Шетти

Кажется, это первый раз, когда я сбегаю от Эшли не потому, что боюсь остаться с ней слишком надолго, и не потому, что мне с ней скучно. Обычно либо так, либо эдак. Но я больше не могу дёргаться, не могу делиться мерзостями, не могу прояснять, в чём дело. Это не была бы жалоба из разряда «Джимми — дебил, а моя начальница — сука», это было бы нечто такое, чего я не смог бы объяснить и чего Эшли никогда не поняла бы. Во всяком случае, она и не старалась.

***

— Трансдевушка? Она выглядит почти смешной: её глаза так и хотят перебраться на лоб. Эшли никогда не была особенно загадочной личностью, но в эту минуту её душа и разум открыты мне полностью, будто стоят за тонким стеклышком. — Как бы… Мужчина? — Кто его знает. — Я пожимаю плечами. Мне вдруг становится невыносимо, истерически весело. — Может быть, похожий на женщину, симпатичный мужчина. — Симпатичный? — Очень. Эшли видит или, по крайней мере, чувствует, что я смеюсь над ней, но в её глазах нет ни капли обиды. Она старается привести мысли в порядок, и я вижу, как ей овладевает глубокое смущение. Дорогая, в дураках сейчас только один из нас, и это не ты. — Я не знала, Лу. — Не знала чего? Нервы у меня расстроены, и я изо всех сил кусаю себе щеки и губы, чтобы не расхохотаться ей прямо в лицо. — Я думала… — Эшли не договаривает. В воздухе пахнет кислым. Конечно, теперь для неё всё встаёт на свои места, ведь самая интимная вещь, виденная ей по отношению к себе, — это неловкие объятия при прощании. Вот и ответ на вопрос, отчего прошло уже три года, а Лукас Скофилд так и не догадался сделать ей предложение. Вот почему он почти не касается её. Вот почему никогда не остаётся на ночь. Зачем я молчу? Зачем подыгрываю? Эшли ни о чём больше не спрашивает. Я знаю: бедняжке и прежде казалось, что я голубой, но она всегда гнала эту мысль подальше. Как мне её жаль! Я смотрю на электронные часы у телевизора и вижу, что циферки давно перешагнули за полночь. Так поздно? Как вышло, что уже так поздно? — А почему ты был в борделе? подлец — Меня пригласил Джимми. — Я говорю очень спокойно. — Сказал, что это такое невинное маленькое развлечение, а потом хозяйка начала показывать нам всех девушек, что там работают. — И много их было? — Достаточно. — Циничный голосок вот-вот подведёт меня. — Но я подумал, что меня сейчас стошнит, и пошёл к бару. Там ко мне и подсела Шетти. — Она к тебе подсела? Ты её не заказывал? — Эш, это прошлый век, — улыбаюсь я. — Теперь ты не отличишь такое место от обычного бара. Все просто мило разговаривают, а потом уходят под ручку вдвоём. Эшли сжимает кулаки и смотрит на меня не то с надеждой, не то с разочарованием. — Конечно, я не за сексом туда шёл, но мне хотелось нажраться до тошноты, знаешь, до полусмерти, лишь бы домой не идти. Нажраться в необычном месте. Я подумал… Я не знаю. Мне что-то не по себе последнее время. Вчера ещё приснилась Лилиан, чёрт бы её побрал. И сегодня, как видишь. — О, — выдыхает она. — А мне почему-то перестала сниться. — Я подумал, что, в конце концов, лучше туда, чем обратно в квартиру, в кровать. Но когда мы пришли… — тише продолжаю я. — Их главная похожа на ожившую мумию. Она так… так посмотрела на меня. — Лу… — Все посмотрели на меня как на дерьмо, как будто шлюха — это я, а не они. Как будто это я делаю что-то неправильное. А я ни к кому не прикоснулся. Это Джимми ходил и высматривал, а я ушёл, но когда ко мне села эта… Шетти, то все сразу закачали головами, и Джимми начал орать на весь бар, какой я любитель экзотики, и он так, блядь, орал, так орал, что каждый, блядь, глухой, должно быть, слышал, как он о… — Тише, тише, — бормочет она, гладя мои плечи. — Всё нормально. — Ну да! — Я почти кричу. — «Всё нормально»? А кто я теперь, по-твоему? Голубой, да? Голубой? — Лу, тебе надо домой. — Давно надо! — с досадой говорю я. — Я и сам знаю, что надо, и сам собирался, но только ты стоишь, всё спрашиваешь и не даёшь мне… Я не договариваю, потому что Эшли вдруг припечатывается к моим губам своими, да так быстро, что мы оба едва не звеним зубами. Секунды две я стою обездвиженный, а затем, когда она дотрагивается до ширинки моих штанов, отталкиваю её: — Да что с тобой?! Она прижимает пальцы к губам и шепчет: — Лу, я люблю тебя. — Нет, Эш, это ты зря, — говорю я, с волнением вытирая губы. — Чёрт подери, Эшли. Чёрт. Чёрт подери.

***

Да, она даже не старалась понять. Бедная Эшли. Должно быть, для женщины, выросшей в Рокфорде со всеми его протестантскими и католическими общинами, гомосексуализм всё равно что тяжёлый диагноз. Или я остаюсь натуралом, если это трансдевушка? В голове снова всплывает наш «поцелуй», и меня передёргивает. Не отдался моменту. Теперь мне хочется навсегда уснуть на твёрдом вонючем сиденье такси, и чтобы спокойное лицо чёрной женщины за рулём везло меня вперёд, всё дальше вперёд, по блестящим в лунном свете улицам, а затем всё дальше от города, и чтобы не было больше ни Джимми, ни Стоукс, ни Эшли, ни проституток, а было только глубокое, тихое, нежное, ласковое «ничего»… Иногда мне кажется, что «ничего» — это гораздо лучше, чем «всё» или вообще чем «что-то» или «кто-то». Никогда не знаешь, кто этот «кто-то». Никогда не знаешь, когда тебя обманут. — Эй, босс… — Я не босс. Спокойные глаза скучно меня оглядывают и вздыхают: — Ты и не представился, buddy. Приехали. Я поднимаю голову и улыбаюсь. Такая дряхлая, дрянная машинка посреди дорогих кондо и широких светящихся окон. Если бы у машин были швейцары, они бы прогнали эту бурчащую мотором старушку в шею и были бы правы. Ей здесь не место, и уж тем более здесь не место мне, поэтому я впиваюсь глазами в вонючую дверь и заношу ногу на тротуар. Я ухожу, ухожу, я должен уйти… — Куда собрался, босс? Пауза. — Я всё понимаю, но ты должен мне заплатить, даже если ты в дрова. Я оставляю на запятнанном сиденье деньги и хлопаю дверью. Забыться, уснуть, спрятаться.

***

Нет, конечно, забытьё и сон — это разные вещи. Я как будто давно уже не сплю, а только забываюсь. Встаю очень рано и лежу в постели, глядя в тусклый потолок, а потолок глядит на меня в ответ. Когда так происходит, мне кажется, будто мою кровать сейчас поднимут египетские рабы, поднимут и выбросят в окно. Но этим утром мои глаза раскрываются чётко под рокот будильника. Уже восемь? Конечно, восемь. Я приподнимаюсь, и пыль, осевшая на душе за ночь, взлетает ввысь от торопливого движения. Мне вспоминается второй ночной сон: сначала смутно, потом смелее — настоящий домашний кошмар, взлом с ограблением там, где должны покоиться уютные воспоминания.

***

Я иду по улице Рокфорда и прохожу мимо центральной библиотеки, которая разлеглась на левом берегу реки Рок. Мне в глаза светит солнце, под сандалиями хрустят первые пожухлые листочки. Я хочу повернуть за угол и пойти к реке, но меня чуть не сбивают с ног мальчишки, которые несутся куда-то сломя голову. Я говорю: — Эй! Мальчишки останавливаются и хватают меня за руки и ноги. Солнце в последний раз вспыхивает и пропадает. Вот я уже стою дома и слышу топот ботинок снаружи, хохот мальчишек за дверью. Дневной свет от окна освещает моего отца. Он стоит передо мной и легонько покачивается в воздухе. Штаны — чуть влево, штаны — чуть вправо. Ну, что молчишь? Нечего сказать? У меня получается дёрнуться в сторону, и мельком глаза я вижу, что отец дёргается тоже. — Дегенерат! перестань Комната погружается в мрак, я слышу, как кричит девушка. Откуда она мне знакома? Перед глазами мелькают цветастые обои, падает в яму мебель, кровать, мои стулья, плакаты, книги, журналы, пустые банки Dr Pepper, даже мои сандалии, мой шкаф, и окно, но я не помню, почему всё вдруг упало, почему-то ничего не помню и не понимаю. Пока я лежу на полу, в комнату заходит мама. Она смотрит на меня, ни говоря ни слова, потом смотрит на отца, потом закрывает дверь. И комната начинает закручиваться, и закручиваться, и закручиваться…

***

Я смотрю, как вода в раковине, закручиваясь, исчезает в сливной дыре. Подставляю ладонь под воду — холодно.

***

Издательство распахивает двери, и я вплываю в него с неясным ощущением, будто этот день не будет драться, а лишь с сожалением погладит меня по голове. Я не могу объяснить, откуда оно взялось, могу только скользить по холодному полу, здороваясь с людьми направо и налево. Благодушное отстранение. Оно не вяжется с тем, что я, кажется, погиб уже в двух снах, но всё равно сжимает мне сердце и заставляет его чуточку улыбнуться. Я поднимаюсь на редакторский этаж и тут же замечаю Келли. Келли — моя помощница, девушка очень красивая, но навязчивая, слезливая и шумная. Когда она впервые ко мне прибежала, я ужаснулся тому, сколько суеты человек может внести в отдел одним своим появлением, а приглядевшись, сразу взял её на должность младшего редактора. Теперь держу её поближе и всегда выбиваю ей оплату сверхурочных в благодарность за невообразимую расторопность, честность и отличную память, порой сердясь, но не слишком: Келли — маленький маячок в мире бесконечных совещаний и дедлайнов, и лишь благодаря ей я всегда с точностью знаю, на кого и почему мне сейчас следует орать. Сейчас же, задержав на ней взгляд, я немедленно попадаю в зону риска, и вот она уже встаёт и подходит ко мне: — Доброе утро, мистер Скофилд! — Доброе утро. Рассказывай, что у нас опять случилось. — Как спалось? Это кошмар, — говорит она, едва переводя дух и передавая мне папку с распечатками, перетянутую почему-то жёлтой резинкой, — типография прислала сигнальный экземпляр по Гонзалесу, и там поплыли все шрифты в четвёртой главе. А ещё Беннет увидела обложку в рассылке и написала, что оранжевый цвет абсолютно не подходит эстетике книги. — Чего? — Я даже останавливаюсь, и Келли чуть в меня не врезается. — Но на прошлой неделе возражений не было. — Да! Я уже на пути к художникам, как видите. — Арт-директора не трогать! Я сейчас ей сам позвоню, попробую её переубедить. Я подхожу к кабинету и касаюсь дверной ручки. Келли говорит: — О, и ещё мисс Стоукс просила вам передать, что она вас ждёт. Вы знаете, она так на меня посмотрела, что я вообще не могла пошевелиться, едва рот открыла… Вы пойдёте? У вас есть догадки, что ей нужно? — Ни хрена себе, Линда сюда приходила? — Да. — Лично? — Да! — И сказала мне зайти? — Да, к ней зайти! Она сказала: «Пусть мистер Скофилд…» — Злилась? — Нет… Нет, наверное, не знаю. Скорее волновалась. Передала, что настоятельно просит вас к ней заглянуть. — Боже мой, — говорю я и достаю телефон из кармана. Келли стоит рядом и то краснеет, то бледнеет, а перед моими глазами красуется: Скофилд, в десять на рабочем месте тебя нет. Но загляни, как придёшь. У меня новости. Келли почтительно не заглядывает мне за руку, хотя очень хочет. Она говорит: — Ну, что она написала? — Пишет, что у неё новости. — Новости! Утром! — А когда же ещё? — Это конец. Когда так было, что мисс Стоукс появлялась тут сама? — Перестань. Мой младший редактор всегда переживает за меня, как никто другой, но я знаю, что она совершенно так же переживала бы и за раздавленного дождевого червяка. — Может быть, ей не с кем попить кофе, — миролюбиво улыбаюсь я, пряча телефонную тревогу. — Не переживай. — Спасибо, конечно, только не держите меня за дуру. Знаете, какие глаза у меня были, когда она пришла? — Думаю, огромные. — Вот именно.

***

Всё же Келли права: новости? Что нового может сказать мне суровая мисс Стоукс? Мы с Линдой знакомы вот уж пятый год: она покровительствовала мне с самого выпуска по рекомендации одного хорошего человека, которому ещё в колледже я понравился тем, что умел заканчивать с бухлом, чтобы вовремя приняться за работу. Стоукс ему доверилась, однако невзлюбила меня сразу же. С самого утра она важно водила новоприбывшего меня по отделам редакции и говорила: эти отвечают за это, эти за то. Я молчком ходил следом, сжимая в руках папку-планшет, и делал вид, что усиленно запоминаю. Сам же следил за краешками бесчисленных чёрных юбок. Виновные в бесстыдстве — раннее поступление, одержимость курсом «Литература Среднего Запада», диплом бакалавра, сотни литров кофе перед финальными экзаменами, магистратура, семинар номер восемьдесят четыре и вымученная диссертация. Единственные объятия, тогда доступные мне и по времени, и по деньгам, были объятия учебников. А старое издательство «Джордан Паблишерс» оказалось рассадником таких же вчерашних выпускниц, каким был я. В двадцать три пилось гораздо меньше. Тогда я казался энергичным и наглым. Но веселился недолго: педантку Стоукс, для которой «Джордан» всегда был священнее храма, взбесило моё поведение. Спустя пару месяцев кто-то из HR-отдела донёс ей на меня: мол, у Скофилда интрижки со всей бухгалтерией и половиной пиарщиц. К тогдашнему сожалению, это была ложь, но Линда, слышавшая про скандалы с Хёрдом и Леттерманом, решила не испытывать судьбу. Два месяца — и мой первый вызов на ковёр: Личные отношения — за стенами издательства. Ты что, Скофилд, газет не читаешь? Посмотри, что стало с Hewlett-Packard год назад. Я не позволю утопить нас в исках о «враждебной среде», тебе ясно? Злой и пристыженный, выходя от мисс Стоукс в тот день, я решил на время отложить беседы о Джейн Остин с девочками из маркетинга и как следует приняться за работу. И принялся. Работал честно, не забывая вести последовательную отчётность обо всем, чему учился и что замечал. Через месяц Линда вызвала меня вновь. …Ты с ума сошёл отговаривать моих авторов!.. …Чёрт тебя дери… …Что значит «это никто уже не купит»?.. …Мне звонил его агент, и он сказал, что ты им сказал, что критики новую книгу просто уничтожат!.. О, любительница «старой школы», знала бы ты, сколько всего ещё я мог им сказать. Но в тот день я сделал глубокий вдох и положил перед Стоукс другую рукопись, которую мне днём ранее прислал один недоучка из Бостона. Я прочёл её за ночь. История о цифровом вирусе, лишавшем людей сна, показалась мне восхитительной, но я говорю «недоучка», потому что до сих пор помню, как спотыкался о плохую речь и порой излишнюю фантастичность. Я предложил Линде прочитать рукопись и, прежде чем она в гневе взвилась на меня, сказал, что напишу заявление, если она посчитает её дерьмом. А если нет, то она простит мне выгнанного мистера «Шедевр», семейные саги которого устарели ещё в прошлом столетии, и займётся моим бостонцем. Не помню, блефовал я тогда или нет (всё же был полустажёр на съёмной квартире), но моя нарочитая дерзость сработала. Старушка Стоукс была не прочь от меня избавиться и, поплевавшись, согласилась. Называйте это начитанностью или предпринимательским чутьём, но бостонца пустили в приличном тираже, и он выстрелил, объятый кучей поклонников на Реддите. Я подумал: за этим стоит будущее. За интернет-творчеством стоит будущее. Бостонец стал моим постоянным автором, и с мистикой работать мне полюбилось. Конечно, покупали её гораздо лучше, чем писали. Рукописи про экзорцистов и разлагающихся мертвецов слали все кому не лень — девушки с кислотными волосами, запойные учителя английского, матери-одиночки, выпускники-максималисты и даже санитары. Но я терпел и пахал, обожая издательство, и, хотя у Стоукс и не исчезли проблемы с доверием, ко мне она стала прислушиваться. Зарывшись в тоску самотёка, я вдруг находил то, что было оригинально и жутко, а она, убедившись, что автор — звезда Тамблера, пропускала рукопись в печать. Спустя несколько лет, пару кризисов и с десяток стрельнувших монстров, я влез в ряды ведущих редакторов. Авторы задышали свободнее, а Линда и не думала сопротивляться. Наши перепалки сошли на нет, и только их лёгкий, смутный отблеск порой лениво всплывал на совещаниях. Мы не мешали друг другу, каждый занимался своим делом, и потому то, что она лично искала меня в моей зловещей литературной обители, написала мне странное сообщение и даже снизошла до Келли, было, конечно, непросто представить.