Шетти

— Ну, заходи же быстрее, — бросает Линда, шагая к своему столу. Она на меня не смотрит. — Что стоишь как истукан? Я чувствую запах сигарет, и мне сжимает желудок. В горле пощипывает срочное желание выпить, но я прячу его и перехожу порог. — Почему тебя нет на месте вовремя? Стоукс, в отличие от Эшли, очень тяжело прочесть: никогда точно не знаешь, почему она злится. Дело, конечно, не в пустяковом опоздании на двадцать минут. Я вижу, что она старается зацепиться за что-нибудь, лишь бы не дать чему-то, что уже её душит, прорваться наружу. Её щёки бледны, пальцы перебирают бумагу. — Что случилось? — спрашиваю я, зная, что Линда промолчит. И она молчит. Молчит долго, упорно, не разжимая белых губ и не глядя на меня. Если бы я не знал эту женщину, то предположил бы, что она напугана, но суровый дух Линды никогда ничего не страшился. — Ты… — Её губы не шевелятся. Дорогое скользкое платье замёрзло. — Садись. Сердце падает, пока я с видимой невозмутимостью подхожу к дубовому столу. В голове носятся трусливые мысли, и одна звучит чуть отчётливей остальных: меня не за что увольнять, я хороший мальчик. Мне даже становится противно. Подожди, Линда, а если бы и было за что? Разве ты бы так побледнела? — Ты ещё ничего не знаешь, Скофилд? — Нет. — И никто, похоже, не знает, кроме меня. И хорошо, и пусть. — Она садится. — Переполоха я нигде не заметила. Так вот почему ты приковыляла к Келли сама. Что-то разнюхать, конечно. Но что? — Переполоха из-за?.. Маленькая пауза. — А ты с мистером Карсоном не был особо близок, да? — С Крисом? Крутой редактор и сведущий мужик, но тот ещё кокаиновый выскочка, и я знаю, что ты неровно к нему дышишь, дорогая, и все в издательстве это знают. Она цедит: — Ага. С мистером Карсоном. С мистером Женатый-Мужчина, хотя все в издательстве знают, что тебе плевать. — Нет, не был. — Тогда слёз лить не будешь, наверное? — спрашивает Линда. — Его этой ночью сбила машина. Умер почти сразу, ещё до приезда скорой. В её словах нарочитая сухость: я знаю, и все в издательстве знают, что это она будет лить слёзы, а не я. Я смотрю, как у неё трясутся пальцы. В молчании проходит минута. Стоукс, наплевав на то, разгадал я её или нет, глядит в большое окно. — Кристофер был хороший парень, толковый. Всех авторов тащил, как мог. Она переводит взгляд на меня: — Не то, что я, да, Скофилд? — Может быть, мне лучше уйти? Поговорим позже, когда вы оправитесь. — Да стой, стой, — говорит она и придвигает кресло к столу. — Надеюсь, ты не думаешь, что я пригласила тебя поскорбеть. Человеческие чувства тебе часто претят, я знаю. Я ничего не отвечаю и сажусь обратно. Я прощу ей этот маленький укол, что-то неопределённое в моей душе подсказывает простить. Какой бы стервой Стоукс ни была, в эту минуту она — женщина, кое-кого потерявшая, и сидеть перед надоедливым редактором, который младше неё на двадцать лет и, конечно, в жизни ещё пороха не нюхал, — наверняка последнее, чего ей сейчас хочется. Тогда зачем я, зачем? Почему бы ей просто не поплакать в гордом одиночестве? Так ведь решают проблемы все эти взрослые женщины, у которых за плечами два развода и карьера, зубами вырванная у злых корпоративных мужчин? Так? Мы молчим. — Мы подписали большой проект. Его проект. — Она переводит дыхание. — И дело без Криса… без Кристофера… будет просто стоять, понимаешь? Нужна замена, Скофилд, и нужна очень срочно. Я понимаю, что всё это очень горько, что полчаса назад мне в трубку рыдала его жена, — Линда сцепляет свои острые желтоватые зубки, — но всё издательство будет носить траур по самому себе, если за немца тут же кто-нибудь не возьмётся. Это очень большие деньги. Я… — Что за немец и что от меня требуется? Стоукс смотрит мрачно, недовольная тем, что её перебили. — Я ведь ещё не сказала, что заменой станешь ты, ковбой. — Иисус, — шепчу я. — А зачем выудили сюда? Я жду бури, но буря в смущении опускает глаза: — Я хотела упрячь кого-то из других редакторов понормальнее, но Стивен уехал, а Лиззи по уши в своих любовных романах, поэтому даже если возьмётся, то будет работать на износ, а мне это не надо. Нужен кто-то адекватный и знающий. — Она вздыхает. — Ты со своими ужасами и плачущей овечкой тоже никуда не годишься, но начинал у меня и всё же чего-то понимаешь, так что… Я вижу, как тяжело ей даются последние, почти похожие на комплимент слова, и внутренне сочувствую от всей души. — Ты ещё помнишь, как вести нормальные книги? А вы? — Помню, мисс Стоукс. — Не маргинальное чтиво про компьютерный вирус, не новелла про паука-убийцу — нормальные книги? Помнишь? — Конечно. — В общем, — выдыхает Линда, — Кристофер месяц назад тайком договорился с агентом Леона Сенкеля на покупку прав и т… — С Сенкелем? С нобелевским? — Не перебивай меня. Он уже подыскивал переводчиков, когда удосужился сказать мне. Можешь себе представить эту наглость? Глаза на выкате, шея красная: ты должна, мол, согласиться, ты же его читала, ты и про Нобеля знаешь! Я говорю: ты можешь понять своей головой, каких бешеных денег стоит твой франкфуртский гений? Сказал, что это нечто совершенно особенное, что всё обязательно окупится, а не поверить Крису, сам понимаешь, сложно. Всегда выищет что-нибудь непохожее, новенькое, но то всё наше, родное, понимаешь? А здесь — немец! Да, Кристофер был ищейкой что надо, но всю карьеру, насколько я помню, построил на хорошей «американщине» про юристов и гетто, и потому мне с трудом верится в то, что он отстаивал перед Стоукс чей-то чисто германский талант. Она угадывает мои мысли. — Не веришь, да? По лицу вижу, что не веришь. — Линда дёргает ящик стола так, что мне становится его жаль, и бросает перед собой стопку скреплённых бумаг. Я наклоняюсь: договор. — Заключили за неделю перед аварией. Приехал этот очкарик и агент его… Улыбаются, молчат, а у самих в глазах: «Сколько дадите? Сколько дадите, леди? Нам вот вчера звонили из „Альфы“, и от вас до них двадцать минут езды». На последних словах её голос срывается. Шумное, модное, невообразимым образом держащееся на плаву издательство «Альфа» — наша общая головная боль. Мне хочется ударить по столу, но я продолжаю слушать Линду молча, не выдавая ни раздражения, ни сочувствия. — Я, конечно, не хочу сказать, что Сенкель — дерьмовый писатель, — продолжает она. — Будь он графоманом, я бы не послушала Криса, ты же понимаешь. А он благоговел перед этими выскочками как школьница, начитавшаяся Коэльо… Но только Сенкель — не Коэльо. Он сложен, но не искусственно сложен, а по-настоящему. Его не отбросишь в сторону как мейнстримное фуфло, понимаешь? Они с агентом думают, что сделали нам одолжение этим договором, и они правда сделали. — Они знают о Крисе? — Я ещё не звонила. — Позвоните. — Я сажусь прямее. — Нужно дать им понять, что ничего не меняется. Но если не захотят работать с кем-то другим? Как им показался Крис? — Я не спрашивала у Сенкеля за бутылочкой пива, Скофилд, влюблён ли он в моего редактора. Ты бы ревновала. — Если поворотят от тебя нос, это будет нарушением уже с их стороны, — произносит она, тыча острым ногтем в бумагу. — Здесь нет имени «Кристофер Карсон», здесь написано «издательская компания „Джордан Паблишерс“». Её глаза темнеют. — Наши обязательства мы выполним и запустим этого европейского искателя в продажу. — А если всё-таки откажутся? — Я тянусь к договору. — Какая неустойка? — Большая. — Ну да… Ведь перевод будет… — бормочу я, листая страницы. Перед глазами случайно мелькает какое-то шестизначное число, и я всматриваюсь в него повнимательнее. — Потрясающе. Она молчит, не зная, как реагировать на моё панибратство. — А номинировали его за какую? — спрашиваю я. — Ну, ты же знаешь, какие у шведов формулировки. Было бы что-то вроде «за исключительную способность к горькой иронии», или ещё какое-нибудь дерьмо. Я издаю смешок, и Линда тоже неохотно улыбается. — Значит, не откажутся. — Не должны. — Моё мнение вас, конечно, не интересует? — Не то чтобы очень. Ты хочешь сказать, что отказываешься? — Нет. — Пауза. — Думаю, что нет, мисс Стоукс. С одной стороны, я готов реветь от радости в эту минуту: в кои-то веки меня ждёт не домохозяйка, со скуки выблевавшая роман о нежном вампире, а серьёзная и даже, кажется, опасная работа. Неважно, курируешь ты Кинга или копаешься в самотёке, — раз попробовав работать со свежим, живым творчеством, с настоящими самородками, ты уже не избавишься от изъедающей душу тоски по ним. Не избавишься, даже имея под рукой пару-тройку «плачущих овечек», и поэтому просьбе Линды я рад как ребёнок. С другой же, я как ребёнок трушу. — А британцы уже его купили, да? — спрашиваю я. — Купили. — И перевели? — Да. — Чем же ему не понравилось? — «Лондонская нотка» в стиле, что бы это, господи, ни значило. — Линда с раздражением вскидывает руку. — Он сказал, что для успеха в Америке нам нужен свой перевод, и теперь мы платим за него по второму кругу! — Понятно. — Я кладу договор на стол. — Что по деньгам? — Пять тысяч за срочность, как стимул, — отрезает она. — И ещё пять, когда перевод первой книги будет у меня в руках. Мне перехватывает дыхание, но я и бровью не повожу. Десять тысяч. И это в наше-то время, когда у каждого второго — электронная книга вместо бумажной, а «Borders» с треском схлопнулись два месяца назад. Похоже, с этим немцем она реально влипла. — Это очень щедро, мисс Стоукс. Спасибо. — Ага, пожалуйста. И, ради всего святого, купи себе наконец нормальный галстук, ты же с завтрашнего дня работаешь с европейской элитой.

***

Между первым «БОЖЕ МОЙ» Келли и её уходящим, чуть грустным «до свидания, мистер Скофилд, хорошего вам вечера» проходит добрых семь часов, и от долгого сидения у меня начинает ныть задница. Я отталкиваюсь от своего стола, отъезжая назад, и запрокидываю голову к потолку. Как, как она там сказала? Франкфуртский гений? Я улыбаюсь. Воистину, когда работаешь с книгами, рано или поздно начинаешь говорить как одна из них. Бедная мисс Стоукс! Я плохой человек, раз позволяю себе радоваться в такое время, но мысли в голове могут и не носить траур. Беготня за моей дверью утихает, и я понимаю, что отдел опустел. Покойся с миром, Кристофер. Ты прожил достойную, трудолюбивую жизнь, в которой был не только кокаин, но и жена, детишки, добрая собака. Конечно, ты отбросил их, и тебя можно понять: таким толковым головам в мире быстро становится скучно. Можно понять и наркотики. Можно понять и странное увлечение Линдой: на лице её ещё сияет остаток той прошлой красоты, что была у неё задолго до прозвища «сука» и узких платьев ниже колена. Про то, как умна эта женщина, и говорить не приходится. Я могу тебя понять, Кристофер, но мне тяжело и горько осознавать, что ты погиб на финишной прямой к своему спасению. Захотел найти себя в отпуске, и поехал в него один, и ослепил кровоточащий нос удручённой немецкой прозой, и понёсся к Линде, как окрылённый парусник, а как она откажет, когда так влюблена в тебя? Видел бы ты, Крис, как дрожали её губы утром, как дёргались пальцы, но ты уже не увидишь, потому что вчерашним вечером тебя с хрустом снёс один летящий «шевроле», и всё, что ты надумал, что переосмыслил, что спало в тебе и вдруг проснулось, умерло вместе с тобой. Покойся с миром, Кристофер, а я продолжу замысловатое немецкое дельце в память о тебе. Продолжу, продолжу, продолжу… А сколько ещё дела! Сколько… В дверь раздаётся нетерпеливый стук, и я вздрагиваю. Глаза бросаются к наручным часам: доходит шесть часов. Я смотрю на окна позади и вижу, что Чикаго уже окутан сумерками. — Кто там? Келли? — Реально? — Дверь толкают, в проёме возникает силуэт. — Детка, ты что, ещё тут?

***

— Пошёл прочь, — говорю я, привставая. — Иди нахуй, Джимми, какого чёрта тебе надо? Смеётся. Опять смеётся, подлец, опять смеётся надо мной. Я ощущаю, как во мне снова поднимается едва-едва затихшая ярость, выплывает наружу с таким трудом проглоченный гнев. sweetheart? sweetheart? инстинктивно потянуло, да? sweetheart? и надо же было именно на котёнка напороться я девушка — Хватит, Лу, перестань, — со смехом произносит Джимми. — Ты злишься? Я простил тебе твой маленький побег. — Уходи, Джимми. Иди куда хочешь и продолжай разносить сплетни по издательству. — Да какие сплетни, детка, больно ты мне нужен. — Джимми улыбается. — Задело то, как я хихикал? Если да, то всё было по делу. — Прекрати ржать! — Я в бешенстве бью по столу. — Ненавижу тебя, твой смех и твоих шлюх. Мне наплевать, кем ты меня считаешь, наплевать, говорил ты кому-то или нет, это ты затащил меня в чёртов бордель, и ты знал, что там будет Шетти, поэтому катись отсюда к чёрту. — Ты опозорился, потому что сбежал, а не оттого, что я смеялся. — Он тянется к вазе с конфетами. — Надо же, среди девчонок первый раз, и уже такой успех, да? — Уйди. — Не кричи, детка, сядь. — Уйди! — Ладно! Да, про котёнка я знал, но она ж сама к тебе подсела! — Зачем ты сюда пришёл? — Я… — Улыбка слетает с его лица. — Я не знаю. Мне так жаль Криса, ты бы знал. Я падаю обратно в кресло. — Я знаю, что Стоукс запрягла тебя подчищать за ним. И на кой чёрт его понесло к немцам? Я подумал, что он шутит, когда он сказал про Франкфурт. Тоска смертная. — Тоска смертная — вести такую жизнь, как у тебя, и называть её «невинным развлечением», — говорю я и закрываю ладонью глаза. Джимми не отвечает. Когда я снова взглядываю на него из-под опущенной руки, он уже сидит напротив и в беспокойстве теребит конфетную обёртку. — Помню, как мы уничтожили вдвоём бутылку водки за вечер… В том огромном клубе через две улицы, где Роуз праздновала день рождения, ты помнишь? — Нет. — Зря. Крис сказал, что не собирается блевать, потому что жена ругается за испорченные рубашки, — говорит Джимми. — Всё равно весь облевался потом. — Я не знал, что вы были так близки. — Ещё бы! Человек узнаётся по тому, как пьёт и как относится к девочкам… Или к мальчикам… Ладно, молчу! Кабинет накрывает тишина. Мы с Джимми, притаившись, слушаем, как за окном гудит пробка. В коридоре возится уборщик. — Я узнал его, и он был хорошим человеком. Давай напьёмся. Я усмехаюсь: — Это-то его и убило. — Давай напьёмся, я сказал. — Он привстаёт со стула и глядит на меня во все глаза. — Крис оставил тебе кучу работы, а мне — кучу воспоминаний, и поэтому мы должны почтить его память. — Как сентиментально, Джимми. — Тебе что, вообще не жаль его? Вообще? Был и был? — Может быть. Стоукс сегодня сказала, что мне претят человеческие чувства. — Ты типа как Спок из «Стартрека»? — Помолчи! Дай мне наконец подумать. Кто-то в коридоре с грохотом роняет ведро. Мы с Джимми снова затихаем и слушаем улицу.