Шетти

— Господи. — Я еле успеваю схватиться за выступ в стене впереди. Ещё один рывок. В белоснежный унитаз выливаются последние остатки выпитого. — Господи, помоги мне... родители знают? И ещё рывок, и ещё, и так до тех пор, пока мои дорогущие Hugo Boss не впечатываются в кафель туалета. Я падаю на колени и с трудом удерживаюсь от того, чтобы опустить голову на ободок унитаза. Мне плохо, мне очень плохо, почему же я снова выгляжу как пьяная скотина? Мысли танцуют друг с другом, сходятся как закадычные подружки и разбегаются в ссоре, а в ушах звоном отдаётся чей-то огромный голос. кабалье в клубных туалетах они явно считают это невероятно смешным Я облизываю мокрые губы и прикрываю глаза. Джимми не пришлось долго уговаривать меня: пара минут молчания, несколько «давай, не ломайся», и я у барной стойки в первых рядах. Танцпол, похожий на монструозный космический корабль, неон, электро-хаус и бесконечный Канье Уэст. На осмысленную, посвященную Крису пьянку это безумие было похоже ровно до тех пор, пока мой лучший друг не залез на стол в VIP-ложе, размахивая пачкой двадцаток. Я вспоминаю, как он сыпал купюрами на головы и платья девушек навеселе, танцевавших там неподалёку, и как они кричали и пытались их поймать. конечно, снова не закусывал, снова строил из себя декадента Днём ты смеёшься над слабаком Крисом, Скофилд, а ночью? Разве ночью ты лучше него? Я впадаю в забытье.

***

— Да-а! Это мы ещё посмотрим! В туалет влетают люди, и грохот выуживает меня из жидкого варева, которое мешают египетские рабы, уже почти готовые поднять и отнести хозяина домой. Я слышу, как захлопывается дверь. — Марк у вас часто бывает. Говорит, ценник космический! Зачем-то включают воду. Вошедшие говорят гулко, но неразборчиво, до меня доносится только натужный смех и несколько фраз: — Мы тебя проводили, чисто по-джентльменски, в правильное место. — О, как остроумно! Я впервые в жизни слышу эту шутку. В этом восклицании звучит нотка дружелюбия, но у меня почему-то начинает колотиться сердце. Хохочут. — Ну постой с нами, что тебе, жалко? — А чё так дорого? Вы ещё и жонглируете? — Мне кажется, ты её уже заебал своими вопросами. — А у тебя самой сколько за ночь? Я не разбираю ответа, но после него, несмотря на тусклое синее освещение, которое так и тянет меня обратно к рабам, осознаю, почему вдруг так разволновался: я различаю два мужских голоса и только один женский. Я точно знаю, что сейчас нахожусь в мужском туалете. — Типа вы тут просто расслабляетесь? Или в серую подрабатываете? Мне нужно выйти из кабинки, но я не понимаю, куда пропала ручка. Она, похоже, слилась с дверцей. Я ощущаю, как нарастает паника. — Блядь, да за что такие бабки-то? — Ты кажешься такой высокой. Это каблуки? Или типа… Ну, ты понимаешь. —  Да нормальный у неё рост. — Блядь, тысяча баксов? Блядь, у меня тоже есть член! — Давайте без лишних прикосновений, вы же не долбоёбы, ребята. — А что, у вас и охрана имеется? — Да, как раз от таких, как вы. — Вот сейчас обидно было. Мне хочется разрыдаться от того, что я никак не могу найти ручку. Я её просто не вижу. Женский голос мягко увещевает мужские. — Боюсь, так не получится. Но Марк наверняка подскажет вам адрес: приходите, закажите выпить, поболтайте с кем-нибудь. Что-то говорят.  — Нет, так не получится. Говорят — ещё тише. — Нет, не получится. — А-а! — вопит мужской голос. — Бля, ты что, угораешь? У тебя реально баллончик с собой? Я разворачиваюсь и выношу дверь ногой. Она ударяется о соседнюю кабинку, но я не слышу ни звука. На секунду мне даже кажется, что мир вокруг застыл: ни смеха, ни ругательств, только ясный гул отдаётся где-то в ушах. Кабалье берёт высокую ноту. — Охуеть! Я придерживаю стену рукой, чтобы она на меня не упала, и вглядываюсь в силуэты у раковин. Поначалу мутные, облитые сумрачной синевой ламп, они вырисовываются всё яснее, всё чётче. Я вижу двух Джимми. Первый Джимми ростом пониже, с длинными, убранными в хвост волосами, в одной рубашке, с цепочкой на шее, он смотрит на меня, чуть приоткрыв рот и улыбаясь. Второй Джимми — побольше, на нём дорогой костюм-тройка, а лицо практически ничего не выражает, он только хмурит брови. Руки второго Джимми скрещены на груди. Между ними стоит девушка в брюках и свободной блузке. Одной рукой она придерживает накинутый на плечи пиджак, в котором могли бы поместиться ещё два человека, другую прячет в сумочке. Её загораживает первый Джимми, поэтому я не могу различить её лица, но со всей отчётливостью вижу, что это, слава богу, не Джимми номер три. — Э-э, парни, — удаётся мне из себя выдавить. — Бля, парень, тебе вызвать такси? — говорит первый Джимми. — Или лучше скорую? — Почему девушка в мужском туалете? — А почему ты весь в блевотине? — говорит второй Джимми. — Не твоего ума дело. Девушка делает шаг к двери, но первый Джимми преграждает ей путь. Он говорит: — Ну погоди, стой. Не убегай от нас. — Вы лучше человеку помогите, — отвечает она. — А ты ещё не сказала, как тебя зовут. — Первый Джимми касается её руки в сумочке и улыбается. — Да ладно, убери, что ты прямо как в клетке. Прости нас. Я протискиваюсь между ним и девушкой. Я говорю: — Мне надо помыть руки. — Чел, от тебя воняет! — Детка! — Входная дверь открывается. — Ой, простите! Чуть вас не задел. В отражении зеркала я вижу, что в туалет только что зашёл ещё один Джимми. Где мои рабы, таблетки, где мой телемагазин? Ради чего я всё это бросил? — Гарри, вау, ты тоже тут, — смеётся Джимми. — Здравствуйте, леди... О, котёнок! Лу, детка, ты как там, в порядке? Ты видишь, кто тут с ребятами стоит? Я прижимаю мокрые руки к глазам, закрываю их, открываю снова. Через зеркало на меня смотрит Шетти. Мне кажется, что я сейчас упаду в обморок. — А что вы тут с котёнком делаете, парни? — спрашивает Джимми у Джимми. Джимми переглядываются, второй Джимми с громким выдохом говорит: «Блядь». Он говорит: «Ладно, похуй уже» и, толкнув меня плечом, выходит за дверь, пока первый Джимми провожает его взглядом. Первый Джимми приподнимает руку Шетти, прижимает её к своим губам и подмигивает ей, а потом выходит за своим большим близнецом. По какой-то причине оба игнорируют Джимми номер три. Кажется, это обстоятельство его немного задевает, потому что он выскакивает за ними следом, крича: — Гарри, блядь!

***

Я слышу, как где-то сверху шумит вентиляция, — настолько в туалете тихо. Вместо Кабалье теперь играет инструментальная музыка, трагическое фортепиано. — Вот сука, — шепчет Шетти. Несмотря на то, что каждый поворот может стоить мне рывка к унитазу, я медленно оборачиваюсь в её сторону. Её чуть ли не трясёт от злости. Шетти снова опускает руку в сумку и достаёт оттуда влажные салфетки, и на секунду мне удаётся увидеть металлический отблеск, он выдаёт себя и бряцающим звуком. — Ты бы правда их пшикнула? — спрашиваю я. — Да. — А потом бы они тебе голову проломили, — говорю я. На меня с потолка падает баночка Dr Pepper, и я что есть сил сжимаю в руках край раковины. — Так. — Возьми-ка салфетки. — Пиджаку уже ничего не поможет. Спасибо. — Я беру у неё одну салфетку, пахнущую свежим огурцом, и принимаюсь вытирать лацканы. Мои пальцы — это чужие пальцы, украденные у человека, который умер и вот-вот окоченеет, настолько они не слушаются. В этот момент мне на ум почему-то приходит франкфуртская ярмарка. — Я как Крис. — Давай я отведу тебя к Джимми. — Блядь, только не Джимми. — Я выбрасываю салфетку и хочу равнодушно развернуться и уйти, но снова хватаюсь за раковину: до смерти страшно упасть. Я спрашиваю, чтобы Шетти ничего не заметила: — А ты хорошо с ним знакома? — Не так хорошо, как ты можешь подумать. Поделишься, чем таким вы закинулись помимо алкашки? — Ничем, просто паршивый денёк выдался. Да что ты ко мне пристала? Иди, пожалуйста, тебе вообще в другую дверь. Меня пронзает такое чувство, будто я что-то забыл и обязательно должен припомнить. Я сую руку во внутренний карман и осматриваю потрёпанный красный покетбук, на котором написано: Леон Сенкель. Я восклицаю: — Не потерял! Это книжка Криса. Мы с Шетти встречаемся взглядами. Мне хочется плакать. Я говорю: — Крис умер, и это его книжка. Теперь я за Криса. — Да ты не в себе, родной. Глаза у Шетти зелёные и чёрные одновременно. До меня вновь доносится запах ветра и речной травы, точно такой же, каким вчера несло от Джимми, но я не выдержу, если он опять сюда зайдёт. Я поворачиваюсь к двери, и она распахивается, чтобы ударить меня прямо по лбу, и последнее, что я ощущаю, пока синий неон над раковиной потухает и туалет распадается на части, — это её сухие прохладные руки, которые пытаются подхватить меня за плечи. — Ой! Детка, прости! — слышу я.