Шетти

Джимми говорит: «У тебя есть три пути. Первый — это пойти со мной, второй — попробовать отыскать новое место, но в одиночку, третий — пойти к чёрту». Я стою и смотрю на него. Вся загвоздка в том, что тот бар, куда Джимми пригласил меня после работы, по четвергам закрывается в девять. Угадайте, какой сегодня день. Мы успели пропустить по три стакана виски, а потом хозяин с большими руками, который всё косился на компанию девушек у окна, объявил, что все должны убраться. Девушки играли в беспокойную словесную игру, и крик, поначалу робкий, случайный, к нашему уходу стал невыносимым. Громадинами болтались руки хозяина. Мрачное и душное, но то по крайней мере было место. Теперь мы переминаемся с ноги на ногу на улице, и я вижу, что над нами собираются тучи. Джимми спрашивает: — Что ты выберешь? В любой другой день — пойти к чёрту. Но сейчас мой разум не принадлежит мне. Всё из-за болезни, которая зовётся плохим сном, потому что прошлой ночью мне приснилась Лилиан, Ли, моя сестра, сестрёнка, младшая, ураганно-бешеного склада девушка, которая три года назад упала с крыши под амфетамином и разбилась насмерть. Кто-то может сказать: «Подумаешь», но после похорон она мне снилась лишь однажды, и тут — привет, Лукас, сказала она, покачивая головой и не улыбаясь, стоя почему-то в шортах, что носила в пятнадцать, и глядя, глядя, глядя на меня не то с укором, не то с участием. Словно мало мне её глаз в рамке на комоде. — Позволь угадать, — говорю я, — куда ты зовёшь. — Да? — К эскортницам? — Предположим. Тебя что-то смущает? Ты дал обет целомудрия? Сверху смотрит эстакада, и я чувствую себя в ловушке. — Лукас, — с улыбкой говорит Джимми. Где-то разрывается гром. Небо и красное, и синее, и серое, и чёрное. — Чего перепугался, старик? — У нас нет других вариантов? — спрашиваю я. — Есть, я тебе их дал. Ищи новый бар, пока ливень обоссывает тебя с ног до головы. Джимми — сын одного из благотворителей нашего издательства. Он выучился, приехал откуда-то из Калифорнии, и мисс Стоукс — первый человек в «Джордан Паблишерс», стерва-чудачка, дрожащая за нас как за младенцев, — отдала ему кресло пиарщика, только когда давление стало невозможным. Джимми сказал, что хочет быть «поближе к книжкам», но, благодаря деньгам отца и врождённой скользкости, не ощущал большой потребности работать и проводил время с кем придётся: в среду — Роуз или Бет из креативного отдела, в пятницу — одна из эскорт-красавиц. Джимми решил, что последние прельстят и меня. Джимми решил, что мы лучшие друзья, раз выпиваем вместе. — Я лучше пойду домой, — говорю я. Вокруг бегут от грома люди. Я представляю, как возвращаюсь в свой кондоминиум, включаю свет и смотрю на туфли, чтобы их снять. Я представляю, как открываю холодильник и ничего не нахожу. Мне видится моя грязная ванная. Полы. Мой стол. На нём флакон с валиумом. Мои бутылки. это проблема дорогой братец Лилиан сказала это в моём сне. Я помнил эти слова целый утренний час, но потом они — пух — улетели, а затем — раз и вернулись, как только хозяин бара выставил нас за порог. Теперь предупреждающее выражение сестрёнки преследует меня. Конечно, я знаю причину её появления. Это позёрство — крутить в голове то, как вчера вечером я искал аспирин, а, как это всегда бывает, отыскал валиум, и в руках у меня был стакан, и мне думалось: если выпить разом десять, меня больше никогда ничего не будет волновать. Я подумал об этом, лёг спать, и мне приснилась сестра в шортах. Она качала головой и словно говорила: «Не надо». И такая недовольная гримаса. Спина целая, футболка не разорвана, нет пыли, рвоты, ночного треска, рыдающих друзей и медиков. Живая Лилиан. Ей хорошо — а я должен справляться. — До этого места долго идти? — спрашиваю я. На волосы мне падает капля. — Десять минут. — И там есть бар? — И там прекрасный бар. Я ненавижу то, как меняется мой голос, как дрожат руки и губы, как раздражается желудок. — Детка, это высший класс. Посмотришь и уйдёшь, — говорит Джимми. — Я буду слишком занят, чтобы держать тебя за ручку. Его волосы сбиваются в два чернявых рога. Я представляю, как иду домой, сажусь на диван, включаю телемагазин, и женщина в красном платье говорит: «Серьги — высший класс, без шуток. Я сама ношу такие же». Когда у меня бессонница, я не могу смотреть ничего кроме телемагазинов, а когда бессонницы нет, ко мне приходит Лилиан. — Я понимаю, что идея наглотаться дома седативными кажется тебе очень заманчивой, но умирать девственником — это преступление. Я вздрагиваю. По какой-то причине Джимми теперь пахнет ветром и грязной травой. Я говорю: —  Пошёл ты нахрен. На меня упало уже семь капель.

***

Двери лифта распахиваются, и к нам подходит женщина в синем платье-футляре. У неё нервное и красивое лицо. Когда она открывает рот, то сразу становится похожа на мертвеца: — Джеймс, здравствуй! Я думала, ты уже не появишься. — Грейс, — с нетерпением отзывается Джимми. Они жмут руки, деловые партнёры. Выходит, это — руководительница дорогих проституток. У них с Джимми общая цель, и они очень рады друг друга видеть. На вид Грейс лет тридцать, может быть, тридцать два: тёмные забранные волосы, длинные, стройные, но уставшие ноги, хороший маникюр и хорошие часы. На безымянном пальце — кольцо. — У нас всё в самом разгаре. Как зовут твоего друга? — Это Лукас, он тут впервые. Наконец-то согласился присоединиться. Мертвец оглядывает меня и улыбается. — Я здесь только ради бара, вы уж извините, — говорю я. — Не переживай, Грейс, он скромничает, — добавляет Джимми. — О, переживать не о чем. — Её светлые глаза блестят и ничего не выражают. — Если вы тут впервые, я могу показать, кто сегодня свободен. — Погоди-ка, сегодня все в сборе? — Джимми похож на мальчишку в магазине конфет. — Как ты на это смотришь, Лу? Я поворачиваюсь к лифту. Почему-то и бар меня больше не прельщает. — Только пришли! — говорит он, удерживая меня за рукав. — Ну, куда же ты? Я — воплощение тревоги. — Что значит «показать»? — спрашиваю я и убираю свою руку. — Ладно, ладно, успокойся. Мертвец с кольцом на безымянном пальце окидывает нас терпеливым взглядом. — Всё, без проблем, старик, договорились. Ты в бар, я по делам. — Вы очень интересный человек, — вдруг говорит Грейс. — Пойдёмте со мной, Лукас. — Меня на самом деле не интересует п… Отпусти, Джимми. Она идёт в тускло освещённые апартаменты дальше по коридору, и Джимми ведёт меня за ней. Впереди звучит танцевальная музыка, смеются люди. — Поздно пятиться, Скофилд. Хочешь, выпивкой угощу? — Хочу. — Я представляю свой липкий пол. Я вспоминаю: всего лишь десять таблеток. — Слишком много думаешь и тормозишь, а надо отдаться моменту. — О, замолчи. — Это же не казнь, а просто невинное маленькое развлечение, — говорит Джимми. Пока мы поднимались на лифте, мой лучший друг сказал, что это заведение работает почти легально. И занимает целых два этажа. Нам открывается первый — прямо-таки лаунж в W Hotel, столики из тёмного дерева, причудливого вида бокалы тут и там. На втором, сказал Джимми, находятся комнаты и всё застелено мягким ковролином. На дверях нет номеров, окна занавешены. Ничто не отвлекает от дела, чтобы одинокий корпоративный мальчик из Вест-Луп, едва стоящий на ногах после рабочего дня, мог погрузиться в настоящую тьму. Я осматриваюсь. В тревожно-красноватом свете — девушки, они повсюду, и, несмотря на то что людей в зале не очень много, вокруг стоит негромкий разговорный гул. Встреча на несколько часов обойдётся в четыреста долларов, сказал Джимми, ночь — в восемьсот. Если хочется провести время вне отеля, прайс умножается на два. Грейс окидывает зал мягким движением руки. Я вижу, как в нескольких футах от нас невероятной красоты девушка перекладывает дольку лайма из своего стакана в стакан мужчины, который сидит рядом с ней. Он смеётся. Брюнетка в тёмном закрытом платье проходит мимо, не обращая на нас никакого внимания. — Свободны те, кто сидит один или друг с другом, — говорит Грейс. — Приглашаю вас осмотреться. Я киваю на группу девушек у бара: — И те тоже? — Все, на кого падает ваш взгляд, — улыбается Грейс. — У вас есть второй этаж. Получается… — У всех девушек разные границы. Поговорите с ними и попробуйте узнать. — Она смотрит на меня как мать на глупого ребёнка. — Кто-то, как правило, более гибок, кто-то менее. — Или просто не прочитал мелкий шрифт. Рядом смеются, и я вздрагиваю, подумав, что меня услышали. Грейс продолжает улыбаться. Ты для них — ну типа член в костюме, сказал Джимми в лифте, понимаешь, полторы штуки — и можешь взять её хоть к себе домой. — Не переживайте. У нас всё прозрачно, — отвечает Грейс. Я смотрю на девушек. Кто-то с интересом глядит мне в ответ. — Значит, с ними можно поговорить? — Конечно. — О-кей. — Я пячусь. — Хорошо. Джимми шепчет: — Куда ты? — В бар. — Повремени, ну посмотри на них, неужели самому неинтересно? — Нет. — Только не уходи, детка, останься хотя бы на полчаса, ладно? — Я буду в баре. Он кивает. Я отхожу с колотящимся сердцем. Что-то ужасное мерещится мне в этом молчаливом представлении, которое устроила нам Грейс, в будничности её тона, в нормальности, на которую претендует почти легальное заведение. Неужели Джимми и в голову не приходит, что девушки, возможно, в шаге от ненависти ко всему мужскому роду? Я сажусь на барный стул шумнее, чем хотел. Я стараюсь не смотреть ни за стойку, ни по сторонам. Вокруг становится тихо. Все любуются Лукасом Скофилдом, который пришёл сюда за выпивкой, а теперь разглядывает свою обутую ногу. Надо отдаться моменту. Джимми — актёр, странствующий философ с золотыми карманами и искушенный мудак. Я наблюдаю, как он прохаживается перед девушками и всеми силами пытается казаться равнодушным, а сам ощупывает каждую глазами. У некоторых из них крайне удачная позиция, и если, например, та рыжая, одетая в восточный костюм, сейчас подставит Джимми подножку, то он скорее всего разобьёт себе нос, а то и раскрошит пару зубов о столешницу. Никто не будет этого ожидать. полторы штуки и хоть к себе домой дорогой братец Ухоженные, милые, естественные в своей театральности, прямо верх изящества и журнальная мечта. Каждую из них я мог бы по отдельности встретить в своём издательстве, больнице или пекарне и не обратить никакого внимания, но теперь вижу их тут, всех вместе, вижу, как Джимми к ним приценивается. Кто-то даже узнаёт его. Многие ли вымораживаются, подобно ему, или всем достаточно окинуть девушек взглядом, чтобы определиться? И сколько нужно брать, чтобы не переборщить? На одного — сколько? — две, три? Джимми опытен, а кто подскажет новичкам? Я ужасен. Он ужасен. Мой лучший друг болтает с парой блондинок, которые сидят вдвоём за небольшим столиком. На нём — их телефоны, разложенные карты Таро, полупустые бокалы. Забери их, дружище, забери и распишись. Я привстаю, чтобы выйти вон, но бармен за стойкой спрашивает меня: — Хотите чего-нибудь особенного, сэр? — Например? — Я оседаю. — Могу предложить мескаль с ананасом и имбирной настойкой. — Он натирает стакан белым полотенцем. — Наш сезонный хит. — С имбирной настойкой? — Или ром с гренадином… Или джин с шартрезом и пряностями…  Или… Бармен ставит стакан на стойку. Я чувствую, что у меня пересыхает в горле, и тянусь во внутренний карман за бумажником, чтобы сказать: «Ром». Рядом раздаётся чей-то вздох, и меня окутывает чужой аромат, отдающий не то лимоном, не то яблоком. — Я советую взять мескаль. Я встречаюсь с двумя любопытными глазами. Справа от меня сидит девушка в зелёном шёлковом платье. Её вьющиеся волосы едва достигают плеч. — Добрый вечер, — говорит она с неясным европейским акцентом. — Добрый вечер. — Мой голос звучит слабо, мне хочется откашляться. Я соскальзываю взглядом на её платье, стараясь за что-нибудь зацепиться, а она продолжает смотреть прямо и внимательно. — Я не люблю мескаль, но могу угостить им тебя. — Давайте. Если вам интересно, меня зовут Шетти. Я знаю, что это такое. Они садятся, заводят разговор и разводят мужчин на выпивку, а выручку делят с барменом, который не добавляет в их коктейли водку. Я знаю всё на свете, но Шетти смотрит на меня так просто, что всё вокруг кажется правдой и неправдой одновременно, и я, разволновавшись, говорю: — Что-то французское. — Да. — И это твоё настоящее имя? — Моё лучшее имя, sweetheart. — А что, есть ещё? — улыбаюсь я. — О, тысяча. Но я уже их забыла. Это диалог в любовном романе, пародия на знакомство. Я отвечаю: — Что ж, может, оно и к лучшему. Если бы забывать было так просто, я бы сейчас был суперменом. — А что вы хотели бы забыть? — Ты умрёшь со скуки, как только я начну рассказывать. — Ну, а вы попробуйте. — Шетти благодарит бармена и приподнимает свою рюмку. — Вы знали, что в Мексике мескаль пьют с червяком внутри? — Вот пример того, что я бы с удовольствием забыл. — Их выращивают специально. И это не какие-то слизни, а личинки бабочек. — Она подносит рюмку к губам, глядя на меня с серьёзной улыбкой, но не отпивает из неё. — Говорят, если такую съесть, то можно увидеть мёртвых людей и даже задать им пару вопросов. — Может, дело не в червяке, а в количестве выпитого? — Я делаю жест стаканом в её сторону. — Бутылка рома, и ко мне тоже кто только не приходит. — Кстати, мексиканцы-алкоголики — это типичный колониальный стереотип, — усмехается Шетти. — Ну ладно, ладно, — признаю я. — Я же про себя, а не про них. Мне на плечо опускается чья-то ладонь. — Старик! Мой лучший друг пришёл меня проведать. Рядом с ним — две любительницы Таро, очаровательные и веселящиеся. — Ты всё же не один? — спрашивает Джимми. Он наклоняется ко мне так близко, что я вдыхаю его одеколон, почти физически чувствую гладко выбритую щёку. — Девушка уже здесь сидела, — отвечаю я. — Понятно. Так и не скажешь по твоему перепуганному лицу, что ты любитель экзотики, детка. Теперь он смеётся, а я смотрю на свою собеседницу и её нетронутую рюмку. Я спрашиваю: — Какой экзотики? — Будь у твоей спутницы платье поуже, ты бы уже догадался. Его слова заставляют смутиться как блондинок, так и Шетти, но Джимми этого не замечает. Он хохочет: — Ох, блядь, и надо же было именно на котёнка напороться! Теперь ясно, почему ты на девчонок не взглянул — нахрена они, если у бара посиживает кто-то оригинальнее? Куда им до транса, да? братец — Ох, ты парень? — спрашиваю я у Шетти. Джимми смеётся во весь голос и обеими руками опирается на стойку, обращая на нас всеобщее внимание. Бармен смотрит без особого интереса и продолжает натирать стакан. Я мельком глаза вижу, как к нам поворачивается Грейс, и мне кажется, что она превратилась в чёрное чудовище. Блондинки, минуту назад такие радостные, хмурятся. На их лицах нечто вроде сожаления. — Нет, sweetheart. Я девушка, — отвечает Шетти, со спокойным презрением глядя на Джимми, который не может остановиться: — Конечно, ты девушка… Прости, дружище, я тебя подвёл… Инстинктивно потянуло, да? А говорил — не пойду! Молодец! Конечно, она — тоже девушка! Джимми смеётся. скофилд я видел спидозную собаку и она была похожа на тебя дорогой братец это проблема Шетти встаёт и уходит. — Лукас! дорогой братец