Шетти

В Чикаго пошёл дождь. Тучи — послушные — заволокли всё небо, не оставив городской луне ни шанса. Такси везёт меня прочь от почти легального апарт-отеля. Я стараюсь не смотреть на бородатого водителя в зеркале, а он таращится на меня с подозрением, потому что я неистово дёргаю руками и ногами с того момента как сел в машину. Должно быть, он думает, что я на него мастурбирую. Не волнуйся, sweetheart, не в моём ты вкусе, ведь мне больше по душе зелёный шёлк и яблочные духи. любитель экзотики Не знаю, отчего я злюсь больше: потому что пришёл в отель или потому что так позорно из него ушёл. В моём воображении то и дело всплывает Шетти, которая встаёт из-за барной стойки и скрывается в полутемноте. Член в костюме застигнут врасплох. sweetheart Я изо всех сил держусь, чтобы не ударить ногой по сиденью. SWEETHEART Я даже не знаю, почему я сбежал. Наверное, дело не в ужасе, который может овладеть некоторыми людьми, когда они вдруг понимают, что женщина перед ними когда-то брила щетину и просыпалась ночью от поллюции. В конце концов, после стольких лет работы в издательстве меня мало чем можно удивить. Даже моя мамочка говорит, что я зачерствел. Но когда по этажу отеля пронёсся громогласный хохот Джимми, маленького трикстера, неотличимого от топ-модели, с его зубами, сверкающими в свете низких ламп, с этими упавшими на лоб волосами и лицом, покрасневшим от восторга, вот тогда мне показалось, что Лилиан вылезает прямо из-под барной стойки и надвигается на меня. И мне больше ничего не оставалось, как опрокинуть стул и смыться. Сейчас я сижу в машине. У меня горит лицо. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки и разжимаются обратно. Только бы Джимми не начал размазывать по издательству сплетни, лишь бы не вывернул «невинное маленькое развлечение» в безумство, лишь бы обо мне снова не начали судачить. В противном случае придётся донести на него Стоукс, нашей стерве-чудачке. Линда, он на работе только лезет девочкам-художницам под юбку и пьёт кофе. Иногда одновременно. Жужжит телефон. Я смотрю на всплывшее сообщение и с минуту не могу понять ни слова. Лу, привет! Как ты? Не хочешь сегодня приехать? Фрэнки очень по тебе скучает. Конечно, это Эшли. В самое подходящее на свете время. Я печатаю, что буду у них через полчаса. Через мгновение на место осмысленного огонька, который зажигает во мне её мальчишка, опять встаёт Джимми, и не ударить себя по голове стоит мне великого усилия.

***

С двумя пакетами еды я возвращаюсь к озолотившемуся за ожидание водителю. Конечно, после бара — после борделя — в десятом часу — дорога только в 7-Eleven за яблочным соком. Мои ноги и руки постепенно перестают дёргаться, и таксист глядит на меня гораздо мягче. Он говорит: — Куда дальше, сэр? Я бормочу адрес. — На юг, значит? Я повторяю. — Вы там живёте? Какое тебе дело? Какое тебе дело? Может быть, живу. Может быть, я украл этот костюм, украл обувь и часы от Tudor, а деньги на еду одолжил у одинокой женщины у банковского автомата. Может быть, я не тот, кем кажусь. — Не я, но мой друг. — А, — его добрая улыбка, — понятно.

***

Я наведываюсь к Эшли впервые за последние три недели, хотя раньше мы виделись чуть ли не каждый день. Эшли — бывшая лучшая подруга моей сестры. как же ты умудрился? Она родилась в Рокфорде, как и мы с Лилиан, а дружить они начали ещё в начальной школе. Скромная девочка и девочка-ураган. В двадцать Эшли вышла замуж и уехала в Чикаго, а Лилиан осталась дома с нашей мамочкой. Преданность Эшли была бесконечной: она продолжала приезжать к нам на праздники, даже когда наркотики перестали быть для сестры баловством и её жизнь стала любимым городским скандалом, настоящим праздником для соседей. Я видел, как они уходили в комнату Лилиан после ужина, и оттуда доносился чей-то убеждающий шёпот, а потом — хриплый смех, восклицания. Мама собирала тарелки. В день, когда Лилиан упала с крыши, мы с Эшли походили скорее на привидения, чем на людей. Похороны нас сблизили: я злился на мать, для которой пристойность церемонии оказалась важнее дочери, но сошёлся со странноватой девушкой, когда-то очень дорогой моей сестре. Сначала мы сдержанно беседовали, вспоминая всё подряд, а в конце того дня сидели на кровати Лилиан, и я протягивал ей стакан с бурбоном, пока она, уже пьяная, плакала, закрыв руками лицо. Плакала и повторяла, что не может поверить, хотя сестре в её тогдашнем состоянии только и оставалось, что умереть. С тех пор мама отмечает День Благодарения одна, а мы дружим, и я исправно захожу в гости. Её сын Фрэнсис, или Фрэнки, или «воробушек», как Эшли его называет, растёт на удивление смышлёным и самостоятельным парнем, хотя на его лице уже начинает проявляться то меланхоличное, отстранённое выражение, перешедшее в наследство от матери. Взгляд пятилетнего Фрэнки тускнеет, а уголки губ уже тянутся книзу, ведь Эшли не спускает с него глаз, даже когда он просто выходит на крыльцо, а о том, чтобы перейти дорогу и сходить к соседскому мальчишке, не может быть и речи. Я знаю: после смерти Лилиан и ухода мужа, худшее, что может с ней произойти, — это если «воробушек» исчезнет из её жизни так же, как исчезли они. Ещё раньше, когда Фрэнки было три, мне пришлось стать свидетелем ужасного инцидента: мальчишка, пытаясь дотянуться до рыжей спины старика Роджера, грохнулся вместе со стулом на пол. Треск. Испуг. Мы с Эшли переглянулись и замерли, ожидая истерики, но он просто встал и пошёл за испуганным котом в спальню. Я улыбаюсь, вспоминая его недовольное, но полное решимости лицо. Тогда я снова посмотрел на Эшли, но в глазах её увидел не гордость, а ужас, нарастающий с каждой секундой. Через мгновение она схватила сына на руки и спросила, не ушибся ли он, и тут Фрэнки от души разрыдался, потому что Роджер уже успел спрятаться под кровать. Я привязан к этому странному семейству, но не был у них почти месяц. Я чувствую, что Эшли догадывается о моих бутылках и пластинках валиума, и ей — в который раз — очень страшно. Её муж ушёл от них к восемнадцатилетней продавщице мороженого, которую повстречал в торговом центре, а Лукас Скофилд скоро откинет копыта перед улыбчивой женщиной из телемагазина. Ну, как тут не распереживаешься? Проблема в том, что я не Фрэнсис и могу уйти куда пожелаю. Чем чаще она пишет, звонит и приглашает «зависнуть за телеком», тем реже я у них появляюсь, труся и надеясь, что всё решится как-нибудь само собой. Но Эшли, её руки, которые заваривают мне чай и поправляют воротник, нахмуренные брови, вопросы — все они всегда начеку.

***

— Ну и ну, откуда ты такой? Она оглядывает меня с ног до головы. Я стою на пороге с пакетами. — Ты с работы? — Да. — От тебя алкоголем разит, — скороговоркой бросает она, втаскивая меня в дом. — А это что? — Прямо-таки разит. — Я протягиваю ей пакеты. — Возьми-ка. — Лукас! В ту же секунду мне в живот ударяется лицо Фрэнки. — Привет, парень. — Я кладу руку ему на волосы. — Соскучился? — Да, — бормочет он в пиджак и стискивает меня крепче. — Привет. Фрэнки поднимает голову: — Я уже сам могу читать «Кота в шляпе». — Ни за что не верю. — Ну, с маминой помощью, — смущается он. — Мама сказала, что скоро купит мне «Лягуша и Квака». — О, я знаю, что «Лягуш и Квак» гораздо сложнее. — Нам учительница в школе показывала картинки. — «Бежать за списком» не было в моём списке! — грозно говорит Эшли из кухни, и Фрэнки улыбается. Потом он дёргает меня за руку: — Я тебе что-то покажу… Через прихожую и долгую гостиную мы проходим к столу, на котором разбросаны игрушки. Эшли бросает на меня короткий взгляд, убирает молоко в холодильник и как бы невзначай роняет: — Выглядишь, честно говоря… — Ага, — перебиваю я и говорю Фрэнки: — Надо бы убраться на столе, пацан. Когда он сгребает своих тигров и уносится в детскую на второй этаж, Эшли подходит и проводит по моему плечу рукой: — Что-нибудь случилось? — Нет. Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Слушай, если ты напился или у тебя похмелье, я могу постелить тебе у нас. — Да никто не напился. Просто мы выпили после работы. — Опять с Джимми? — Да. — Ты же в тот раз сказал, что терпеть его не можешь? — Эшли глядит на мой костюм. — А ты реально не чувствуешь, как от тебя пахнет? — А ты мне жена? — Вдруг наши глаза встречаются, и у меня сжимается сердце. Знала бы Эшли, где я сидел ещё час назад. — Эш. — Ты голодный? — Да, умоляю, накорми меня чем-нибудь. — Замётано. — Извини, хорошо? — Хорошо, извиню. — Она с улыбкой закатывает глаза и уходит за сыном.

***

— Я хотела открыть бутылочку вина, но ты с этим и без меня справился, поэтому будем кофе, — говорит Эшли, возясь с кофейником. Она выглядит почти красивой в своём растянутом свитере, и я, притихнув, на неё засматриваюсь. — Что ещё скажешь? Молчание. — Лу? — Что? — Я моргаю. — Что скажу? — Задумался? — Она кладёт мне сахар. — Не хочешь всё-таки переночевать у нас? — Я выпью кофе и поеду домой. Мне завтра на работу. На мгновение глаза Эшли тускнеют. Она поджимает губы: — Хорошо. Но если передумаешь — горячая вода у нас есть. Нет, нет. Посмотри на меня, Эшли, посмотри, во что я превратился. Она подходит и ставит передо мной чашку кофе с сэндвичем. На лестнице слышится чей-то торопливый топот. Я оборачиваюсь и вижу, как на кухню спускается Фрэнки с листком в руках. — Смотри! Воробушек кладет бумагу на стол. На листке красуется Роджер, нарисованный удивительно неправильно. — Но почему пятна фиолетовые? — Потому что он упал в тазик с красками, — отвечает он, серьёзно глядя на рисунок. — Видишь? Хвост вообще чёрный. — Да. — Я провожу пальцем по кошачьим усам. — Бедный, бедный кот. — Он еле выбрался, — говорит мальчишка и поворачивается к Эшли, которая стоит и смотрит на нас, облокотившись на кухонный островок. — Ты можешь купить мне рамочку, мам? — Ещё одну? — Эшли хмурится: Фрэнки не показал ей рисунок, но рамочку попросил. Наверное, подумал, что в творческих делах мать ни черта не смыслит, зато поможет обеспечить их материально. — Не купишь? — Конечно, мой хороший. Ты руки помыл, как я тебя попросила? — Спасибо! Нет, не помыл. — И он, состроив мне гримасу, убегает в ванную.

***

Я просыпаюсь и обнаруживаю себя в холодной гостиной. Повсюду выключен свет. Я приподнимаюсь на локтях и чувствую, как с меня сползает плед. Обувь стоит рядом, а пиджак куда-то пропал, хотя я совершенно не помню, как разделся и раздевался ли вообще. Дует. Сквозь тишину я различаю звук льющейся воды. Шумит душ. Мне бы тоже не мешало сходить в душ. Кто-то стучит по лестнице, спускаясь ко мне. Это, наверно, Фрэнки бежит показать мне рисунок. Я свешиваю ноги и у у у парни посмотрите ка замираю: светлый прямоугольник окна перекрывает чья-то фигура. На ней шорты, футболка, я различаю убранные в хвост волосы. Фигура делает ко мне шаг и говорит: — Родители знают? — Что знают? — шепчу я. В эту секунду стук с лестницы становится НЕВЫНОСИМЫМ, я поворачиваю голову и вижу, что на меня стремглав несётся человек с вытянутыми руками. Я зажмуриваюсь. Меня хватают за воротник и сильно трясут: — Чем вы там занимались, подлец?

***

— Лукас! — Её рука тормошит моё плечо. — Проснись! а ну отвечай сейчас же — Господи, ну и дурак! — Её голос вот-вот сорвётся на слёзы. — Лу! дегенерат подлец Я просыпаюсь и хватаю её за руку. — Ай! — вскрикивает Эшли. — Лу, ты что?! — Что? — Чего кричал? — Я уснул? — Да! Заснул прямо тут, в гостиной, и я решила не… — Она осторожно, словно боясь, убирает из моей руки свою. — Не будить. А ты начал кричать! Так громко, что я услышала из душевой наверху, Лу! Она дрожит. Я пытаюсь припомнить свой сон, но он — тёмный, без причины жестокий — уплывает от меня всё дальше, пока его место занимает боль в голове. — Тебе снилась Лилиан? — Не знаю, — говорю я. — Не помню. — А кто такая Шетти? — Что ты говоришь? — разозлившись, выпаливаю я, отстраняю Эшли от себя и вдруг с ужасом осознаю услышанное. — Кто? Эшли молчит. Её губы подёргиваются. — Кто это — Шетти? — говорит она. — Я… — Дегенерат. — Не знаю. — Это ведь чьё-то имя? лучшее имя Её обыкновенно печальное выражение сменяется заинтересованным и даже раздражённым. Теперь моя очередь бояться: сердце в груди разгоняется до невозможности, и я даже не отдаю себе отчёт почему. — Погоди, не кричи, разве Фрэнки не спит? — Лукас, — говорит она, подходя совсем близко. — Скажи, кто это? Я молчу. Воспалённые глаза Эшли впиваются мне в лицо. Я говорю: — Шетти — трансдевушка, которую я встретил в борделе. — Транс… Девушка? О, она явно не этого ожидала. Надо отдаться моменту.