ему сделать это. — Это из-за…       — … меня?       — Да, — сухо отрезает Юнги. Он пытается отстраниться, но они стоят в небольшом пространстве между их кроватями, тесно прижавшись друг к другу, всё ещё держась за руки. Чонгук шумно втягивает воздух, опуская плечи. — Ты… выбиваешь меня из колеи, — и Чонгук понимает это чувство. Это взаимно, ему хочется сказать, он также полностью теряется перед Юнги, перед тем, как он двигается, перед тем, какой он, перед запахом персика на его волосах. — Ты слишком… — Юнги, кажется, не находит слов, шмыгая носом, невольно поднимая обе их руки, чтобы почесать кончик своего носа. Костяшки Чонгука касаются его кожи. Горячее дыхание Юнги опаляет запястье. — Теперь ты можешь меня отпустить, наш разговор окончен.       И хотя Чонгук этого не желает, он отпускает его ладонь. Его боль уродливыми пятнами просачивается через кожу, пропитывая одежду. Юнги быстро отстраняется, и на секунду Чонгуку кажется, что тот не знает, что делать, и на секунду… Чонгук видит, как он борется с собой, чтобы больше ничего не сказать.       — Тебе нужно отдохнуть, сонбэ, — выдыхает он наконец, пока Юнги всё ещё нервозно мнётся рядом. — Скоро четвертьфинал.       Юнги только лишь слабо кивает, затем хлопает дверь ванной. Чонгук тотчас же прижимает руки к лицу, сдерживая беззвучный крик. “Это пиздец, это такой пиздец, хён”, печатает он Тэхёну, пока боль таранит его лоб. “Он знает”, приходит ему в ответ утверждение. Чонгук закрывает глаза, позволяя своему телу завалиться на матрас и перекатываясь на живот, натягивая на себя одеяло, чтобы спрятаться. Ужасно слышать, как Юнги наконец выходит из ванной, и убийственно слышать его приближающиеся шаги, осозновая, что они оборвутся шуршанием простыней на другой кровати, не его. Тело Чонгука начинает ныть от неподвижности, плечи — от напряжения.       — … Я не хочу разбивать тебе сердце, — тихий голос Юнги отчего-то его пугает. Чонгук вздыхает, прежде чем повернуться на своей кровати, оглянувшись через плечо.       — Ты не разбиваешь мне сердце, я не… это не так.       Ему снова протягивают руку. Юнги медленно моргает.       — Тогда мир, — произносит он. Я вру, ты разбиваешь мне сердце. Чонгук полностью переворачивается, протягивая руку на небольшое расстояние. Пальцы Юнги холодные.       — Мир, — бормочет Чонгук.       Мимолётно, но большой палец Юнги мягко потёрся о чонгукову кожу, и тот ощущает, как его руку стискивают сильнее, правда едва заметно. Затем Юнги прокашливается, окончательно отпуская его и пряча ладонь у себя под подушкой.       — … иди помойся, а то ты воняешь, как свиная отбивная.       И Чонгук знает, что это правда, но этот глупый комментарий всё равно заставляет его усмехнуться. Он садится, и одеяло спадает у него с плеч. Юнги пристально наблюдает за ним, пока он встаёт.       — Да, надо бы, а то вдруг ты захочешь меня съесть, — у него не было цели добиться того, чтобы Юнги покраснел, и он вовсе не собирался произносить эти слова вслух, они сами вырвались. Юнги слишком быстро отворачивается, очевидно смущённый, как и сам Чонгук, поэтому он поспешно запирает за собой дверь в ванную. Так держать, Чонгук.       (Когда он наконец выходит из ванной, Юнги уже спит. Он свернулся на кровати, тихо похрапывая, одна рука свисает с матраса, пальцы слегка согнуты. Чонгук укладывается, тяжело вздыхая, и выключает свет. После минуты угрюмой нерешительности он всё же протягивает руку, мягко касаясь ладони Юнги в промежутке между их кроватями. Юнги шевелится, но не просыпается. На этот раз его пальцы тёплые. На веки Чонгука наваливается усталость, и он думает о том, что нужно его отпустить, по крайней мере, он напоминает себе об этом прежде, чем заснуть. Однако погружение в сон очень похоже на влюблённость. По крайней мере, для Чонгука это происходит также быстро и также безрассудно, не отпуская чью-то руку во тьме, чувствуя, может, желая, возможно, чтобы кто-то не отпускал его руку в ответ.)